Мышеловка

      Ну почему, сука, в багажник?!       Он задыхался. Открываешь или закрываешь ты глаза-маленькому гробу вокруг тебя всё равно. В принципе, он понимал, почему его не решились брать с собой в салон девятки. Тощий и не особо высокий, он не производил впечатления, пока с ним не начинали драться, и тогда в нём просыпалась трусливая псина, которая жрала всех за собственную шкуру. Вот блядская ирония, даже с такой жизнью он каждый раз извивался, как уж, пытался выкарабкаться и выживал, возвращаясь в это болото.       Возможно, не в этот раз. Возможно, где-то сейчас зарывать его будут уже дохлого, потому что грудную клетку сдавливало так, будто его обмотали в кокон из скотча целиком, а не только руки и ноги. Глоток кислорода казался самой желанной вещью на свете, прям как тогда в чёрной кладовке, где его закрыл дядя. Темнота и стены с тех пор отнимали воздух всегда. Дыша рвано, как побитая собака, он не мог насытиться остатками воздуха в багажнике, будто рваными всё же были его лёгкие.       Подскочив на какой-то кочке, девятка знатно сотряслась, от чего Марк ударился о крышку багажника больным плечом. Тело итак больше напоминает теперь одну целую гематому, но тут он глухо зашипел в скотч, что опоясывал низ лица как намордник. В более здравом уме парень был бы даже благодарен, что ему перекрыли возможность дышать ртом, иначе воздух в его недогробу закончился бы гораздо быстрее. В щели крышки перестали мелькать фонари трассы.       «В лес везут»-прозвучала мысль. Внутри теплилась надежда, что его хотя бы придушат или прирежут, а не зароют живьём вот так, если он не успеет.       Не успеет что?       Пугливого рыжего пацана в кладовке загрыз пёс.       Извиваясь как гад, подтягивая к смотанным сзади рукам согнутые назад ноги, он смог стянуть правый кроссовок. Наощупь найдя стельку, достал её. Машина подпрыгивала всё сильнее, иногда ухая вниз в ямы на плохой дороге.       Шаря узловатыми пальцами внутри, он с облегчением почувствовал в них боль и текучее тепло. Снимая кожу лезвием, всё же смог его выудить и, примостив к мясу на месте подушечки указательного пальца, рассёк скотч на руках, дорывая остатки уже собственными силами. Наверное, даже если бы его раздели догола и закинули в багажник, в жопе нашлась бы какая-то острая херня.       Про себя Марк кричал. Бился в агонии, захлёбывался, драл шею в попытке дать глотке кислорода и орал в просьбе то ли помощи, то ли уже быстрой безболезненной смерти. В реальности же из горла только иногда выходили какие-то хрипы, и он судорожно и влажно втягивал воздух, перерезая скотч на ногах одной свободной рукой, второй пытаясь найти защелку на замке багажника. Внутри на долю секунды всё опустилось, когда машина остановилась. Но послышалась куча мата и попытки завестись. Бешеное усилие-щелчок-и по периметру двери зашёл воздух.       «Да поебать, давай его тут зароем!»       Но девятка тронулась с диким звуком, от чего сидящие в салоне не услышали упавшего мешком на лесную почву тела.       Он полежал, пока шум машины не стих немного, приоткрыл глаза, провожая жёлтую адскую арку фар в древесную плоть. Запах влажной прелости внезапно показался настолько благостным, что парень позволил себе несколько раз втянуть его полной грудью, прежде чем сел на колени и, поведя больным плечом, поднялся и свалил за какой-то куст. Болела подвёрнутая нога, внутри органы ощущались кашей, будто он всё-таки был зарыт и уже немного подгнил. Опираясь на каждую вторую сосну спиной для передышки, Свердлов плёлся, куда глаза глядят. Времени в поездке прошло мало, его вряд ли увезли за город, а значит, рано или поздно он увидит здания. Боль в теле стала чем-то максимально незначительным, когда проклятый жёлтый свет вновь разрезал темноту, пытаясь извлечь из неё упущенного почти-покойника. Девятка остановилась, из неё выбежали два крупных человека с фонариками, шерстя ими местность…       Пёс, бесконечно скалясь, находил даже в такой темени силы тащить свою тушку в место, куда он бы не ступил никогда, если бы из двух зол это не было очевидно меньшим, чем быть освежёванным и зарытым заживо под деревом. Животное нутро натягивало и толкало изнутри, как мерзкий паразит…       Блять, он сегодня выберется из подобных мест или нет?! Придерживая ржавость над собой руками, будто она могла упасть, Марк чувствовал, как текущая холодная вода пропитывает штаны до трусов и волосы на затылке до черепа. Если у них есть мозги, скоро они доберутся и до канавы, и до ржавой трубы, что идет сквозь мост.       Если он раньше здесь не задохнётся. Что с ним? Это у всех так? Никак не вспоминалось замудренное слово, которым это обозвал Воробей. Один раз их повели на какое-то мероприятие в малый актовый зал, задёрнули там шторы и выключили свет. Решили показать фильм про великую отечественную. «О, гляди, окно!»-из ступора его вывело потрясывание за плечо и силуэт указательного пальца куда-то в сторону. Посередине в части стены над шторами и вправду было маленькое круглое окошко то ли от выпавшей вентиляции, то ли просто так. В это окошко, как в выход в рай, он просмотрел все сорок пять минут. Он не рассказывал Воробью причину. Не хотел жалости или типо того-уже не имеет значения.       «Нахуй ты это вспоминаешь, лежа в блядской трубе на волоске от ебаной смерти?!»-спросил парень сам себя.       И сам же пожал плечами. Руки от напряжения уже дрожали. И была тишина. Оттолкнувшись и рыхло проехавшись задом по металлу, он смачно впечатался в грязь, вновь дав себе отдышаться.              Пёс бежал-плёлся по рассветным улицам с лиловыми помарками, шерсть его не грела. Лапа подводила, как плохая деталь. Некоторым собакам всё же пригодилась бы пятая нога. Пёс оборачивался бесконечно, шарахаясь от звуков машин, теней кошек и дворников.       Дрожащий от какой-то типо лихорадки палец три раза коротко ткнул в кнопку звонка. Он учуял чужое присутствие за дверью, даже услышал два лёгких топота и бессильно выдохнул в якобы усмешке. Аня-мышь. Резко вспомнив, позвонил заново: два коротких, длинный и вновь короткий. Тут же послышался скрип замка. Надо же, сам об этом пароле забыл.       Девушка в длинной выцветшей материнской ночнушке оглядела его зашуганно с головы до ног, произнеся: -У тебя вид, будто тебя хотели убить,-дёрнулась тонкая рука куда-то в сторону его подбородка, но Марк увернулся и, нащупав пластик, сам безжалостно отодрал его с лица, поморщившись: скотч уже как родной пристал к коже и свежей щетине. -Ты как всегда абсолютно права.       Его глазам было недоступно то же, что и ей, пока она хвостом следовала до ванны. Рассечённое ветками лицо с синяком на скуле, обрывки скотча на рукавах и штанинах, розовеющий след на подбородке через губы и грязь, грязь с щепками и иголками слепила сосульки из помутневших волос, грязь пропитала толстовку, из грязи состояли брошенные в коридоре кроссовки и теперь следы в носках до ванной. Грязь во взгляде и смердящий шлейф побега от смерти. Бывает, проходили.       Этим же взглядом он спрашивает, какого хера она не оставит его одного в этой комнате из голубой плитки. -Вещи постирать. -Я сам постираю. Аня опустила глаза в пол, но не ушла. Марк отвернулся, стягивая ткань и оголяя костлявую спину, сильнее всего на которой начинают фиолетовым цвести овальные следы чужих ботинок, мешаясь со старыми синяками цвета желтоватой мерзости.       Жутко выглядят рёбра справа: на тонкой поджившей коже на костях проступает бурое, а во впадинах все еще синее.       Без штанов и толстовки парень будто меньше раза в два. Вручает ей шмотьё в руки, и девушка тут же вышмыгивает вон.       Аня уходит к машинке на кухне, не закрывая ни в коем случае дверь в ванну, не вынимая из головы картинки жёлтых рёберных шпал.       Мыться горячей водой с таким отбитым телом-мазохизм, но таковым, по-моему, было самое его рождение, и сильнее всего сейчас хотелось согреться, чтобы перестать ощущать себя загнанным животным. Омыв тело субстанцией из одного бутылька, Марк дополз до кровати. Гематомы словно набухли от тепла и высосали все силы.       «Стук-стук»-сердце как бешеное разносит кровь и боль вместе с ней по телу, по лёгким, которые забиты липкой землёй, по рукам, роющим землю над ним до отрыва ногтей. А его всё присыпают и присыпают…       «Стук»-на стуле у его кровати чашка крепкого чая с сахаром и четыре таблетки обезбола.