Мышеловка

Детство пахло едой и людьми. Просто когда еды особо-то и нет, ты и твой желудок помнят каждый кусок. А от людей, которые были дорогой семьей, чаще всего пахло водкой, самокрутками, мочой и потом. Может поэтому, из-за постоянного недоедания, её волосы вместо положенного рыжего были цвета пресного борща, особенно когда она надраивала их и тощие плечи в ледяной ванной до красноты, чтобы хоть как-то согреться, изловчившись в запирании двери под страхом визита Отца. Каждую горячую ванну она тоже помнила. -Аня, Анюта-а-а,-стонала на кухонном матрасе протрезвевшая мама. И она, прерываясь от готовки чего-то напоминающего суп с тремя пачками лапши быстрого приготовления, несла ей воды в стакане с неотмывающимся налетом. Отец снова пропал. Значит, сегодня они поедят нормально. Значит, Отец не сожрёт всё в одно рыло. «Боров проклятый!»-орала на него в угарах мама. Действительно, боров. Еду надо ценить. Один раз она случайно рассыпала свою тарелку макарон, до сих пор помнит эти злые взгляды и материно «Ну, ты сегодня не ешь». -Ненавижу-у-у Ну да, она тоже его ненавидит. Учить уроки на кухонном столе было неудобно, но под столом еще неудобнее. Часто ее тетради были чем-то закапаны. Вот как например на конспекте по географии снова что-то жирное Всё равно придет Отец, как огромный медведь усядется, потребует еды, она наложит и юркнет под стол. Он осмотрит заляпанную поверхность из-под своих огромных отвратительных бровей, похожих на мышей, и потом откроет рот. -Водка где?! Водки мне! -Нету водки, Серёженька,-проблеет мама, вставшая по струнке перед ним. И тарелка упадет рядом со вздрогнувшей Аней, она сожмётся в комочек с желанием перестать существовать под звуки ударов и визги матери. Она пыталась её защитить один раз. Ничем хорошим это не кончилось-прилетело обеим. Девочка помнит кровь на ладони и кусок зуба, стремительно отекающую губу и вкус железа во рту. «Ты не лезь, не лезь, доченька, а то хуже будет». Пока не сошёл отёк, в школу она не ходила, а так было ещё хуже. Интересно, скольких зубов нет у матери? Под эту сцену, лишь мельком взглянув, в коридоре пройдёт Марк. Марк был сыном жившей в соседней комнате Женьки, вечно пьяной и валяющейся. Женька была то ли подругой мамы, то ли настоящей женой Отца. А кто ей Марк Аня так и не поняла. Но, кажется, он ей вообще никем быть не хотел. Как не от мира сего, обособившийся, как Гавайи в Тихом океане, парень возвращался домой редко, с ненавистью смотря на всех и вся. Он тоже был рыжим. Будто их, нищих и рыжих, клепали где-то на подпольном заводе. Но только его волосы были нормальные, чистые и яркие. Наверное, где-то там за пределами квартиры он нормально ел. Аня хотела туда. И есть она тоже хотела. Всегда. А ночью, если было спокойно и Отец спал, а не лапал её худые ляжки, ведь из-за неимения места спать ей приходилось между родителями, Аня слышала мышь. Мышь рьяно грызла стену где-то в коридоре, и девочку удивляло, как той удаётся грызть бетон. Наверняка та хотела в тепло и вкусно поесть. Они похожи. Она рано или поздно догрызёт проход в их квартиру, а потом будет бегать, прятаться днём, а по ночам есть их хлеб и крупу, и гадить. Аня была не против всего, кроме последнего. В квартире всегда было грязно. Всегда. Как бы она не убиралась, насколько тщательно бы не мела и не мыла полы, грязь вновь появлялась будто из воздуха. Из воздуха, из слов, из людей, из бутылок и шприцов, из самокруток. Можно сказать, она росла с тряпкой и половником в руках. Просто один раз мать разогнула спину от пола, с причитанием, как она «заеблась» и углядела её, читающую единственную в доме детскую книгу под столом. Выволокли, как пищащего котёнка, и припахали навсегда. У той женщины было три состояния: мать, когда была трезвой и орущей, матерь, выражающая злость на всех и вся, либо ругающаяся с Отцом, и мама, лежащая на матрасе и стонущая с попойки или от отходняка. Вот сейчас на нее орала вполне трезвая страшная мать. Иссохшее лицо с острым носом и морщинами у бледного цвета глаз как узоры на разрезанной капусте. Маленькая Аня плакала и елозила черные разводы, под бесконечные кричащие советы выжимать тряпку лучше. Настоящая Аня дала бы ей пощёчину, потому что знала, что всех её слезы только бесят. Смех тоже раздражает, но не так сильно. Хотелось быть мышью, чтобы иметь дырку в коридоре и сбегать в подвал. И так и складывалась её маленькая жизнь из дома и школы. На первое сентября у неё не было чулок и бантов, мать надела какое-то платье и рядом сопел Отец. Семейство отдало мышку на воспитание Галке, которая где-то наелась розового. Оказывается, они умеют улыбаться. Мышь осматривала других маленьких зверей. «А ваши родители умеют делать уколы в руки? Извиняются перед вами за это? Мама плачет вам в плечо и извиняется, говорит, что ей плохо, очень плохо, поэтому всё так?». Галка проглотит её, если захочет. Подкинет за хвост и сцапает, пачкая её шерсть тоже в чем-то розовом. -Девочка, ну чего ты плачешь? Пойдем в класс, никто тебя тут не обидит. Потом она поняла, что в школе лучше, чем дома. Первый класс даже кормили. Она ела всё, абсолютно, пряча куски серого хлеба в карман, с жадностью глядя в чужие тарелки и вызывая недоумение и смех у чужих. Ну да, она нищенка. Голодная рыжая мышь. Взросление проходило незаметно. Она будто жила раньше-наперёд чувствовала всё. Стала сильнее сгибаться под столом и поняла, что он не нерушимая крепость, когда ей пару раз прилетело ботинком по боку и ягодице. Готовить стала на автомате, суп перестал убегать. Отец по ночам заходил уже подальше ног. В школе она уже тоже не любила быть и взрослеть. В кабинете биологии было как в аквариуме, зачем-то голубые окна с нарисованными облупленными рыбками. А ей душно. Пятиклашек это поражало, а им к 14-и годам осточертело. Урок про половое взросление сопровождался мерзким хихиканьем. -А вот у Кащеевой ничего не растёт, она доска!-крикнул самый мерзкий и высокий Берлеев. Ну и пусть не растёт. Зато Отца интересуют только её ноги и то, что между ними. А ещё талия и торчащие тазовые кости. Она непроизвольно дёрнулась и съежилась. Берлеев лестно принял это на свой счет. -Что такое, доска, Лунёвой завидуешь? -Отъебись от меня! -А Кащеева матерится! -Берлеев, закрой свот рот наконец! Анна, Вы же девушка! Как можно! Ну да, девушка. И доска. Может быть, маленькая Аня с горя придумала это, а может ей это приснилось, но какая-то сказка в памяти была. Когда все смеялись, пили чай, гуляли с ней на площадке и обтряхивали ладошки от мокрого песка. -Анюта, хорош шариться под столом как мышь, выползай к нам,-нагибался какой-то рыжий мужчина до ее уровня под стол. Мышью стать хотелось. А взрослеть-нет. Стала понимать слишком много вещей. Что ремнями можно неплохо заменять жгуты, что свечка на столе обязательна, что за стеклотару дают мало денег. Деньги. Всегда нужны деньги. Если хочешь есть, пить, одеваться во что-то лучше чем тряпки, иметь чистые носки и трусы, мыться под горячей водой, писать ручками. Один раз девушка проснулась от горящего огнём живота и заметила под собой кровь. Оказывается, даже такая тощая она может перевернуть матрас под страхом получить по голове ботинком за то, что испачкала его. Научилась абстрагироваться от всего, вполглаза наблюдая за дорогими домочадцами. Иногда это было даже интересно. Например, они с кем-то говорили, как с живым, мама танцевала с Отцом, снося все предметы, а Женька сидела на кухонной столешнице и болтала ножками, как маленькая девочка на лавочке. Но это так, самое безобидное. Кому интересно смотреть на попытки зарезать себя обратной стороной ножа, пока с ладоней капает, на сломанными в мясо ногтями окровавленный скребёж по стенам и облизывание самых неподходящих поверхностей? Открытием стало воровство в магазинах. -Девушка, у вас все нормально? -А, да! Она просто уже минут 20 стоит у полки с сыром, молоком и глазированными сырками. Уборщица, как назло, моет только здесь. Люди проходят, проходят, топчут, и та подтирает за каждым. Она хочет есть. Мышь скалит зубы. «Уйди, свали, пожалуйста!». В итоге она со вздохом отходит от полок и идёт в хлебный , после в рукаве куртки неся какую-то тощую булку. И сырок. Как много ей можно присвоить и как быстро заметят нищенку в колготках со стрелкой? Ей 15, она уже не совсем доска, Берлеев наконец заткнулся и странно на неё поглядывает, а в рыжей голове лишь что либо перемрут все ее родственнички, либо не выдержит она. -Вот бы они все умерли и наконец-то стало чисто,-сказала она как-то за столом, облокотившись на него, пытаясь учить стих по литературе и невольно составляя компанию Марку, что возил в супе ложкой. Тот посмотрел на неё с большим удивлением и впервые как на человека. -Когда папа был жив-было по другому,-она уже отвыкла от его голоса. -Какой папа? -Мой. Он умер когда ты совсем мелочью была. От рака. -Так это был не сон... -Чего? -Ничего-Аня уткнулась в учебник. Стих по литературе выучить хотелось хорошо, хотя бы потому, что русица была человеком понимающим. Ей была интересна чужая жизнь писателей, она бы даже читала сверх программы, но откуда у неё время? Фантазирование спасало. Девушка представляла себя на балах Пушкина, на дуэлях, на Кавказе. Особенно она любила представлять себя дочерью богатых родителей в каком-то дворянском гнезде. И родители обязательно её любили. Может быть, сильнее бы её любили даже родители тех детей, что катались между ними на руках как на качелях и на месте которых представлять себя она тоже любила. Везде, абсолютно везде было лучше, чем в родной мышеловке. Что её жизнь что-то страшное и безликое для других она поняла, когда писали сочинение «Как прошло лето». Никогда до этого учительницу подобное не волновало, а теперь что-то взбрело в седую голову. И она сидела, думала, что ей писать, даже спросила под общие смешки. «Как было, так и пиши». А потом её оставили после уроков. -Что это?-женщина потрясла открытой тетрадью с красными следами ручки на них. Как царапины на стенах. -Моё сочинение, наверное. -Ты писала правду? -Да. Конечно, она не писала всего, не настолько идиотка. -И что ты, всё лето просто была дармовой рабочей силой? -Да. -Кто такой Марк? -Я не знаю, кто он мне. Он живёт с нами. -У тебя совсем нет увлечений? Так не бывает. -Маме надо помогать, а дома книги не интересные,-врёт. -Ясно. Оценку я за это не поставлю. Иди. А потом: -Кащеевой отдельное задание: подготовить доклад о Маяковском, его творчестве и его значении в его жизни. -Я не смогу,-девушка встрепенулась.-У нас дома нет компьютера. -Ручка, тетрадь и школьная библиотека в твоём распоряжении, дорогуша. Это оказалось щедрым подарком. В библиотеку она потом сбегала и даже один раз попила чай с черной смородиной с библиотекаршей. Переписывая своим не особо аккуратным почерком кусок из книги про поклонение Лиле Брик, она задумалась. А действительно, кто ей Марк? Она уже подозревала, что другой жизни не будет. Что всю жизнь ей подтирать лужи невесть чего, с ненавистью смотреть на заваренную плиту и тумбы, на стены, которые пропитались грязью, с ярым желанием оттереть их и всех людей вокруг, чтобы не задыхаться от дыма травы, прятаться под столом, терпеть и вечно быть голодной. -Забери меня,-попросила она один раз у Марка, когда тот снова собирался куда-то уходить, остервенело натягивая кеды с растрескавшимися носками. На неё посмотрели, как на пустое место, и хлопнули дверью. Видимо, тот кратчайший разговор за столом ничего не значил. Ничего не изменится. Дверь закрылась будто в другую, хорошую жизнь. Ничего не изменится. Почему это стало таким потрясением, все же было очевидно? Она так устала. Ледяная вода лилась на тощие лопатки, но даже не чувствовалась. Болезнь уже не берёт, наверное, закалилась. Люди на улице с чужими детьми, на месте которых она так любила себя представлять, перестали интересовать. «Всё будет точно также, абсолютно точно также.» Её жизнь как рецепт супа-то ли борща, то ли с тефтельками-одинакова навсегда. Может быть, всё в тот день стало бы иначе. Но это «иначе» настолько страшное, что она предпочтёт ненавистную повседневность. Аня выходила из душа, замотавшись в одно приличное полотенце и рьяно растирая мокрые волосы другим замшелым с дырками, и замерла. Отец. Зрачки узкие, уже успел уколоться. Но когда успел прийти? Сзади на матрасе голая бессознательная мать. Он смотрит. Бежать, бежать, под стол. А стол загородил он. Может быть, не стоило тогда даже шевелиться, как не нужно шевелиться, когда надышишься дыма и начинают мерещится звери, но она надеялась выбежать на лестничную клетку. В коридоре её схватили. Все коготки обломаны об стену, лапу сводит. Мышь пищит, визжит, как чёрт. Упирается задней лапой в дверной проём, падает и снова встаёт, не давая себя тащить, не понимая или стараясь отогнать понимание, что с ней хотят сделать. Откуда в мышеловке еще одна нора? Такая тёмная, что уверена: если наступить, то только провалиться, обратно уже не выйти. Мышь пытаются затащить в гнилой пыльный ворох. Царапается, кусает, но мучителю так всё равно. Невесть откуда взялся Марк. Попытался её вырвать, хлопнул дверью кладовки по толстым заскорузлым пальцам, после чего те рефлекторно разжались. Марк с размаху затолкнул её в комнату, где сам жил с матерью, крикнув лишь «Щеколду запри!». Дрожащие руки с красными запястьями придерживают полотенце, которое удивительнейшим образом ещё на ней, Аня сидит на полу, подпирая дверь, догадываясь, что её подпирают и с обратной стороны. Не соображает, лишь слышит неразборчивый ор из двух голосов. Лицо мокрое, на влажные волосы прицепился какой-то мусор, болит тело и особенно низ живота и горло, будто судорога от страха, будто они осознают, что сейчас бы пришлось пережить. С той стороны звуки драки и всего один голос, который ненавистен больше всего в жизни. С каждым звуком удара тела на кромке сознания начинает сгущаться мысль, а после глухого падения кого-то об пол доходит, что Марк не железная стена, которой казался. Девушка вскакивает и, шатаясь, кое-как добирается до противоположного края комнаты, где стягивает покрывало с, оказывается, телевизора, и пыль с покрывала летит как салют, ложится на всё вокруг. Взгляд нечаянно падает на спящую и вечно пьяную Женьку. Может, та уже умерла. Она укрывается тряпкой с головой, забиваясь за тумбу, будто в случае чего жалкая защита её убережёт. Внутри так тяжело, что нет уверенности, что сможешь встать обратно. Когда гром захлопнувшейся двери стихает, мышь не шевелится. Звучит дыхание спящей кучи мусора еще долго, у мыши вытягиваются бледные ноги с расплывающейся гематомой на одном колене. Мышь просачивается в щель между норами, ведь больше даже с напором тела открыть не удалось, потому что с той стороны что-то мешало. Вот этого трупа стоит бояться. С его носа натекло так много крови, что под лицом маленькая тонкая лужа, которая дошла до щеки. Лужа колеблется от тихого бессознательного дыхания. Марк жив. Почему-то не хочется, чтобы именно он умирал. Девушка легко касается его плеча. Ничего не происходит. Может быть, это она умерла там в кладовке? Она трясет парня еще пару раз. Отползает к стене, поджимает колени и воет. Всё громче и громче. Царапает предплечья больными ногтями, сжимается так, что ноги сводит. И моментально умолкает, когда на полу поворачиваются со стоном на спину и начинают кашлять. Марк чем-то подавился, и это заставляет его неведомым образом найти силы опереться на руки, откашливаясь через агонию стекла в животе как блюющая кошка и наконец сплевывая на пол смачное пятно крови. Он с трудом поворачивает нещадно плывущее зрение в сторону звука. -Не ссы, я яс-зык прикус-сил,-говорит больно и шепеляво. У него под носом кровь, а у неё сопли. Выглядит жалко. Несчастные недобитые котята. «Нужно встать. Поднимайся, падаль!» Стискиваются зубы. Ему пытаются помочь, рука непроизвольно отталкивает девушку обратно к стене. Тело ведёт и самому приходится опереться спиной. -Может, скорую? -Ага, и милицию сюда же. Чтобы тебя забрали в детдом. Детдомом её запугивали с пелёнок. «Плохо тебе?! Ревёшь?! Сейчас сдам тебя в детдом, там всем сосать по кругу будешь, реветь будет некогда! Там таких рыжих за космы токо так тягают!»-орала её мать на одном выдохе. И Марк это слышал. Мышь замерла и сжалась. -Одевайся. Нам валить отсюда надо. Только рыжие полосы мелькнули перед глазами. Она старательно натягивала большие штаны и отводила взгляд от, возможно, мертвого тела с ошейником синяков, лежащее на матрасе в пятне мочи. Возвращается она с замерзшим куском теста, тыча им в лицо и смотря в пол. -Приложи к носу. -Времени нет. Выходя из квартиры, дверь в которую никогда не запиралась, Марк прихватил мобильник с тумбочки, за которым возвращался изначально. Приходилось останавливаться, чтобы парень отдышался. Выглядел он довольно худо: под опухшим носом высохшая кровь, скула и бровь отекли, он часто держался за живот, самостоятельно беспокоясь о целостности рёбер. В незнакомом лестничном пролёте останавливаться пришлось так вообще на каждом этаже. Он матерился, стонал, цеплялся за перила и пару раз сплевывал кровь, которая так и не останавливалась. -О-о-о! Какие льюди! Я уже думал, что ты там в жмурика сыграл,-дверь им открыл какой-то на вид ровесник Марка южной внешности парень, говорящий с легким акцентом. Белая улыбка скрылась за пухлыми губами, когда он увидел состояние товарища. -Скоро так и будет. -Э-э брат, это кто тебя так? -Любимый мудак. Вот эту,-он кивнул на Аню,-отбил. Хотя отбили, скорее, его. -А звать как?-к ней повернулись. -Аня. -А? Ты громче говори. -Аня я! А вы ему поможете? -А я Нурат. Он сам себе поможет, ты не бойси так, на тебе лица нет. Нурат отошёл, наконец пропуская их в квартиру. Один полз, вторая шла у стены. Квартира большая, хотя это могло казаться из-за отсутствующей двери в комнату, из которой хрипело радио. По полу местами валялись жестяные банки и газеты, в коридоре кучка вещей в простом ящике, очевидно, ждущая стирки, особое внимание привлекал цветок с толстыми листьями, растущий в куче земли среди черепков горшка прямо на полу. Но все равно было чище и светлее, чем в мышеловке. -Да не бойси ты так, не съем я тебья, Аня! Проходи, садись, гостьей будешь. Зофийки сейчас нету, на работе, но ничё, без нее справимся. Нурат на ходу стянул полотенце с кривой сушилки и кинул его побитому, который тут же скрылся за одной из дверей, а Аня присела на край какого-то кресла, что было ближе всех. Марк, чуть подняв голову, чтобы глаза не застилала вода, рассматривал себя в зеркало с разводами от засохших капель воды. Была в квартире у Нурата такая странность в виде зеркала прямо напротив ванный с желтой от старости шторкой и прикрученным под потолком душем, который держался на честном казахском слове и ржавчине. К носу прикасаться было никак-он его не чувствовал, удар над бровью скорее всего стечёт в фингал вокруг глаза, на скуле ссадина от чужой подошвы. К счастью, он успел закрыть лицо. Спина постепенно наливалась свинцом под горячей водой, будто кожу пробили и теперь расплавленный металл затекает в пустоту. При осмотре с повёрнутой головой стало ясно, что пояснице досталось больше всего. Наверное, скоро расцветет фиолетовым. Ощупав отбитые рёбра, парень с облегчением вздохнул и вздох тут же откликнулся болью. Не сломаны. Главное, чтобы не было сотрясения. Зачем он полез? -Нет, ну не мог с-же я так всё ос-ставить, правильно?-кивнуло отражение. Отражение высунуло язык. Всё-таки он просто откусил кончик. Под краном кое-как оттер толстовку и надел обратно. До Марка поздно дошло, что мыться было лучше холодной водой. Он дополз до дивана, на который завалился мешком, перетерпев агонию. Упал как-то неудобно: ноги оказались выше головы из-за грядушки, а голова не доставала до подушки, но шевелиться не хотелось. Его максимум-это страдальчески закрыть лицо локтем. Нурат посмотрел на него и покачал головой. Достал из кармана пачку сигарет, привычным движением из того же кармана зажигалку. Был прерван в желании предложить закурить мотанием рыжей головы. Аня смотрела, как средней длины волосы ровно раскидались по бежевой плюшевой обивке. Как солнце. От протянутой пачки шарахнулась. -Нет, я н-не! -Ты че, сдурел? Ей...-тут Марк замолчал. Поднял руку, стал считать на пальцах, загнул четыре.-Ей четырнадцать! -Так нормально же! Какое-то время тишину нарушал лишь шансон и сигаретный дым. -А можно... -Что?-Нурат её перебил. -Можно мне тоже в душ? -Конэчно-конэчно!-он сразу засуетился и ей дали более-менее чистое полотенце. В зеркало Аня особо не рассматривалась. Там лишь условная ненавистная ей грудь, выпирающие рёбра и шрамы неизвестного происхождения на них. Ногти щиплет, но она все равно дерёт кожу под слишком горячей водой. -Таблеток нет? -Смотря каких,-парень оскалился. -Иди нахер со с-своей наркотой, Нурат. Обес-збола нет? -Чичас найдём. Ему протянули горсть зеленых таблеток и стопку. Марк сделал глоток и, беззвучно вскрикнув, застонал и выплюнул в стакан содержимое, которое тут же стало чуть розоватым. Рот горел от водочного спирта. -Идиот! Кретин!-шепелявил парень, отплевываясь,-Яз-сык! -Да я ж не знал! Когда Аня вышла из душа, Марк сжимал челюсть обеими руками и неистово бил пяткой в кеде по грядушке. Нурат стоял рядом в растерянности со стеклянной стопкой в руке. Девушка заняла своё прошлое место, не переставая следить за происходящим. И опять молчание с прослойкой радио. -Как он тебя,-парень хмурил черные брови и качал головой.-За что? -Я с-же говорил,-Марк всё ещё шепелявил. -А ему...-одно упоминание вызывает у неё тошноту,-что от меня надо было? Марк промолчал, лишь громко сглотнув. Он понимает, что лучше молчать. Не понимает Нурат: -Ну как что. Ты уже девочка большая. На кровать и...-он похлопал ладонью по сжатому кулаку. Аня съеживается в кресле и обхватывает мокрую голову. Внутри что-то режется. Ей страшно, ей так страшно. Кажется, она сейчас растрескается от этого внутри. Ты же и сама всё понимаешь. Это что-то выходит из груди толчками, бьётся о рёбра и живот и заставляет воздух выходить из легких, а лицо корчить гримасу. «Не реви, в детдом сдам!»-звучит в голове ор матери. Она смеётся. -У-у-у, совсем башка тю-тю. А ей страшно. И смех выходит звонкий, такой детский, будто кто-то рассказал шутку. Марк из-под локтя смотрит странно. Она смеётся, пока не начинает хрипеть, наверное, срывает голос. И даже после этого её встряхивает смешками. Парни с облегчением вздыхают, когда она засыпает-отключается. Они действительно растеряны, только в душе одного ещё нечто. -Нурат, есть у тебя что посильней? Я отработаю. Марк тронул спящую за плечо. -Вставай, прогуляемся. На улице прохладно, их тени пересекают полотно фонарного света на асфальте. По спине волочится рыжий скомканный хвост волос. До Ани резко доходит, где закончится их прогулка, и она останавливается. -Я не пойду. Марк проходит шагов пять и оборачивается. -На улис-це жить будешь?-шепелявит. -Да. Она отходит к ближайшему дому и залезает под балкон первого этажа, пачкая колени. От земли идёт тепло. Оттуда следит за тощими знакомыми ногами, которые носками кедов повернуты в ее сторону. Ноги минуты две стоят, думая о чём-то, а потом скрываются из поля зрения. Она ждёт, когда, по идее, ноги вообще дойдут до мышеловки, а после вылезает и перебегает под такой же балкон через два дома. Мышь нашла нору. Где с мхом мешаются скелеты осенних листьев, а в каждом углу маленький город из паутины. Таких нор миллионы, и её найдут не сразу, если найдут вообще. Спать хочется всё равно, она кладёт голову на колени и закрывает глаза. Пахнет сыростью. Везде, абсолютно везде лучше чем в мышеловке. -Эй. Аня вздрагивает и её опять пробивает смешок. -Всё-таки убес-жала,-к ней вторгаются. Усаживаются напротив, перед этим кидают батон на голову, предусмотрительно поджав ноги длиннее её так, чтобы не соприкасаться. В позах здесь особо не разгуляешься. Батон соскальзывает и плюхается между ними. -Откуда деньги? -Их нет, я украл,-Марк улыбается. Между зубов запеклось красное. Снаружи кто-то бежит и орёт «Стой, засранец!». Не особо ровный палец, будто поломанный когда-то, прикладывается к ободранным губам, приказывая молчать. Кто-то кружится на месте, потеряв вора, и скрывается в обратном направлении. -Ты з-сдесь и ночевать будешь? Хочется кивнуть головой, но потом что-то вспоминается. Она всухомятку глотает батон. -Мне домой надо. Завтра литературный конкурс. -И ты на нём? -Угу. -Пус-шкина будешь читать?-слышится ирония, пальцы отщипывают кусок мякиша от батона, лежащий на их территории как знак единства. -Маяковского. -А ну расскажи. Она искренне не понимает, почему вдруг стала волновать Марка, но на неё смотрят всё более и более удивленно по мере пересказа поэмы, поднимается лишь одна бровь-второй не даёт шишка на лбу. -...Не смоют любовь ни ссоры, ни вёрсты. Продумана, выверена, проверена. Подъемля торжественно стих строкопёрстый, клянусь — люблю неизменно и верно! Девушка ждёт какой-то реакции. -И долго ты это учила? -Неделю. -Какая ерунда. -Мне нравится. Наверное, потому что я тоже ерунда. А ты из-за меня пострадал. Зачем полез? -Жалко тебя. Ты ж нормальная. Просто не туда попала. К наркоманам и алкоголикам. -А Нурат? Он нормальный? -Ну да. Наркоту толкает только. -Он же как отец. -Нет,-Марк поморщился.-Он просто с-сбывает всякую легкую хрень, з-сарабатывает им с З-софией на ж-сизнь. -На жизнях других людей,-она сжала предплечья. -Эти люди сами выбирают свою жизнь. Сами выбирают принимать наркотики. Это как мышь лезет в мыш-селовку, зная, что будет дохнуть там медленно, но хочет сыра и все равно лез-сет. -А если мыши очень-очень плохо? Если рядом нет больше ничего, кроме сыра? -Но люди ж-се не мыши! -Им может быть ещё хуже. -То есть ты оправдываешь их? -Нет,-она отвернулась.-А ты как с языком больным разговариваешь? Больно же. -Подумаешь. Прошумел ветер, пронося дорожную пыль и песок. -Ты з-сдесь и ночевать будешь? Аня молчала. -Они напились и спят, я с-сходил проверил. -Я не хочу туда. -Я тоже. В мышеловке воняет. Лишь не быв там довольно долгое время и побыв в другой квартире, этот запах вышел из легких ненадолго. А может, она его высмеяла тогда. Аня с сомнением смотрит на кухонный матрас, на котором улеглись три бессознательных тела: одно храпит, у второго сиреневая шея, третье черноволосое, так невписывающееся в их нищую рыжину. На Отце взгляд стопорится сам по себе, ноги подгибаются и она присаживается, сдерживая всё тот же странный смех. Что-то в ней поломалось. Марк тянет её в спасительную комнату, легким толчком в плечи усаживая на кровать и пячась к тумбе. Разбитый почему-то телевизор лежит рядом на сером боку. На нём она в том самом хорошем детстве смотрела мультики. Девушка пытается успокоиться, но ей так больно и смешно. Сквозь прищуренные глаза в сумраке комнаты она видит, что её боятся. Что, если она сейчас резко встанет, Марк и вовсе запрыгнет на тумбу, а там и вообще вылетит в форточку. -Закройся! С-сейчас же всё нормально, тебя никто не трогает! А может. -Как я с ними ругалась, Анюта, как ругалась!-взмахивала рукой русица.-Представляешь, говорят, мол «Ну не мо-о-ожет такая как Кащеева занять третье место!». За поэму такую тебе все три должны дать! Лицемерки. Ей было как-то всё равно. Стремление взять победу отсутствовало, Аню просто привлекало ощущение, что она знает эту поэму «О любви». -Вот. Отдали. Но я же не за этим к ним шла, а за справедливостью! На парту перед столом учителя легла книга. «В. Маяковский. Лучшие произведения» -Я могу её взять? Это мне? -Тебе естественно. Но какие они!.. А ей для честно заработанного счастья ничего больше и не надо. Она бережно и быстро убрала книгу в портфель, будто кто-то мог её отнять. Выходя из кабинета и мягко улыбаясь, девушка боковым зрением заметила Берлеева, сидящего на лавке и играющего в мобильник. Телефона у неё не было, это было какой-то огромной роскошью, особенно сенсорный. Но и звонить ей было некому, ровно как не было свободного времени. Так что особых переживаний это не стоило. Учительницу потом уволили. На улице была весна, Аня её любила. Особенно ходить по одной улице, где пахло булками со сгущёнкой и цветущими абрикосами. Весной солнце красиво освещало эту улицу на закате. Украсть ничего из магазина пекарни, откуда и был этот райский запах, было нельзя, ведь там всё было под стеклом или на полках за неизменно толстой продавщицей, поэтому девочка просто заходила подышать, подумать, какое оно на вкус и выйти, неся в легких частичку всего этого, которая, может быть, сложится хоть в крошку. Раз в весну пахло оттуда особенно хорошо, и один раз она осмелилась спросить всё ту же толстую продавщицу, у кого день рождения и кому все эти белые хлебы с глазурью. -У Христа Спасителя второй день рождения!-весело ответили ей, хихикнув.-Воскрес он после того, как его распяли. Аня пожала плечами. Зачем каждый год это отмечать она не понимала, особенно смотря на ценник, лежащий прямо на сладкой белой верхушке с кремовым цветочком. Бог воскрес не для них. Она до темноты шаталась по улице и только голод смог загнать её в «родное» гнездо. В комнате хором пели-орали что-то Женька и мать. На кухне на матрасе развалился Отец. Рядом стоял стакан с водкой и храпел он так, будто в горле булькало всё то же пойло. Ничего необычного и внимания её это бы не привлекло, если бы не Марк, который стоял на коленях и давил что-то между двух ложек. Посмотрев на неё, прервался лишь на мгновение. Затем ссыпал свою работу в стакан и протянул ей ложки. Девушка не совсем понимала, что происходит, но ненависть внутри была догадливее. -А можно я?-шёпотом. Марк покачал головой и влил водку прямо в открытый рот. Её было немного, отец на автомате проглотил всё, как животное, и перевернулся на другой бок. Стакан тоже отдали ей. -Прогуляйся до соседнего двора, оботри своей кофтой и выкинь. Тебя здесь не было до темноты, а я вообще завтра с утра появлюсь. Поняла? Конечно, она поняла. Всё то же самое она пересказала красивому милиционеру в форме. Тот покачал головой, осмотрел дом и обратился к своей напарнице. -Может их это, в детдом? -Вы что-о-о?! В какой детдом?!-возмутилась зарёванная мать. -Не надо нас в детдом,-Марк состроил максимально невинное и удивленное лицо и взял Аню за руку.-Нам тут хорошо. Анюта вот стихи знает и маму очень любит. Да, Ань? По резко чуть не до боли сжатой и тут же отпущенной ладони стал понятен намёк. Девушка без слов бросилась и прильнула к тощему женскому боку, от которого пахло потом и чем-то кислым. Они сидели на лавке во дворе. Рыжий парень уткнулся в телефон, что-то кому-то бегло набирая на экране с трещиной. Оба подняли головы на женский вой и проводили взглядом носилки с черным пакетом. Скорая уехала. Марк со вздохом достал тонкие провода из заднего кармана. Долго распутывал, затем несколько раз переподключал к кнопочному телефону. Покосился взглядом на сидящую рядом и предложил один наушник ей. В слова Аня не вникала, она слишком ушла в себя, наслаждаясь чувством свободы и отсутствием хоть малейшего укора совести за соучастие. Отец помер, теперь никто не будет их бить, никто не будет таскать в дом наркоту и, главное, никто больше не притронется к её ногам ночью. Марк сидел рядом, окунувшись уже в свои мысли, чуть задрав голову к небу. «Пап, я убийца. Но я же всё правильно сделал, я же тебе обещал их защищать. Ты и сам его не любил.» Аня всё также пряталась под столом. -Это мы-ы-ы его загубили-и-и-и! А-а! Серёженька-а-а!-вопила уколотая мать. -Это она! Она, иродка!-указывала на неё Женька. И её выволакивали из-под стола и начинали бить. Отбиваться получалось сносно, главное не падать на пол, ноги у этих животных были сильные. Марка не было уже три дня. В коридоре послышался хлопок двери. -Здрасьте, дамы. Огромный. Все большие люди теперь внушали ей страх. Воспользовавшись замешательством, Аня выдрала свои волосы из рук матери и сама выкрутилась из хватки Женьки. Между незнакомцем и проемом была маленькая щель. Слишком маленькая, поняла она, когда её силой остановила ручища и нагло прижала к себе. -Ну-ну, куда собралась, краля. Деньги где?-последний вопрос был к матери. -Ка-какие деньги? Нет деняк. -Как это нет деняк?! Были же вот тут!-мужик похлопал по столу. По его противной ухмылке Аня поняла, что он просто издевается над угашенными женщинами, хотя сам был не лучше. И снова попыталась вырваться. -А вот может у нее деньги? Прям под платьем держит!-мужик выдвинул её вперёд. -Ах ты мразо-о-ота-а!-шатающаяся мать схватила нож со стола, которым они с Женькой до этого вполне цивильно стругали хлеб на закусь, и направилась к ней. Женька присоединилась и стала помогать держать и без того зажатые чужими кулачищами руки. Аня зажмурилась и старалась сдержать рвущийся наружу смех. Её сейчас прирежут, а она смеётся. Видимо, настолько ей своя жизнь уже сатирична. Боль заставила открыть глаза. Мать резала платье вместе с её кожей. Девушка завизжала. -Эй!-всё остановилось. Мужик легко дернул её за руки и повернулся прямо с ней. Верх давно купленного на рынке длинного горчичного платья в черный горошек был нещадно разрезан диагонально и упал вниз. По груди потекло несколько капель крови, она чувствовала -Не узнаёшь? Незнакомец с пару мгновений, видимо, узнавал, а потом её отпустили. Аня тут же отползла, подхватила ткань и скрестила руки на груди. -Ты же сдох… -Да нет, тут стою. -Чур меня, чур!-мужик рванул вон из квартиры. Марк одним рывком подскочил к ней, поставил на ноги и насильно вывел за ним. Захлопнул дверь и придавил своим телом. Послышался скрежет и визг. -Животные,-парень скривился. Довольно быстро всё стихло. Взлетели рыжие не особо чистые патлы, которые до этого зачем-то были зачесаны назад, принимая более знакомую форму. Под пристальным непонятным взглядом, Аня, которая всё также держала распоротое платье, не выдержала и беззвучно засмеялась. Из глаз потекли слёзы. Одна затекла на шею и начала больно щипать. -Закройся и пошли отсюда. Она не особо помнила дорогу, но вот они у знакомой двери. Благо, обувь она не снимала в тот день-пол от этого грязнее не стал бы. В этот раз открыла высокая пухловатая девушка. -Ой, девочка! А чего с ней? -Порезали. Девушка прикрыла рот рукой. -Пойдем, я…-Аня оттолкнула протянутую к ней руку. Марк двинул её вперёд ладонью, которой всё это время придерживал её под спину. -Не бойси, я тебья не обижу. Порез же обработать надобно, и одежда твою застирать, платешко такое красивое. Пойдем? Пойдем, айда,-её мягко отвели в какую-то комнату с кроватью и ненадолго оставили одну. Глаза ослепила оранжевая лампочка. -Ай-ай, больно как выглядит,-Аня дернулась, когда кожи коснулось что-то холодное. Она даже не заметила, что именно. -Тихо-тихо. Посмотри на меня. Красивая. Девушка была милая и добрая на вид. -Всё хорошо, тебя тут никто не тронет, я не разрешу. Я просто кровь смываю, пока не больно. Можешь посмотреть, вон зеркало висит. Аня как в тумане подошла к прямоугольнику над низеньким комодом. Увидев отражение, она понемногу стала приходить в себя. Порез начинался на ключице, чуть правее её острого подбородка, и доходил до левой груди. Не глубокий. Но большой. -Ну да ничьего, заживет до свадьбы. Я Зофия. Свадьба. Что это вообще такое? -Аня. -Какой красивое имя. Иди садьись, ещё не всё. Перекись щипала сильно. Чуть туже чем надо была повязка, но, хоть её и спрашивали, Аня не возникала. Получать заботу было как-то неловко, ей не положено. Зофия заставила снять платье, и теперь Аня сидя жалась на постели со скользким покрывалом, пока хозяйка перерывала шкаф. -Что ж ты худа так, Аня! Совсем не ешь али что? -Не ем. -Ну вот а зачем? Женщина должна быть сильной, чтобы её полюбил сильный мужчина! Только сейчас она заметила знакомый акцент. -На вот, примерь. Я это лет в двенадцать носила! Цветастое, с какими-то оранжевыми лилиями платье было до пола и откровенно висело на тощем теле. -Подвязать и отлишно! Ну-ка… Зофия завязала пояс и что-то поправила. -Вот, красавица! Расчесать тебя можно? Ей как-то всё равно. Расческа больно цеплялась за колтуны, в итоге распутывали их руками. -Худая коса, как ты худая, и бледная! Зато длинная. -Вот это невеста!-оскалился Нурат. В комнате было непривычно много людей. -Надо же было просто обработать, ты чего её вырядила?-строго спросил Марк. -Так платье ж порвано! Я ей своё дала. Аня окинула взглядом присутствующих. Каков шанс встретить среди них Берлеева? Ей повезло. Тот пилил её своим противным и липким оценивающим взглядом, на который взял моду совсем недавно. Но ещё на неё в целом обратили внимание. -Марк, а кто это?-спросила девушка с чем-то чёрным у глаз. Она видела такое у одноклассниц. Но у тех было поаккуратнее. -Да так, сестра моя. Двоюродная. -Ого, откуда? -От верблюда, Алтын, не приставай. -Вечно ты какой-то злой!-названная Алтын показушно отвернулась и взяла что-то с пола. Стакан. Пьют. Аня брезгливо скривилась. -Ну не стой столбом, садьись, проходи. У Нурата День Рождения, отмечаем вот,-мягко подтолкнула её сзади Зофия. Она аккуратно обошла импровизированный стол на полу из какой-то квадратной дощечки и села рядом с Марком, удобно оперевшись на батарею. -Ой, сейчас я вам двоим чаю сделаю, погодите! «Двоим» это им. -Ты не пьёшь? -Нет, конечно. Но ты если хочешь, то бери, хлебай, не стесняйся. Не надо за старшим братцем повторять,- весело ухмыльнулся парень. Аня подтянула колени и положила на них голову. Оторвать взгляд от стола с чем-то очевидно сладким было сложно. Но люди тоже были интересны. Уже названная Алтын весело общалась с Нуратом, который единственный сидел на кресле; пара парней: кудрявый и лысый с рукавами татуировок играли во что-то клетчатое на краю стола. Берлеев сидел рядом с ними. Ощутив на себе взгляд, он поднял светлую голову, встретился с Аней взглядом и неожиданно похлопал по пустому месту на полу рядом с собой. Девушка быстро отвела глаза. -Не знала, что тебя на маленьких тянет, Берлуш,-язвительно проговорила Алтын. -Завались. -Нурата ты знаешь, он зачинщик всего этого,-начал зачем-то вполголоса пояснять Марк.-Алтын ты уже знаешь кто, а вот её батя-начальник Нурата, потому она тут как царевна. Зофию тож знаешь. Она сестра Нурата. Они все казахи, Алтын только наполовину вроде, поэтому могут базарить с акцентом. Сергей-лысый, он под скина косит, но убеждения отставил. Очень умный человек, между прочим. Играет он с Ваней, готов поставить десять рублей, что обыграет. Ну а смотрит за ними, чтобы все по чесноку было, Берло. В этот момент зашла Зофия, неся две чашки, как оказалось, с крепким чёрным чаем. -Чай праздничный, с Казахстана родного. А вы чего не кушаете? -А можно? Глупый был вопрос. -Конечно можна, нужна даже. День рождения оно чтобы что? Чтобы кушать, чтобы пить, выпивать культурно,-казашка на каждое «чтобы» смешно кивала головой,-чтобы веселиться и петь. Так что кушай, ты тем боле худа такая, что тебе можно хоть весь стол. Здесь вот чак-чак, баурсаки, шельпеки. Аня не особо понимала все эти названия, но в рот шло всё охотно. Пока она не подавилась чак-чаком. -Бо-о-же, ты чай никогда теста и мёда не ела, а?-Алтын закатила глаза. -Тебе напомнить, как ты моим членом подавилась, Алтын?-ответил за неё Марк. Он часто прищуривался и широко улыбался только одним уголком рта, пока был здесь, на этом небольшом праздновании. Алтын стала покрываться красными пятнами. -Тиха-а-а, никаких ссор. Лучше тост! За меня пили, за каво теперь?-горласто вещал Нурат. -За дам!-подала голос Зофия -За моего дядю, который соизволил две недели назад наконец подохнуть!-перекричал её Марк. -Отличный тост! Поздравляю! Кто смог-чокнулся, они же из своего угла подняли чашки с чаем. -Сам не нарадуюсь, только вот денег теперь неоткуда брать! -Ай беда, ну держи, я сегодня добрый,-Нурат приподнял попу в кресле и вытащил из кармана помятые купюры. Кинул их в руки Алтын, чтобы та передала деньги по рукам. -Ай Нурат, ай душа! Отработаю как смогу!-веселее, чем надо, радовались. Аня видела, что парень играет. -Да насрать, бери так, подарок! Марк умеет улыбаться, смеяться и прочее. А она? -Тебе что-то нужно?-всё это время она рассматривала его в упор. -Сколько тебе лет? -Восемнадцать. -А мне? -Совсем с головой плохо? Вопрос был совершенно серьезным. -Четырнадцать тебе. -А день рождения у меня когда? -Я помню что ли? -Почему тебя испугались? -Я на отца сильно похож. Вообще не верил, что сработает, если честно, но твой визг на улице слышно было, а милиция не приедет. Папа твоих родаков вечно из каких-то притонов вытаскивал. -Ну да, а Женька прям святая,-девушка отвернулась. -Ты мать мою не трогай. Она после папиной смерти пить начала. С благой руки твоего между прочим. Упоминание Отца хорошего настроения не добавляло. Она поднялась со своего места и, подобрав подол платья, аккуратно вышла в коридор. Закрывая дверь ванны, глаза выцепили знакомую футболку. Девушка отступила в сторону, но её резко схватили за руку и дёрнули обратно. -Чего тебе?-плечо весьма ощутимо прижимали к крашеной жёлтой краской бугристой стене. Один засохший комочек особенно больно впивался в кожу. Огромный Берлеев бешено смотрел и просто дышал. Это напомнило одну уже туманную ситуацию. Стало тошно. -Нравишься ты мне. А знаешь, что тогда делают? Может быть, она в жизни делает что-то не так? -Ты же улыбаешься, тебе нравится! Ну да, особенно его огромные пальцы которые, может, ищут грудь, которой там нет. У Берлеева красные щеки, от него пасёт сигаретами и мразотностью. Ане страшно, прямо как тогда, но смеяться сейчас нельзя. Да что им всем надо? -Если ты меня поцелуешь, ты отъебёшься от меня? Липким было всё: пальцы рук, которыми сжимали ее плечи, дыхание у щеки, чужие слюни и паника, особенно паника. Мышь ели заживо. -Нехорошо, Берло, дам целовать без их воли. Её оттолкнули, хотя, казалось бы, некуда. -Чё ж без её воли-то, Серёг? Она сама на меня накинулась. -Да?-Скин посмотрел на неё. Глаза добрые. -Скажи ему. Аня рвано закивала головой. Оба взглядом проводили пожавшего плечами и на ходу закурившего отошедшего на кухню Сергея. Всё это время она стояла у стены и держалась руками за живот. Как только лысый скрылся из виду, ноги понесли её в туалет. Отвратительное ощущение, ей пришлось помогать себе пальцами. Полупереваренные чак-чак, баурсаки и шельпеки ушли в унитаз.

***

Мальчик сидел на больничном стуле, прижимая к себе апельсин. -О, а ты чего здесь?-спросили его сонным хриплым голосом. -Папа!-мальчик бросился к лежащему на кровати под капельницей сильно бледному мужчине. Тот обнял его свободной рукой. -Я тебе апельсин принёс. -Нельзя мне апельсины, Маркуш. Ты лучше сам съешь. Они долго молчали. -Тебе очень больно? -Больно, конечно, Маркуш. Рак такая штука. Но мамке твоей больнее будет. -Это же они твои деньги украли. Они виноваты. -Ну-ну, не вини их, они же слабые люди, им надо помогать. Оберегать их. Обещаешь мне, что будешь их охранять? -Обещаю. Пап, не умирай, пожалуйста,-мальчик заелозил кулаком по щекам. -Постараюсь, сынок. Обязательно постараюсь. Но папа всё-таки умер. И мальчик стал злым. Он совсем по-взрослому ненавидел своих дядю и тётю, он знал, что они пропили деньги на папино лечение. Мальчик дрался, дрался со всеми подряд, для его лет очень злостно и хорошо. Очень быстро мальчик вырос и стал главным. Самым злым. В школе всё было хуже. Нельзя было драться со всеми, девчонок вообще трогать было нельзя, иначе те начинали истошно визжать. Но если удавалось зажать кого-то в углу коридора, мальчик радовался и дрался как никогда. Мальчик знал, что он злой, ему не раз это напоминали: дети, учителя, взрослые и даже отражение. -Свердлов, как ты можешь быть таким маленьким и таким злым?!-причитала классная. Вызывали мать, но та уже опускалась в пучину алкоголизма и ей было всё равно. -Совсем ты бесчувственный. Отца вообще не чтишь,-лишь сказала она ему тем вечером дома. -Зато ты во всю горюешь,-парень пнул стакан в стену, и тот разбился, оставив на обоях потеки палёной водки. Лишь когда мальчик приходил в комнату, где все они раньше жили, и подходил к детской кроватке, он становился тихим. Всегда свернувшаяся калачиком, как маленькая всклокоченная мышь, она спала в углу. Ей уже пять лет. В тот вечер парень особенно долго смотрел на сопящую мышь и…успокоился. Ей точно будет житься хуже, чем ему, он чувствовал. В средней школе он познакомился с Нуратом. -Э, дрыщ, подь сюды,-окликнул когда-то его в курилке, где он просто прятался по привычке на перемене, какой-то нерусский. Учитывая кучку людей за его спиной, это могло кончиться не в его пользу, поэтому он рванул с места. Поймать-то его поймали, очень подлым способом-буквально сбив с ног кирпичом, да привести к своему вожаку было проблемно. Один даже из строя вышел во время проводов. -Капьец ты шустрый, слушай! Я ж просто сижку стрельнуть хотьел, а ты фьить! -Знаю я ваши сижки. -Пустите его, пацаны. Нашим будет, пригодится. -Нахер я вам сдался. -Ну ты так быстро не отказывайся. Деньги нужны? Злой парень стал изредка разносить наркоту. Вины никакой он не испытывал, руководствуясь девизом «Мусор сам себя выносит». Потом еще познакомился с Воробьём. -Свердлов в паре с Воробьёвым,-сказали в самом конце списка разделения на групповые плакаты. Марк краем глаза заметил щуплого мальчишку, который с испугом обернулся на него. -Я-я это, сам всё сделаю!-поймали его за рукав на перемене. Мелкий, курносый, действительно похожий на воробья цветом волос и сутулостью плеч. -А чё, самый умный что ли? Я, может, тоже хочу. И так он попал к Воробью в гости. -Ты скажи, чё мне делать?-спросил Марк, сидя на чужой кровати и сверху вниз наблюдая, как Воробьёв пытается расстелить ватман. -Да не надо, испортишь ещё… -Я испорчу?! Ну как скажешь, умник. В итоге, проект правда делал один Воробьёв, но в гости к нему вечно приходил бесполезный напарник. Марк никогда не признается, что ему просто нравилось. На третий раз пялить в потолок надоело, и он пошёл на разведку. -И че ты, с мамашкой один живешь? -Ну да. -Не пьёт? -Нет, ты что! -Везёт. На него странно посмотрели. Отношения у Воробья с мамой и вправду были тёплые. Марк в этом плане немного завидовал. -Я Матвей. -А, а я всё вспомнить не мог. -А ты нормальный вроде,-сказал когда-то внезапно Воробьёв. -Ох нихера ж спасибо за оценку! -Не ругайся, мама дома! -И что теперь. Она не моя родня. -А если бы была твоя? -Была бы моя, я бы её и ударил. -Ты чего?..-Матвей выронил кисть. Та оставила кляксу на бумаге. Потом на этом месте будет кленовый лист.-Зачем её бить? -Понимаешь, Матвей-Воробей, в этом мире всё не ограничивается маминым супом и гуашью. И если я говорю, что ударил бы свою мать, значит, на то есть причины. -Да понимаю я. Мне просто интересно, почему ты таким злым стал. Будто на весь мир обижен, будто у тебя забрали что-то. Бог велел таких людей понимать. -Захлопни рот и дорисовывай свой плакатик уже! Его будто прочитали или просмотрели насквозь. А вот это страшно. Страшнее, чем пьющая мать, чем наркотики дома, чем папина могила, чем ножик у того пацана, который захотел быть сильнее всех во дворе. Страшнее голода, тараканов и угашенного дяди Серёжи. Страшнее ещё какого-то горького вкуса на языке. Воробьёв перестал быть каким-то простаком и оказался слишком. Слишком нормальным. Он уже стал забывать. Искренне старался и смог зарыть в памяти образ кудрявого мальчишки с веснушками, его красивый голос и игру на гитаре, его рисунки и прогулки по роще с бутербродами и колой в бутылках. Наверное, уже и не вспомнит, как тот любил шоколадные конфеты с чаем с молоком, как словно девчонка таскался с домашними растениями, поливал их и что-то там подстригал, как он чихал каждые пять секунд из-за аллергии на пыльцу и шерсть рыжих кошек, которых тот тоже обожал и кормил остатками колбасы с бутербродов. Как притащил одну такую побитую кошку домой и пытался выходить. Марк тогда сказал, что помрёт, а его снова назвали злым и выхаживали кошку днями и ночами. Померла всё-таки. Он и его, как кошку, вытащил из глубины отвратительной жизни, стало казаться, что всё не так плохо. Плешивого душевно кота пригрел добродушный щенок. «Волосы у тебя такие рыжие! Можно нарисую?». В его квартиру он прибегал ночевать, в ней ему были рады. Его смогли принять с его скверным характером, а он смог оставить вину за невнимательность. «Маркуша, с ним что-то не то, он мне не рассказывает, но тебе может!». Он решил, что Воробей не маленький, сам разберётся. Не разобрался. -Помнишь, ты говорил, что рисую я херню? -Да я ж так… -Я задумался над этим. Многие художники искали вдохновение в наркотиках, ну вот и я тоже попробовал. Только я не могу рисовать, когда под ними. Если бы он мог, он бы прокусил язык. Чтобы он нанизался на зубы и не мог двигаться, а сам поперхнулся кровью и точно ничего не сказал. Кашлял бы на полу, пока его хлопали бы по спине и звали маму Ирину Матвеевну. -Ну и падаль ты, Воробей. Таких как ты душить надо. Потом пришёл бы в себя, всё осознал и сводил бы его домой, чтобы тот понял, во что может превратиться, чтобы осознал, что падаль не он, не его… -Здравствуй, Марк. Он из комнаты не выходит уже так долго. Но, может, ты его уговоришь. Не выйдет. Марк пожимает плечами и заходит в его комнату. Уже очень знакомую. Рассматривает рисунки акварелью на столе. Церкви, кошки, озеро, домашние цветы, несколько портретов, в том числе и его с гитарой. Играть он не умел, но никто этого, смотря на акварель, конечно же не поймет. Самого парня нигде нет, а он спокоен так, будто знал всё наперёд. До последнего игнорировал кусочек листа в линеечку, выдранный из тетради и бегло исписанный черной ручкой. Он подрывается к шкафу. -Ты чего, Воробей… «Падали жить не надо.» Написано так криво и печатными буквами на листе с какими-то галлюциногенными набросками. -Я ж…шутил… Марк упал на пол перед проклятым шкафом, где был он. Смотрел на ногу в чёрном носке, которая, кажется, дёрнулась, не в силах что-то сделать. В себя привёл только крик Ирины Матвеевны. Они оба сидели на стульях в больничном коридоре. Марк смотрел, как женщина смотрит в одну точку и самозабвенно обдирает пальцы в кровь. -Это он от тебя понабрался, сам бы не догадался. -Конечно, я лично принёс вашему сыну первосортную кислоту. Женщина посмотрела на него с гневом. -Шутка,-парень поднялся со стула, который стучаще проехался по полу. И ушёл. Всё это он смог забыть. Рисунки, которые отдали ему, тут же выкинул. Они жгли руки. Оставил только одну кассету. На все вопросы одноклассников открещивался, что вообще ничего не знает. -Да ты что, Свердлов, будто не твой друг заболел! -Не мой. Не друг. -Оставь его, Лена. Злой он. Он вернулся на подработку к Нурату. Там его приняли с распростёртыми объятиями. -Давненько тьебя не видать было,-они сидели на бетонной балке у места их первой встречи и курили. -Угу. -И чего там в итоге? Нурат знал Воробья. В воробьёвой хате они устроили квартирник, а потом смылись поутру. -Как же вы все задрали! Обдолбался он какой-то дешёвкой! Насмерть!-Марк вскочил со своего места и затоптал сигарету. -Слабак. -Да нет, Нурат, не знаешь-не пизди. Закончить с жизнью человеку, который пытался промыть ему мозги своей верой, байками про ад и рай, грехи и бога когда он просто так пошутил про это было совсем не просто. Воробей тогда впал в кому. Вышел потом, но он об этом так и не узнал, похоронив его ещё в шкафу. Жизнь вернулась на дно.

***

Аня стояла у раздачи в столовой, смотря на плакат с плачущим ребенком, на которого замахивается тень. «Тебя обижают? Звони!» и номер какой-то, наверное, службы, который для нее складывался в слово «детдом». Даже по количеству цифр подходит. -Шо ты тут стоишь? Еды ждешь?-гваркнула повариха. Девушка согласно закачала головой. -А деньги у тебя есть? Деньги. В деньгах счастье. -Денег нет. -Ну вот и макарон тебе нет. Дуй на урок. Другая повариха иногда накладывала ей по доброте душевной порцию, но сегодня, очевидно, не её смена. Аня понуро удалилась, захватит со стола кусок серого хлеба. Омрачало всё нежелательное внимание, которое просто навязчивостью не обошлось. Её подкараулили на выходе из туалета и зажали в углу. Она будто покрывалась чем-то после каждого такого раза. Специально проводила руками по животу, рукам, бёдрам, надеясь найти что-то липкое и щипучее. Она ненавидела. Молилась, чтобы его сбила машина, зарезали в подворотне, чтобы он сдох от СПИДа или хотя бы вши, которых она недавно нашла у себя в волосах и в истерике отвращения выводила их хлоркой с волос, перепрыгнули на него. -Ты чего ревёшь в ванной?-Марк редко интересовался ей. Но в последнее время чаще. И всё равно странно. -Вши. -Херово,-не капли брезгливости на лице.-Обстриги волосы, легче ж будет. И ушёл. Аня кинула портфель под стол, смотря на мать, вытирающую тарелку с отколотым уголком. Злые узкие глаза из-за суженых зрачков, всегда выступавшие желваки-мать сжимала зубы, и сухие волосы с лысеющей проседью. Сутулая крыса. За всем этим следил Марк. Бровь уже почти зажила. -Ко мне в школе пристают,-Аня сказала это слишком тихо. -Чё зыришь? Твою работу выполняю! -Ко мне в школе пристают, говорю! -Кто? -Одноклассник. -Радуйся, что хоть кому-то приглянулась. Залетишь-распишетесь и вылетишь отсюдова. Пошла работать!-в неё кинули полотенце и тарелку. Та разбилась с глухим треском. -Женечка-а-а, доставай бутылку. Видеть эту дрянь рыжую не могу, мать не уважает! Аня собирала осколки руками. -Врежь ему. -Что? -Дерись. Ладонь вверх и в нос. Между ног. Повали и бей ботинком. Только не терпи, всем на тебя насрать, никто не вступится. И в следующий раз, когда ручка школьного туалета больно впивалась в спину, она вырвалась. Берлеев похож на выдру. С такими же зубами, овальной рожей, того же цвета волосами и мерзкими подростковыми усами. -Отвали от меня. -Сдурела? Самой же нравится, улыбаешься, как шлюха! Она видела в нём Отца. Он вырастет таким же. Он морально убьёт вышедшую за него женщину, будет домогаться до своей дочери. Таких надо убивать. Она с размаху врезала ему по щеке тыльной стороной ладони. Берлеев оторопел. -Жить надоело?! -Да,-она резко двинула ладонью ему в нос. Парень застонал и закрыл лицо руками. Можно было убежать. Но чужая рука успела схватить за волосы раньше, чем собственная найти защёлку. -Падла конченная,-её прижали к дверце. Теперь ручка впивалась в бедро. Наконец получилось открыть щеколду и они повалились на пол. Только мышь успела отскочить. Берлеев развернулся в полёте и шмякнулся затылком об пол. Она ударила его каблуком материнской туфли в нос. Дотянулась, и наступила ему между ног. Когда Берлеев схватил её за лодыжку-сбила его руку другим каблуком и наступила на неё. Вместо носа был кровавый синяк. На штанах-мокрое пятно. Лежащий на полу натурально плакал и орал просьбы прекратить. Смесь её поломки и торжества выходили нарушу жутким хриплым смехом. Их застала уборщица. -Вы понимаете, она!.. Эта!..Она ему нос сломала! Моему сыну пришлось вызывать скорую!-женщина смачно высморкалась в платок. Она не плакала, просто простыла, но драмы это добавляло. -А лучше бы похоронную службу. -Ты! Тварь! -Успокойтесь, пожалуйста! А ты, Кащеева, прикрой рот. Мать у Берлеева была из тех женщин, которые растили своих сыновей как принцев из «Дюймовочки». Все их сыночкам всё должны, в том числе давать. -Ваш дорогой сын домогался до меня и пытался раздеть. -Неправда! Он не мог! Придумываешь, мерзавка! -Кащеева!-крикнула директриса и замахнулась, будто хотела ударить её, но ударила стол.-Наверное, возникло недопонимание. -Конечно недопонимание! Мой Мишенька он хорошист, воспитанный такой! Ну понравилась ему ты,-тон у обеих женщин удивительно легко перескакивал с лебезенья до брезгливости и обратно, когда они меняли собеседниц.-Пришлась по душе такая вот как ты! -Какая? А какая я по-вашему? Противная, невоспитанная, свинотная. Нищая? -Кащеева, сейчас стоит вопрос о твоём исключении, а ты здесь цирк устраиваешь? -Да ты просто мальчика моего совратила! Он сам мне рассказал! Все обернулись на вошедшего в дверь. -Здравствуйте. Вызывали? -А вы, собственно, кто? -Старший брат. Вчера вечером Аня запросто сказала матери при всех ужинающих жителях мышеловки, что её вызывают в школу. Увернулась от пощёчины и послала её, выслушала порцию ругани. Но она вообще не думала, что кто-то придёт. «Ещё один отброс»-читалось в глазах взрослых. -Как хорошо, что вы пришли! Присаживайтесь.-Она продолжила после того, как парень уселся на второй скрипучий стул рядом со своей названной сестрой.-Понимаете, ваша сестра избила ребёнка, своего одноклассника и… -За что?-Марк скрестил руки и закинул ногу на ногу. Женщины непонимающе переглянулись. -Вы думаете, что вот эта тощая, забитая девчонка просто так накинулась на кого-то? -Возникло недопонимание… -Какое? -Это дети, понимаете… -Им по шестнадцать. -Вашу сестру хотят исключить из школы за то, что она покалечила ребёнка! Буквально, она разбила ему нос! Поставить на учёт!-Аня кожей чувствовала, как Марка она бесит ровно также, как и её. Объясняет им, как двум отсталым, будто количество денег в кошельке определяет и наличие мозгов. Интересно, какой дом у этой мамаши-курицы? Она и поглядывала на них боком так туповато, под стать птице, которую вареной в их доме видели по каким-то знаменательным богатым дням. А директриса напоминала ей богомолиху. Такую тощую, с чуть раскосыми глазами… -Тебе здесь нравится?-оторвал от размышлений вопрос. -Нет,-ей нигде не нравится. -Ну тогда исключайте. Девять классов она, считай, отучилась. -За определённую сумму всё можно уладить… -Вы издеваетесь?-спросила девушка. -Уладим мы только её потенциальный арест. Вам же тоже не выгодно пятно на репутации школы? Директриса поджала верхнюю губу так, что она стала напоминать жвала. -Я и не думала, что ты придешь.-Они выходили из школы, Марк придержал ей дверь свободной от папки бумаг рукой.-Ещё и сестрой назвал. Хотя ты мне, считай, чужой. Но наверное нужно как-то искупить все те разы, когда ты был молчаливым свидетелем издевательств надо мной, да? -Превращаешься в суку. -То, что нужно ведь!-ей было необычайно весело. А ночью умерла Женька. Аня долго смотрела в потолок, считая трещины, а потом услышала что-то слитное из "Ублажи…помоги матери!" и "Отвали! Оставь меня!...Стой!". Она вышла в окно и, несмотря на второй этаж, упала очень удачно, сразу свернув себе шею. Мышь сверху смотрела на тело, оказывается, очень маленькой и чёрной вороны на красном пятне. Она уже видела такую на шоссе, её раз за разом переезжали машины, мешая грязный песочный снег и внутренности. Снизу ещё голосила старая крыса. Мышь выглядывала из норы, осматривая стоящую там же псину, ища что-то на её шкуре, что-то, что выдаст убийцу. Но у мыши нет собачьих сканирующих глаз, в которые она сейчас бесстрашно смотрит. Может статься, тот уже десять раз просканировал себя у зеркала и убрал все остатки смерти. А может, никого не трогал, просто не успел. -Это ты её убил? -А если вдруг я, то что? -Ничего,-правда ничего. -Тогда какой смысл мне тебе отвечать? Правда никакого. -Тебе совсем её не жаль? -Я её ненавидел. Ходить в школу больше не надо было, людей в мышеловке стало ещё меньше. Пойманные звери наконец-то понемногу начинали дохнуть. Не было больше уроков, были только домашние дела. В непривычное свободное время она учила стихи из той самой выигранной книжки. Немногочисленная стирка, поход в магазин за продуктами, готовка, извечное вытирание полов. Рядом с матерью всегда надо вытирать осторожнее, в край обозлившаяся на всё живое женщина запросто могла пнуть. Марк добывал деньги известным способом. Кажется, он уже не последний человек в этой сфере. Он же изредка давал матери дозы и водку, чтобы та не свихнулась. -Знаю, ждёте вы оба, когда я подохну,-вместо спасибо за чекушку в очередной раз прорычала она. -Может и ждём,-до этого игнорирующая её дочь развернулась от мытья посуды. -Даже не стыдно мразоте. Ты ж такая же, Анька. У тебя в генах написано вену с полуглаза находить. Я уж как человек с биологическим образованием зна-а-аю. -Нихера ты не знаешь. Зачем же ты меня тогда рожала, раз так ненавидишь?! -Да нет у меня к тебе ненависти. То что лупануть могу или ругать, то не тебе всё. Я себя по молодости ругаю, а ты больно на меня похожа. Твоё лицо совершенно такое же. -Мне чтобы до такого мусора опуститься, надо постараться! Мать засмеялась. Хрипло, будто кто-то бил сапогом по замёрзшей луже. Постепенно смех уступил место слезам. -Прости меня,-это не было похоже на обычную пьяную истерику, плакала мама вполне по-человечески, слова говорила отрывисто. -Я тебя люблю. Свободна скоро от меня будешь. -Где ты была, когда он меня в чулан тащил,-девушка не выдержала и выбежала в коридор, где столкнулась с Марком, тоже собирающимся куда-то. Она с ненавистью посмотрела на старые материнские сапоги, но всё же надела их. -Стой,-парень преградил ей путь рукой. Этой же рукой она залез в карман, из которого достал купюру и протянул ей. -Иди купи себе что-то. У тебя день рождения сегодня вроде. Анна стояла на улице в плохо застёгивающейся оранжевой куртке и с сомнением смотрела на купюру в тысячу рублей. Сомнения были не из-за денег, а из-за матери. Слишком убедительно она наговорила, так, что в маленькой душе что-то воротилось. На эту тысячу она купила продукты, тёплые колготки и шерстяные перчатки. Она с сомнением посмотрела на оставшиеся деньги и всё же решила оставить их на чёрный день. Да в её жизни все дни чёрные, как по расписанию, на которое пролили чернила. Подарком на день рождения стала женщина, лежащая посреди кухни лицом в пол. -Мам? Это рано или поздно произошло бы. Так почему она плачет, плачет искренне, все равно прерываясь на смех, укачивая на руках рыжую голову с пеной у рта? Вопрос настолько едкий заглушает в голове всё, что она себя не ощущает. «Да что такого в этой дряни?» Она берёт шприц с остатками и губит себя. Марк уже минут пять с сомнением смотрит на пакет с продуктами в прихожей. Эмоции у него собачьи. Потому на брезгливость и опасения вздёрнута верхняя губа, которая теперь вечно трескается на местах, где раньше были раны. Он облизывает металлический привкус. Он, как дебил, ходит в кроссовках даже зимой и сейчас пожатые пальцы ног у него замерзают до боли. До боли он сжимает кулаки, хрустят обветренные костяшки. И ступает вперёд. По одному взгляду-его на кухню и её пластмассовому-становится ясно, что здесь произошло. Марк осматривает труп, приподняв брови. Ни один из них не был удивлён такому исходу. Девушке, сидящей теперь на месте уже умершей, прилетает пощечина. Просто иначе он не может выразить всю ту обиду, отвращение, смешанное с отчаянием от опоздания и осознанием части своей вины, и одиночество. Она переводит на него глаза и не видит. Сейчас перед ней что-то своё, желанное и недоступное, ради чего все эти люди бросаются на иглы. Как мыши в мышеловки. Аня улыбается. Она открыла глаза с короткими ресницами. Короткими, как её воспоминания о вчерашнем. Вздрогнула от стука чашки о стол с разводами. Парень сидел на стуле и смотрел в никуда. В их будущее, наверное. -Это что? -Чай крепкий. -Ты меня ненавидишь? -А кто сказал, что я тебя любил?-И правда. Она осторожно взяла стакан. А Марк продолжал.-Её я в коридор оттащил. Чай встал комком в горле, а потом вышел обратно. Она успела отвернуться, чтобы не вырвало на чужую штанину. Марк потер переносицу и сказал, что нужно вызывать скорую. -Алиби у тебя есть? -Кто?-она правда не знает, что это такое. -Доказательство, что тебя тут не было, пока она шырялась и подыхала, и что ты за ней потом остатки не докалывала. -Зачем?-не то, чтобы ей стыдно или жаль, но что-то между и тусклое гложет. -Чтобы здесь долго не шатались когда приедут и чтобы не подумали, что это мы. -А разве не мы? Мы же её и убили. Довели. -Что ты несёшь? -Я ещё хочу,-его проткнули серые глаза с большими зрачками. Парень вздохнул. Пару мгновений висела злая тишина, а затем она попыталась отшатнуться от чужой руки, но та схватила её за подбородок, пальцами впиваясь в щеки. -Ещё раз хоть про это заикнешься-я сдам тебя в детдом.-Марк смотрел в ужаса полные глаза ребёнка, той самой девочки, которой угрожали этим в самый первый раз. Смотрел и продолжал.-Теперь я буду твоим опекуном. Или не буду. Каждому там заплачу лично, чтобы тебя выебали. Судя по виду, она готова была обмочиться от страха. Он отпустил.

***

Гречка смотрит в зеркало, едва видя только свое лицо. А это ведь ещё повезло с ростом. Она упрямо трет порченные наркотой зубы щёткой, перебирая скудные воспоминания в голове.

***

Крысу похоронили. Невесть откуда дочь даже положила скудненький букет из хризантемок на могилку. Какими-то неведомыми путями опекунство Марк все же получил, перед этим раздобыв нужную черкашку в трудовой книжке и не переставая светя деньгами, на которые он даже купил приличный пиджак. Не сказать, что денег у него было много, но нужные люди теперь считали иначе. Он переступил порог, захлопнул дверь, замок на которой вышел из строя ещё очень давно. Посмотрел на жёлтый мутный потолок и выдохнул. Сквозь открытую дверь теперь только его комнаты он увидел елозящую на коленях девушку, тянущуюся куда-то под диван. -Убираешься?-прошёл вперёд и опёрся на косяк, убрав руки в карманы. -Разбираю хлам. Вон там уже одна сумка. Только там был рюкзак, твой, возможно, я не стала лезть. -Да лезь, чего уж там. Аня послушно дотянулась до рюкзака. Старая пара учебников за десятый класс-алгебра и география, одна тетрадь, ручка с треснутым стержнем: её чернила растеклись внутри. Кастет, набор складным ножей и отверток, и сигареты. Она залезла во внешний карман. -Кассета. Выкинуть? -Естественно. Хотя подожди,-Марк неожиданно резко выхватил кассету и стал искать что-то на ней. Очевидно нашёл, ибо стал выглядеть странно. Выбежал куда-то и вернулся спустя полчаса с желтым кассетным плеером. "-Да давай запишем! -Я не смогу на запись! -Слушай, Воробей, не кипятись! Просто пой! " Ей выпало наблюдать за сидящим в непривычно чистом и приличном пиджаке, с коротким хвостом из рыжих волос, с наушниками и с такими карими глазами, будто он сейчас либо заревет, либо засмеется. Стряхнув технику из ушей, он нервно вырвал кассету и сжал ее руками до хруста. -Выкинь. Бесполезная вещь. Марк сильный, это мышь поняла сразу. Сильным надо угождать. Так она смотрела на своего одноклассника, над которым издевался главарь всех, даже Берлеева. Анна прошла мимо, когда видела, как того бьют, мысленно пожелав ему вытерпеть лишь в угоду сильным. Учителя ничего не делали, тот самый главарь был сильнее и их. А он бы обоссался от страха, если бы ему разбивала каблуком нос какая-то оборванка? Аня залезла дальше. Рукой вытянула сумку и альбом. Фотографий было всего четыре. На одной неизвестный счастливый мужчина со знакомыми глазами кружил на руках женщину в свадебном платье. На втором свадебном фото все было скромнее-пара просто стояла, приобнявшись,- и этих людей она знала лучше чем кто-либо другой. У женщины был виден живот. На третьей фотографии маленькая девочка с лохматой тонкой косичкой и огромным счастьем, будто струившимся между зубов в улыбке, сидела под столом среди крепости из подушек с игрушками. Под столом, кажется, были криво разрисованы обои под морской мир. -Ты разрисовала их, а потом ревела, что не могла нарисовать что-то новое и они придумывали заклеивать их чистыми листами каждый раз,-неожиданно начал вещать Марк, с высоты кровати тоже рассматривая фото. "Зачем ты мне это говоришь?" Сложно понять, что это про неё. Будто какой-то другой ребёнок. На последней фотокарточке присутствовали все члены семьи. -Ты здесь грустный. -А, просто днем ранее твой отец потушил мне об запястье бычок и сказал молчать, иначе снова закроет тебя в кладовке уже на всю ночь. Марк был необычайно разговорчив, и она решила этим воспользоваться. -В кладовке? -У тебя то ли зубы резались, то ли ещё какая-то ерунда, ты ныла и он закрыл тебя в той кладовке, а меня в ванне, чтобы я тебя не открыл. Все остальные были на работах. -А ты прям такой рыцарь, всё стремился меня спасти, молчал об ожоге.-Рыжие волосы достали до пола от наклона головы назад.-А потом что? Ты вырос? Тощие руки через голову кинули пыльный альбом на чужие колени. Пока парень молча рассматривал его, она занялась сумкой.

***

Мышь издалека чует чужаков и сжимает зубы. Быстрее перебирает своими мышиными лапками по пути, чтобы влететь в самый разгар и увидеть лежащего и избиваемого на полу пса. Его шерсть была чёрной, а её пол был уляпан кровью. Пёс выглядел жалко, но как иначе можно выглядеть, когда тебе в рот суют лезвие бритвы и держат разомкнутыми зубы, а при этом режут задние лапы по очереди, и делают ставки, как скоро проглотит. Обязательно, обязательно же не выдержит, а боковые черти стоят и смеются, изредка присоединяясь. Она не выносит скатившейся по перемазанному в крови лицу слезы и пытается сделать хоть что-то. Тут же натыкаясь на биту. Неуместный ор быстро глушит поцарапанное железо, глаза закатываются и девушка мешком костей падает ниц. -Вот блять,-говорит оппонент, имеющий в руках биту. -Ты чего наделал, Костян? Просили ж без мокрухи! -Да я ему…а она…хотел…налетела… Тот, кому пару мгновений назад совали лезвие в глотку несколько мгновений назад, выплюнул его, воспользовавшись театральной паузой, дополз до тощего бессознательного тела. Даже гул в голове остался где-то позади ужаса от взметнувшихся в воздух бледно-рыжих волос, которые она почему-то никогда не собирала и не стригла. -Аня! Аня, очнись! Но кого приведёт в себя эта бессильная тряска за плечи? В квартиру ворвались люди. Бойня, крики, оры, разборки, резня. И посреди всего этого он держал бледно-рыжее неживое на руках, не веря и надеясь, ища пульс, то прикладывая пальцы к шее, то прислоняя ухо к телу. -Ты как?-он даже не заметил, когда всё закончилось. -Скорую ей, быстро! Воздух в щели окна машины клекотал как куриный суп. Он ненавидел больницы, а потому сидел в ней третьи сутки, как коршун стерёг одну койку. Сказали, что в коме, что лобная доля повреждена, что может не помнить. Может быть, жизнь её одна затянувшаяся как последняя затяжка злая ирония, но она выжила. Долго фокусировала зрение, долго рассматривала спящее на стуле со скрещенными руками напротив койки, видимо, так пристально, что разбудила. Марк встал со стула. -Выглядишь так себе,-радуется. -Кто бы говорил,-хрипит. Пододвинул стул ближе, они молча смотрели друг на друга. С виду не скажешь, что Марк рад, но если долго его знать, изучить настолько, насколько смогла она, то можно заметить горящие судорожно глаза и подрагивающий правый уголок губ. Левым он врал, а правым искренне улыбался. Лицо изранено синяками и порезами, разбита вновь губа и бровь. Что под чёрной толстовкой и джинсами-подумать страшно. -Я врача позову.-Марк наконец отмирает и встаёт. -Чего хромаешь? -Ноги резали же. Не помнишь? Качает головой и провожает взглядом. -Я ног не чувствую. Марк стопорится. -Как? -Не чувствую. Марк пропал на день. Он злился. Он вообще выжил все эти двадцать лет на злобе, видимо. Злоба давала ему отсутствие голода, собой заполняя даже желудок, злоба же не давала ему лечь и сдаться во время драки, чинила ему конечности. «Заживает как на собаке!»-удивилась когда-то медсестра, снимающая ему гипс. Ну да, он злая побитая псина, которую никак не отловят чтобы усыпить, ибо боятся. В этот день он лишь по одному имени и внешности, которая въелась в мозг, рыскал по своему и чужому районам, юлил перед людьми и чужим главарём, хоть и были они на равных. Всё ради одного. -Сигаретки не найдётся? -А?-шуганный. Сигарета падает из дрожащих пальцев, будто он боялся круглосуточно за собственную шкуру. Не зря. В пустой квартире находиться не мог, как оказалось, и вновь припёрся в больницу. Аня протянула в его сторону раскрытую ладонь. Удивившись, парень всё же подал ей свою руку. -У тебя кровь под ногтями. И руки тёплые. А они у тебя тёплые были, только когда ты отца убивал. Марк отпрянул. -Я не убивал. Я всего лишь ломал ему ноги трубой. Он всего лишь ловко поймал его в аркан из подобранной неподалеку проволоки и примотал к сточной трубе. Тот что-то там орал про пощаду и больную мать и держался за шею. Перестал, когда в зубы ему врезалась его родная бита. Теперь лишь скулил с открытым кровавым ртом, от боли выкатывая глаза временами, когда железо ложилось ему ровно на кости. Правда, позволил себе смелость крикнуть, когда встали на раздробленную голень.. Пёс достал из кармана лезвие и засунул ему в открытый рот, стукнув по подбородку коленом. "Глотай".

***

Гречка останавливается, сплевывая в раковину кровавую пену. Стягивает с тела длинную футболку, вздыхает, и кое-как перетаскивает своё тело в ледяную ванную, болезненно падая на тазобедренные кости. Колёса чуть откатываются назад. Она помнит, как Марк притащил ей эту коляску.

***

-С днём рождения,-хмуро сообщили ей, держа коляску за новые ручки. И Аня смеётся, прикрывая рот одной рукой и сжимая другой уже родную ткань больничной сорочки. -Вот бы батя мой обрадовался, больше я от него свалить бы не смогла. -Не шути так,-Марк поморщился. -Наркоманы не шутят, они прикалываются. По уже прозрачному от худобы лицу видно, как в ней что-то растёт. Что-то мерзкими тонкими чёрными волокнами срослось на месте трещин, собрав обратно. Противный характер, чёрные шутки, извечная тошнотворная улыбка. "Больница поменяла"-решил про себя её брат. Но на самом деле ей уже просто интересно на что ещё способна жизнь. -По имени меня и тебя знают, херня дело. Мы переедем. -Так смени имя. -Тебе тоже надо. -Гринфилд,-как чай на тумбе. -Гречка,-как злое ироничное название её потаённого желания. Клички прилипли как родные. Будто имена всё это время были от какого-то персонажа из любимого мультика, а потом мама нажала кнопочку и всё потухло, и ты тот, кем всегда и был. Они переехали. И мышеловка переехала с ними. Квартира до боли была похожа. Марк обрил патлы и брови, предлагал и ей подстричься, но после оставил в покое. Чтобы как-то найти клиентов на новом месте, Гринфилд взялся на роль тамады с щедрой руки высших людей. Гречка смотрела на мигающую гирлянду. За её взглядом проследили. -Выдержишь? -Мой вой услышит весь Бал Сатаны, если будет иначе. -Не стремаешься?-в ответ на вопрос она повела плечами. -Держи,-ей сунули в руки выкидной нож. Острейший. Марк справедливый. Один раз к нему притащили под белы руки вырывающегося, а за ним шла троица. -До девчонки дорвался, вот. Вовремя успели. Ну, не мы, да. Марк осмотрел его с ног до головы. Осмотрела и Гречка. Иисус и Дева Мария снизошли решать судьбу мусора. -Тебя что ль?-обратился он к стоящей позади зареванной азиатке с короткой стрижкой. Накрашена она была настолько, что потёки туши не особо что-то испортили.-Делай с ним что хочешь. Можешь даже убить, с балкона скинем, скажем, что сам. У того, которого держали, забегали глаза. Азиатка не отставала. Почему-то её взгляд застопорился именно на Гречке. Та оскалилась в улыбке и кивнула, окончательно разрешая. Азиатка осмелела. Отвесила пощечину, пнула в живот, хватанула за волосы и посадила носом на колено. Гринфилд одобрительно ухмыльнулся на последнее действо и посмотрел на Гречку. -Хочешь присоединиться? -Сама разберётся. Разбирающаяся тем временем сняла с ноги туфлю с матёрым каблуком и долбанула неудавшегося насильника по макушке. Голова того безжизненно повисла, и она, кажется, сама испугалась своего поступка. -Выкиньте его где-то у подъезда,-брезгливо приказал Гринфилд, а сам подошел к двум стоящим сзади парня, один из которых прижимал к себе азиатку. Высоченный, тощий гот с голубыми глазами, которые сейчас светились немым гневом и пижон в цветастой рубашке, бесконечно потирающий разбитые костяшки. -Вы их нашли? Они закивали. -Звать как? -Никаких их не звать. Клички придумывайте. Тот не один пришел, я видела,-подала голос Гречка. Все представились, Марк пожал им руки.

***

Марк злой. Он злой настолько, что слышно, как ложка царапает дно и скрипят друг об друга зубы, когда он ест. Дверь хлопает так громко, когда он выходит, что она до сих пор не привыкла. Марк никогда не обращался в больницу. Насколько побитым бы он не приходил, он выползал из душа и падал на кровать, отлеживался два дня, не вставая, кажется, вообще. В эти дни она двигалась по мышеловке на цыпочках(тогда ещё ходила), мышью проскальзывая на раскладное кресло-место, где она теперь спала, еду ставила на прикроватную тумбу. Марк её съедал, когда она не видела, подобно никому не доверяющей собаке. Изредка по его просьбе обрабатывала раны на спине. Один раз пришёл весь в грязи с ног до головы, с обрывками изоленты на руках и иголками-щепками в волосах. На робкий вопрос ответил, что его пытались вывезти в лес и что он чуть не сдох куда раньше в багажнике. Оказывается, у него клаустрофобия. Она почти с него ростом, но пригибается как можно сильнее, когда рядом. А Марк при ней может спать, засовывая голову под подушку, и задумываться, подгибая ногу на стул. Болел он редко. На чём держался его иммунитет-загадка. И лечится, лишь полоща горло горячей водой с содой. Она узнала, какую еду он любит, что умеет пользоваться обеими руками одинаково, что он терпеть не может сладкое, ведь на разведку оставленный зефир в итоге испортился, чихает в локоть и хорошо знает математику. А он о ней так и не знал ничего. Да и было ли что узнавать?

***

Марка боялась мышь. Гринфилд боится Гречки. И теперь, с высоты коляски, она может смотреть на него, выпрямившись. На его сжатые до белизны пальцы и подрагивающую нервно левую ногу. Гречка улыбается, а Гринфилд хочет бежать. Он не понимает, когда она искренна, а когда сходит с ума. Так почему не бежит? Почему не бросит её, наркоманку-инвалидку? Таким как он в жизни не полагается пропадать. Зачем же тогда он таскает её на руках, подаёт вещи с верхней полки, обувает её и помогает одеваться, исправно раз в год в один и тот же день таскает ей книжки, ставит на нижние полки коридорного шкафа? Пёс познал заботу. Мальчик заботится сам. -Ты вообще мыться собираешься?-спросил он её в первый раз, когда только выписали из больницы и выкинули в мышеловку, когда ещё руки болели и не привыкли крутить колёса. -Наверное… -Раздевайся. Мышь тогда испугалась. Нынче Гречка привыкла, что он видит её голой. Она не воспринимает себя как женщину, ей не было это суждено. Но тогда Марк со вздохом стягивал с неё дрожащей одежду. Мышь съежилась и попыталась лягнуть его, когда осталась лишь в белье, скрестила руки к плечам. -Успокойся. Мы брат и сестра. Но легче умереть, чем перестать нервно улыбаться. Вздыхал он тоже злостно, злостно до конца помогая раздеться дрожащей.

***

Она помнит, как вколола чуть больше, чем надо, и прозрела. Она видела ангела. Чёрного, зачернённого настолько, что она поджала ноги, чтобы её не настигло. Это не его же? Ангелы рождаются чистыми, но мать этого рвалась напополам для создания с изготовленной судьбой, только пришло бы время, чтобы спало одно звено цепей. Он и сейчас тащит их остатки на теле. Потому не может улететь. Или не хочет покидать её? Почему же он так милосерден по отношению к кому-то наподобие неё-гниющей изнутри мерзости? Для кого подаёт ей своей падшей высшей рукой? Внутри ангела-одна мелкая жердь, его суть, тонкая и простая сложная нечеловеческая ненависть. На ней он вращается. У ангелов нимбов нет, у них есть огонь вместо голов. Он жжёт их, но не сжигает, обрекая на вечные муки. Слезами этого можно в последний раз сыграть на фортепиано-слёзы пробьют тяжестью клавиши до пола, а там и насквозь. Поклонись, поклонись ему, не убившему тебя до сих пор своим копьём! Оно у него в левой руке, им он карает неугодных. А ты угодила? Ты праведно благоговеешь перед его темнотой и при этом не хочешь окунуться в неё, чтобы она обожгла влажным мёдом? Ты не хочешь его понять, как же ты угодишь? Ты обвиняешь своего спасителя в глубине своей низшей души, не достойной в него погрузиться, как же ты ему угодила? -Почему ты меня не бросишь? Слишком много гордости, вот так запросто спрашивать! Не угодишь, не угодишь ведь! Ангел повернётся слишком резко, тьма нахлынет наводнением до щелчка шеи. Открывается животной пастью изнанка-и ей бы зажмурится, проглотит же-куда можно заглянуть даже с низости своего вопроса. Раз не бросает, так надо ведь? В изнанке видно жердь и что-то ещё. Что-то крутит ведь его? Что-то выше гнева и благодетели, нечто способное ангелом управлять. Нечто тянет его к низу, не давая улететь. Расплавленное алое железо лентой вокруг жерди. Упаковка. Нутро запахивается. Марк решает ничего не отвечать на вопрос угашенной, зачем-то вставшей с кровати и пришедшей на кухню, где он с мокрой после душа головой пилил хлеб ножом.

***

Гречка отвлекается от мыслей на начавшую неравномерно мигать лампочку, с внутренним ужасом замечая, как та заходится всё сильнее, провоцируя появление перед глазами слепых пятен. Она подбирает колени и утыкается в них закрытым руками лицом. Это может помочь, это помогало, но начинает сверлить недавно переехавший сверху сосед. Всверливается ей в лоб, рвёт барабанные перепонки, пока она наконец не визжит.

-Ма-а-а-а-а-а-а-а-арк! И Марк влетает в ванную, вытаскивает её, несёт и кладёт на кровать, накрывая полотенцем, из-за резкого передвижения тела накатывает тошнота. Тело корчится от боли, и оба знают, что так она может пролежать двое суток и никакие обезболивающие не помогут. Врач разводил руками, ему было всё равно, ничего сильнее они не достанут, а Марк уже по-собачьи чуял, к чему всё идёт. И он сдался. Его воротило от её лица в приходе. -Неужели ты не можешь обойтись без этого. Я тебя в центр помощи сдам. -Я там сдохну от боли. Думаешь, меня не хватит притвориться, что меня от гречки воротит? Что я теперь примерная девочка и забыла, где вены на моих руках? Всю школу притворялась, что всё нормально, что меня не бьют каждый ебаный вечер, что меня не домогается отец, что он не пытался меня трахнуть, что меня не резала мать, не трогал одноклассник. Знаешь, какая на вкус сперма у курильщика? А я знаю… -И я знаю,-он наклоняется к ней, смотря в глаза в упор.-Самое простое в жизни-вставить иголку в вену. -Ну а кто сказал, что я сильная?-Голос тошнотворный и такой, будто кто-то выпил из неё звуки и силы.-Мышь сама пришла в мышеловку, потому что ей уж больно тошно жить. Так хоть сыра перед смертью пожру. Я не буду как они, обещаю.-Завершала свою чушь она, с трудом понимая его эмоции. И ведь кто-то из них в это свято верил.

***

"И я знаю". И потом к нему прикапываются за очередной трапезой, спрашивают вроде невзначай, откуда такие познания. -Мне в рот попало, когда он дрочил,-доверяет она такие подробности, спокойно, будто спрашивает, не пересолено ли. Ну ты и ответь невзначай. -У нас был сосед-мерзкий мужик, один раз пристал ко мне, предлагал научить меня драться, а то че я как "не пацан". Ну я его пнул в живот, послал прям нахуй в свои шесть…семь…пять?-Он стопорится, начинают бегать глаза.-Пофиг. Он меня то-ли хватанул чем-то по башке, то ли придушил, в общем, вырубил.-Он говорит медленнее.-А очнулся я на чужом диване от того, что спермой давился. Он меня просто в рот выебал и бросил в темноте, мне на руку, я домой свалил,-Марк косится. Его слушают. -Ну а там папу в больничку увезли пока меня не было, мать ревёт, ты зеркало разбила-орёшь, родаки твои хер знает где опять. Всем не до меня. Я даже не понял, что со мной сделали, слишком мелкий был. А когда понял…понял и понял…Жизнь это просто куча хуйни, которая просто случается, да?-Марк смотрит Гречке в глаза в немом отчаянном вопросе. Просто взял и сказал, всё нормально, обыденно, это случается же. Ответом было медленное покачивание головой. "Зря рассказал"-думал, вскакивая с табурета. Гречка, не произнося ни слова, звонко ставит стакан воды на плитку пола у унитаза, за бортики которого позеленевший парень держится дрожащими пальцами, пока его нещадно выворачивает до слёз. Она видит ребёнка, который спустя столько лет наконец-то дождался правильной реакции и теперь выблёвывает сперму курильщика, пьёт, проливая воду на себя и плачет.

***

Хозяева всегда самые последние уходили с этих новогодних тусовок, где ещё и невзначай находились клиенты, всегда находилось что-то, что задерживало их. Хотя в непредвиденных ситуациях сильно помогала эта троица, ака Чайка, Пижон и Эльф, и если первые двое просто следовали за негласным лидером, то последний, судя по проницательным наблюдениям Гречки, просто удовлетворял свой синдром спасателя с аргументом «а кто, если не я?». Они бестолково разговаривали. -Мне раньше казалось, что я тощее тебя девки не видел. -А сейчас? -А сейчас я в этом уверен. Тень с порога налетела, первым делом будто пытаясь отпихнуть коляску, что перегораживала проход, за что получила ребром ладони по шее. Гринфилд повёлся на отвлекающий манёвр и получил нож в живот и затылком об стену. Даже не понял сначала ничего, держась за будто обожжённое место. Попытался помочь Гречке, которую выкинули с её опрокинутого трона, и свалился со звоном в ушах. Над ним лицо наркоманки, отвратительно скуластое и бледное, но с глазами напуганной девочки, которую заперли в чулане и оставили одну. -В кармане мобильник. Я скажу кому-то к тебе прийти, только потерпи. Они серьёзно послали какого-то дохлого мальчишку, который даже не смог добить… -Завались!-от каждого его слова меж её пальцев струилась кровь. Гринфилда увезли. Её великодушно посадили в коляску и закинули домой. Гречка мёрзнет, ведь не может закрыть окна. Она почти с ненавистью смотрит на выключатели, до которых не достаёт и потому живёт в темноте зимы уже два дня. Кухню по вечерам освещает только лампочка из холодильника. Ей закономерно хочется есть, и в рискованной попытке достать кастрюлю, она роняет её. -И что мне прикажете, с пола лизать?-непонятно у кого спрашивает девушка сквозь истеричный смех, стягивая с себя кофту, которая теперь пропиталась рассольником. Видимо, до возвращения его есть ей сухие макароны. Гречка смогла доехать до ванны, даже смогла сама раздеться и даже залезть, изо всех сил напрягая руки похожие на вороньи кожаные лапки, ударившись тазобедренными костями. Её бледно-рыжие волосы концами касаются эмали ванны, длинные руки обнимают подогнутые этими же руками ноги, между ягодицами способна пройти ладонь во всю ширину, а позвонки, ребра и шрамы можно пересчитать. Видно, как бьётся о грудную клетку сердце. Закрываются голубые глаза, когда подозрительно начинает помигивать лампочка. Она не может вылезти. От смеха трясутся бесполезные ноги. Беспомощная, какая же она беспомощная. -Э, есть кто живой?-будит резкий выкрик. Молчит, ждёт, когда её найдут. В ванне она ночевала, обпившись водой, чтобы не чувствовать голод. Находят, тут же отводя глаза. -Никогда девку голую не видел?-спрашивает она какого-то сомнительно знакомого мужчину. Опровергая её слова, тот поднимает взгляд и долго всверливается им в лицо. Лысый, крепко сложенный, рукава татуировок. -А я тебя знаю,-у парня очень выразительные эмоции. -Вытащи меня отсюда!-просит хрипло. Сидя в уже чистой одежде на своём привычном месте в углу, наблюдая за закрывающим окно мужчиной, она его вспомнила. -Сергей. -Я. Что тебе нужно? -Филд живой? -Живой, что с ним сделается. На нём как на собаке заживает. А ты ж сестра его? -Типо того. Помоги еду приготовить, я сейчас сдохну от голода. -Ты что, в этой ванне всю ночь сидела? Нахрен ты туда полезла? -Чтобы какой-то лысый хер спросил. -Ты же Аня? -Нет больше Ани, я Гречка. Аню убили битой в башку и членом в пизду. Сергей с тихим ужасом покосился на неё. -Надо же догадаться прислать мне здорового мужика, настолько меня ненавидит. -Он за тебя убить готов,-ответили ей, не отвлекаясь от перемешивания пельменей в кастрюле. -Он и меня убить готов. -Дура ты. Он тебе свою правую руку прислал, доверенное лицо. Мне будто делать больше нечего, как какой-то стерве еду готовить! -Ну так вали. -Угу, а потом твой брат меня завалит. -Надеюсь, что в постель-Гречка боится его, а потому язвит, себя не контролируя, выпускает злость, с зубами иронично улыбаясь. Но Сергей самоотверженно терпел, иногда огрызаясь. Он нормальный. У него не больное, как её зубы, прошлое, у него есть увлечения, он что-то не умеет, но точно не скрывать эмоции. По его лицу сразу видно, что он чувствует. Он не сломанный. И нутру Гречки это не нравится. Маленькая девочка внутри хочет быть послушной, хочет плакать и преклоняться, сама хочет раздвинуть ноги, чтобы хоть кто-то уже закончил начатое. Гречка же смеётся ей в лицо и затыкает напрочь. Какой раздвинуть, зайка, мы не можем ими даже шевельнуть. Гречка скрещивает руки, огрызается, скалит зубы и сидит на припрятанном ноже, не выпуская из вида. Не то чтобы хватит сил прирезать, зато вид максимально долбанутой она уже поддержала достаточно. А Сергей приходил каждый день исправно, под её начальством быстро запомнил, где что лежит, всё также отводил глаза, помогая переодеваться и сажая её в душ, терпел её нападки, в итоге выводя всё на нормальный разговор. -О, ты Маяка читаешь,-он подхватил томик со стола. -А ты знаешь, что такое книги? -Естественно. Маяка читаю, Дестыча, Горького. -Я тебя вроде не спрашивала. -Ну а в чём проблема поддержать разговор? Тебе не скучно сидеть сычом тут целыми днями? Раз наркошка, так можно себя хоронить? Они ж все тоже таким увлекались и все равно жили нормально, Маяк, вон, про любовь как шпарил! -Да херня это всё, он не про любовь писал. Там между строк читать надо… И они поговорили. Совсем по простому. -Спроси у Филда, где гречка в доме лежит,-сказала она ему как-то раз перед его уходом, предчувствуя. -На второй полке слева, не? -Спроси-спроси,-Гречка жутко улыбнулась. И это происходит вновь. В голову стреляют, перед глазами летят ошметки собственной крови, не давая открыть глаза, а боль не даёт вздохнуть. -Читай вслух! Маяка читай!-он не выдерживает её состояния, лезет в указанный тайник. Она зато вместо того чтобы наконец уйти на покой, всё выдерживает. И грея ложку над конфоркой, как заговоренная читает, запинаясь и переставляя. С выражением орёт всё собственной тени, от которой обычно шарахается, не замечая, что Сергей уже ушёл.

***

Марк вернулся спустя три недели и два дня. Немного обросший, чуть отросшие волосы были стрижены ужасно. С мёртвым взглядом. Он ненавидит больницы. -А этот где? -Дома отлёживается. За то, что тебя бросил. -Я думала, ты наконец подохнешь. -А я надеялся, что ты мне навстречу выбежишь. -Решил сменить имидж? -Какая-то медсестра от большой душевной доброты решила сделать доброе дело. -Ну и сука. Ты её не убил? -Слишком много свидетелей,-он пересаживает её с коляски на кровать и садится рядом. -А еще я сдохну от той же болячки, что и мой папка. В больнице анализ крови делали. -Зачем?.. -Теперь понятно, чего у меня из носа кровища хлещет и кости болят. Почему я тощий, как жердь, почему у меня сыпь по всему телу. Почему у меня стоматит и температура каждую долбанную ночь! Она видела. Лично отстирывала его вещи от крови, у его обеда на тумбе клала жаропонижающее, чувствовала, как слабели руки, что таскают её. Но откуда ей знать, где у этого всего корни? Гречка смотрела, как дрожит острый подбородок, пока Марк перечисляет свои недомогания. За плечо насильно, хотя тот не сопротивляется, уложит к себе на колени и будет гладить по рыжим остаткам волос, пока из глаз его текут слёзы непонятно чего. -Папа за четыре месяца сгорел. -Это же излечимо? -Я не буду лечиться. Я устал,-Марк закрыл глаза.-У тебя руки дрожат. Опять ломка? -Наверное. Какое-то время они сидели в тишине. -Ань, только ты раньше меня не умирай, пожалуйста. -Хорошо. Но как только тебя зароют, сразу вернусь домой и вколю тройную дозу. «В конце концов, твоим самым большим страхом было остаться одному». Она не особенная, не любимая. Просто попала на аттракцион невиданного страха одиночества и невольной из-за него привязанности. Гречка плакала, действительно плакала без смеха, потому что переоценила свои силы. Наблюдать, как отёчный человек корчится от боли и тает на глазах, как не может есть или даже перевернуться, как по телу его появляются синяки и чувствуются все кости, когда обтираешь полотенцем было слишком даже для неё. Если бы это был кто угодно, кроме него, она бы вынесла. Один раз она хотела вколоть ему дозу-какая разница, если дни сочтены?-но Марк как смог отдёрнул руку. -Не…смей. Она уронила шприц и, положив локоть на кровать, рыдала, не скрываясь. Как много людей отдало бы всё за это зрелище тающего на глазах тела, стонущего сквозь спёкшиеся губы и мочащегося под себя? Им таскали продукты, ей дозы. Просто звонили в дверь и валили, оставляя пакет под дверью. Ей не хотелось есть, всё, на что хватало сил-это держать за руку лихорадочного человека, постоянно что-то шепчущего. Если отпускала-шёпот становился громче и страшнее. Тот Бал Сатаны был последним в их жизнях. Побитая худая собака шла по белому. Шла вперёд, по дороге теряя шерсть, пряча зубы, становясь на две ноги, только глаз не поднимая. Пёс остановился перед человеком в больничной одежде. -Я не справился, пап. Я их всех не спас. Даже Аню, пап, она наркоманкой стала, так на тетю Надю похожа была. Но ей больше ничего от мигреней не помогало, вообще, представляешь? А наша мама в окно вышла от белки. А дядю Сережу я таблетками убил. И сам сдался. Я же если бы тогда этого соседа не пнул ничего бы не было, да? Я бы вам всем помог,-скулит. Мужчина обнял его свободной от капельницы рукой, крепко прижимая к себе.