опиум для никого

Безумие. Оголенное, невыносимое — скапливается на кончиках пальцев, требуя взорваться, закончиться в своих ощущениях, уничтожить себя, фейерверками от саднящего наслаждения взрываясь. Безумие. Чистой воды безумие. Отвратительная глупость. Глупая пошлость. — Нет, — все так же меланхолично, как бы и в любой другой ситуации, тянет Ангел и задумчиво ведёт пальцами вдоль оголенной шеи, — не отводи взгляд. Ты сам на это согласился. — Я… передумал? — выдыхает Аки, наблюдая за его действиями в сковывающей судороге напряжения. Ангел тихо смеется, сверкнув своими обычно тусклыми глазами. — Это я должен ответить?.. Разве не ты должен лучше всех знать о собственных желаниях? Говорит так, будто сам ничего не предлагал, лениво слова растягивая в своей характерной манере, и в любой другой момент Аки бы почувствовал укол раздражения. — Расслабься. Я делаю это для тебя, потому что хочу, — шелест его тихого, мягкого голоса в тишине, наполненной звуками сорванного дыхания. — Аки? — Ну? — они встречаются взглядами, и мужчина замечает, как дрогнули чужие губы — которых он, отвратительно, никогда не сможет коснуться. Неважно, какие они — мягкие, покусанные, сухие или влажные, теплые или холодные, ему так нужно, прямо сейчас, до беспамятства нужно просто их коснуться. Глубоко зарытое внутри чувство сожаления вновь облепляет холодными пальцами низ живота, оставляя мерзкий привкус горечи на языке. — Я позабочусь о тебе, — Аки видит, как в темноте худая рука Ангела тянется к нему, замирая в считанных миллиметрах от его волос, сейчас распущенных, свободно лицо обрамляющих. — Только смотри на меня. Мне это тоже нравится. Воздух между ними точно наэлектризован, и каждое мгновение пропитано странной, ненужной и оттого вдвойне глупой похотью, и это вообще невозможно, хотя действительно происходит. В однушке Ангела темно: плотно задвинуты шторы, ночной сырой воздух слабо шевелит занавески, донося с улицы совершенно неважные, посторонние звуки. Глупо. Так, черт возьми, глупо и до остервенения правильно сейчас. И чем дольше Аки смотрит на обнаженное худое тело напарника, напрочь забывая о его природе или только это и держа в голове, тем сильнее ему хочется вцепиться пальцами, тем отчаяннее ему хочется коснуться, тем безумнее хочется сказать… Ангел опускается на холодную простынь, в метре от него, с огоньком слабого любопытства и ещё чего-то тщательно и будто бы трусливо укрытого в таких непривычно сверкающих сейчас глазах. — Не думай сейчас ни о чем, — просит он напоследок, вдруг привычно тихим, спокойным голосом и с такой непривычно мягкой интонацией, как будто действительно ласка скользит в его голосе. — Ни о Макиме, ни о Дэнджи и Пауэр, ни о прошлом, ни о будущем. Обещай. — Обещаю, — произносит Хаякава без опасений — весь его мир сейчас крутится вокруг Ангела, вокруг одного этого момента и желания, вращаясь подобно спирали и сворачиваясь в одну точку, назойливо маячившую перед глазами. — Это… необычно для меня, — признается демон, кажется, испытывая что-то наподобие неловкости или только притворяясь. — Так… странно?.. Он уже делает это, произнося последние слова на хриплом выдохе, и Аки смотрит, не может не смотреть, завороженно, чувствует, как ненужное, лишнее возбуждение сковывает в тиски низ живота, вытесняя прочь остатки тревоги, раздражение и напряжение, накопленные за день, побуждая его продолжать принимать участие в этом театре Абсурда. Ангел вздыхает, проходясь пальцами по своей груди. — Я делаю все правильно? — он смотрит на него, приоткрывая один глаз, и его рука одновременно со словами касается груди. Ангел прикусывает губу, вздрагивает всем телом от неожиданности. — Все не так плохо, если представить, что это ты касаешься меня. — Не надо, — ломаным голосом выдавливает Аки, словно чувствуя все возрастающее возбуждение наэлектризованными кончиками пальцев. Ангел качает головой, вновь смыкая веки и продолжая одаривать ласками свое тело. Он делает это медленно, словно боится устать. Его ресницы трогательно трепещут, расслабленные белоснежные крылья, кажущиеся в свете луны едва ли не хрустальными, мелко дрожат. Он какое-то время ерзает, словно ему стало неудобно сидеть, и Аки едва сдерживает порыв прижать его лицо к своей груди, зарывшись лицом в мягкие волосы. Это излишне. — Я, наверное, могу представить так много сейчас, — почти так же лениво, как и обычно, тянет Ангел, и рука, даже не дрогнув, опускает вниз. — Вообще я не испытываю потребности в этом. Когда одно твое касание способно убить, мало кто будет думать о том, чтобы заниматься любовью. Заниматься любовью? Прозвучало безумно отвратительно. На лицо Хаякавы невольно проступает улыбка, которую, впрочем, тут же будто ветром сдувает, стоит первому несдержанному стону сорваться с чуть приоткрытых губ, и, о Боги, он не думал, что это будет так трогательно, так невинно и так завораживающе. Он хочет поддаться порыву и произнести что-то поощряющее, рассказать, какой он прекрасный сейчас, словно самый настоящий ангел, но рот издает лишь удивленный полустон-полувыдох. — Я бы хотел, чтобы это был ты, кажется, — шепчет Ангел, ускоряя движения рукой. — Это все, о чем я могу сейчас думать. — Перестань, — хрипит Аки, не в силах оторвать глаз от такого желанного и такого недоступного тела, мелко дрожащего и изгибающегося в метре от него. Запретный плод, яблоко, сорванное Евой. Ангел-демон прекрасен. Худой, даже тощий — до изнеможения, с кожей, будто натянутой на скелет, хрупкий лишь на вид, с такой большой, устрашающей силой внутри. И этот розовый кварц в обрамлении рыжеватых пушистых ресниц, тень от которых падает на бледные щеки. Острые колени и плечи, тонкие пальцы и талия — всё недоступное, недостижимое, мучительно прекрасное и необходимое. Неправильная красота. Губительная красота. Самый желанный яд. — Эй, — Ангел не открывает глаза, но замирает вдруг, дрожащую ладонь убирая. — Ты смотришь? — Это слишком, — пытается прийти в себя мужчина. Его руки дрожат, когда касаются молнии на брюках — невыносимо, болезненно, терпеть больше нет сил. Какой же бред. Ангел распахивает веки и улыбается нежно. — Я хочу быть ближе к тебе. Очень хочу. Жаль, что все, что я смогу тебе дать — это смерть. — Жаль, — Аки старается дышать ровнее и глубже. — Не раздевайся, — вдруг просит напарник и поднимается. Его движения скованы волнами накатывающего возбуждения, тело трясется от напряжения — но на губах все ещё танцует светлая, почти блаженная улыбка. — Я же обещал, что позабочусь о тебе. Аки наблюдает, как медленно и изящно Ангел натягивает перчатки на маленькие ладони, как берет со старого трельяжа тонкий ремешок и подходит к застывшему в нелепой позе Хаякаве. — Я бы хотел увидеть тебя без одежды, но тогда я не смогу сделать то, что собирался, — шепчет он так расслабленно, что Аки передается его уверенность в том, что никому из них ничего не грозит. Он точно сошел с ума, если решил довериться Ангелу. — Наверное, я буду говорить странные вещи, — улыбается напарник, прежде чем коснуться чужих запястий. — Что хочу мороженое, например. Или леденец. Или тебя. Наверное, в этот момент Аки окончательно расслабляется, отпуская себя в свободное плавание в это томное марево смешавшихся отчаяния и похоти. Он позволяет себе улыбнуться — мягко, тихо — и касается пальцев, облаченных в кожу. — Я куплю тебе мороженое. И леденец, если хочешь. — А что насчёт последнего пункта? — Ничего не могу обещать. — Сейчас мне очень хочется запустить в тебя дротик. — Мы не на рабочем месте. — Меня это должно остановить? Нервные смешки, горячее дыхание, смятые простыни. Ангел с очаровательным трепетом и осторожностью связывает его руки и просит его поднять их и не опускать до самого конца. Просит дать обещание. И Аки обещает, томимый желанием и ещё чем-то громоздким, неозвученным, так и маневрирующим в мизерном, опасно мизерном пространстве между ними. — Не прикасайся, — спокойно напоминает Ангел, сохраняя поразительную невозмутимость, прежде чем оседлать его. Опасно близко. Запредельно близко — то, что они сейчас делают, все равно что бег по острию ножа, ходьба по канату. Аки со свистом втягивает воздух сквозь плотно сведённые челюсти, потому что Ангел явно там, где не должен быть, потому что прекрасное бледное тело его прижимается к нему почти опасно вплотную, потому что иногда Ангел всхлипывает мучительно жалобно, ощупывая его руками везде, где только есть одежда, недвусмысленно трётся о его пах. Невыносимо тяжело ловить каждый его вздох, чувствовать каждое его движение, ощущать все эти непрямые, такие жалкие прикосновения, но возбуждение вопреки чувственной составляющей накаляет его нервы до предела. — Не хочу мороженое, не хочу леденцов, — сглатывая, почти скулит Ангел, двигается интенсивнее и дышит все тяжелее и тяжелее, и Хаякаве хочется взвыть от этой картины. Руки демона с нажимом проходятся по его груди, скрытой тканью, и когда Аки спрашивает, что же он хочет, с губ Ангела срывается лишь задушенный стон. Безумие. Оголенное, невыносимое — скапливается на кончиках пальцев, требуя взорваться, закончиться в своих ощущениях, уничтожить себя, фейерверками от саднящего наслаждения взрываясь. Безумие. Чистой воды безумие.

* * *

— Ты мог бы удовлетворить себя по-нормальному, — почти отстранённо говорит Ангел, в своей ленивой, меланхоличной манере растягивая слова. — Я более чем удовлетворен, — коротко отвечает мужчина, зарываясь пальцами во влажные после душа волосы. Удовольствие, накрывшее его, было таким головокружительным, что ему даже не хотелось выкурить сигарету — пока. — Что насчет тебя? Что ты… думаешь? Ангел отрывает голову от подушки и непривычно серьёзно и внимательно смотрит на него. — Я соврал, когда сказал, что не хочу мороженое… — Я знаю. Ангел фыркает, и улыбка ещё какие-то считанные мгновения украшает его лицо, прежде чем её сменяет безразличная гримаса. — Я хочу, чтобы ты остался. Останешься? — Кошмары? — с тщательно спрятанным на корке языка сочувствием спрашивает Аки, так, что его голос кажется деревянным. — Нет, — Ангел садится, потягиваясь. Он снова выглядит знакомо по-домашнему: в шортах, растянутой майке и с этой идиотской, но милой, наверное, дулькой на голове. — Кошмары будут мучить тебя. Ты слишком правильный. И у тебя слишком доброе сердце. Аки молчит, устремив задумчивый взгляд куда-то в сторону. Слишком доброе сердце? — К чему клонишь? — Одна только мысль о физической близости с демоном тебе отвратительна, разве нет? — Ангел склоняет голову, и в его глазах сверкает лукавство. — Но в последнее время тебе приходится преодолевать барьер за барьером. Сначала полудемон, — он загибает первый палец, — потом изверги. И ведь каждого из них направила к тебе Макима. Как думаешь, зачем ей это? — Ты что-то знаешь? — с ноткой сдерживаемой досады спрашивает Аки, впиваясь бесцветным взглядом в его лицо. — Самому интересно, почему так сложилось. Разве не про тебя ходил слух, что ты ненавидишь демонов сильнее, чем кто-либо в Общественной Безопасности? — Так и есть, — Аки поднимается, избегая встречи с его любопытствующим взглядом. Он почему-то вдруг почувствовал себя бесконечно измотанным. — Я понял… Просто Пауэр и Дэнджи — твоя семья, верно? — Ангел зачем-то расправляет крылья и вновь складывает. — Да, вроде того, — пожимает плечами Аки. Он чувствует, что Ангел ждёт что-то от него. Ждёт, что он скажет что-то о них. Но мог ли он что-то сказать? Сейчас? Как же это все до умопомрачения иронично. Аки Хаякава, охотник на демонов, связан извергом для удовлетворения собственных же почти что животных потребностей. — У тебя холодный пол, — вместо того, что нужно было сказать, Аки произносит именно это. — Не ходи босиком. И Ангел посылает ему короткую улыбку, прежде чем обуть комнатные тапочки. — Ты голоден? — спрашивает Аки, натягивая перчатки и, повинуясь привычке, касается его мягких волос. — Нет, — пожимает плечами Ангел. — А ты? — Хочу пить.

* * *

За окном начинает светать, и мягкий серо-голубоватый свет уже заливает кухню, наполняя пространство атмосферой предопределенности. — То, что ты сказал мне в кафе, — Аки задумчиво чешет подбородок, потом глотает горьковатую жидкость. — Это может значить, что мы не все знаем о Бензопиле. — Малец не имеет к этому отношение, ведь так?.. — говорит Ангел, методично помешивая ложкой давно остывший чай — такой слабый, что при одном взгляде на него хочется пустить слезу. Он объяснил это издевательство тем, что ещё собирался поспать. — Здесь что-то глубже. Ведь все демонические сущности, включая меня, боятся этого звука. — Если бы у Бензопилы была такая сила, — неуверенно начинает Аки, переводя плавающий от усталости взгляд на его не менее сонное лицо, — Макима должна была об этом знать. — Она и знает, — пожимает плечами Ангел, отпивая свой ужасный холодный чай. На недоуменный и немного хмурый взгляд Хаякавы он спешит пояснить, — я имею в виду, это ведь она привела его, верно? Наверняка она знает что-то, о чем предпочитает молчать. Ты доверяешь Макиме? Испытывающий тусклый взгляд выцветшего кварца мажет по осунувшегося лицу, скользит по залегшим черным теням и останавливается на прозрачных серо-голубых глазах. — Да, — без раздумий отвечает Аки, вынимая из пачки сигарету. — О-о-о… И почему же? — Почему? — спрашивает Хаякава после долгой затяжки. Он подходит к окну, чтобы не задымлять небольшое жилищное пространство напарника. У него было странное, липкое чувство, что он уже знает, какая мысль следующей пронесется в его голове. Действительно, почему? И в следующее мгновение, по сценарию, выученному наизусть, его висок пронзает тупая боль, а перед глазами фокусируется чей-то силуэт. Силуэт Ангела. Он идёт чуть впереди, и снова… снова пустые, жутко болтающиеся рукава пиджака. — Не знаю… Такое чувство, будто она думает обо всем и одновременно ни о чем. Кто знает, какие ужасные мысли таятся в её голове?.. Аки качает головой, прогоняя назойливый образ. Видение кончилось так же внезапно, как и появилось. — А ты — нет? Ангел равнодушно пожимает плечами и вместо ответа спрашивает: — Пойдем спать? И терпеливо ждет, пока Аки закончит курить, наблюдая за его расслабленными движениями из-под пушистых ресниц, и, когда мужчина наконец заканчивает, поднимается с немым вопросом в глазах. Аки распрямляет затёкшие плечи и смотрит на Ангела каким-то новым, странным взглядом, пытаясь впитать каждую его черточку в свою память, лишь бы не думать об увиденных в который раз пустых рукавах. — О-о-о, Макима…

Она тебе нравится, да?

— Ты ей доверяешь? — Кажешься внезапно подавленным, — с полувопросительной интонацией утверждает Ангел, лениво склоняя голову набок. И в этот момент, в ореоле света сероватого пасмурного утра, сонный, привычно уставший и апатичный он показался Хаякаве особенно очаровательным, необычно прекрасным. В той его красоте, что ему довелось увидеть сегодня ночью, было что-то призрачное, недостижимое, запретное, а в этой — близкое и необходимое. Теплота? Уют? Дом? Что это за чувство покоя, стремящееся захватить его истерзанную душу? — Что было сегодня ночью? — спрашивает Аки, прежде чем пойти за ним к кровати. Ангел замирает, прежде чем рухнуть на расправленную постель с наспех смененным бельем. — Не знаю? Для тебя это важно? — А для тебя? — Мне стоит поискать дротики. И Аки поднимает руки в знак капитуляции. — Ты только… не коснись ненароком, — в сотый раз напоминает Ангел, укладываясь максимально далеко от него. — Ты вроде спишь, как убитый, но всякое может быть… — Все будет нормально, — заверяет его Аки, сверля взглядом чужую спину. В грудной клетке все странно зудит, вновь с завидной силой напоминая о тревоге. Пустые, болтающиеся рукава. — Демон будущего сказал мне, что я умру чудовищной смертью. Вряд ли он имел в виду твои объятия. Ангел вздрагивает, Хаякава видит это по шевельнувшимся крыльям. — Я хочу, чтобы это было просто на редкость остроумным розыгрышем, — тихо признается он, не оборачиваясь. — Правда… Аки усмехается с горечью и перед тем, как закрыть глаза и позволить себе провалиться в бессознательное блаженство, зовет его тихо: — Ангел? — Да?.. — Будь осторожен. Не только Дэнджи и Пауэр… имеют для меня значение.