убить меня — убейся сам

      Брюнет как можно скорее забегает внутрь, словно ванная комната — то самое спасение, которое он ищет без конца, в попытках покончить с мучениями, что изо дня в день его ломают. Кир уже ждёт снаружи. После каждой ссоры Серёжа запирается и, сползая по стене на холодный кафель, роняет горькие слёзы сожаления. В ушах добивающий звон, губы робко дрожат, как и всё тело, а глубину картины дополняют стекающие по щекам ручьи. Вот как он только мог поддаться чувствам, когда клялись в любви до гроба, когда смотрели глазками-солнышками и обсыпали нежностью, заботой, которых ему так не хватало в те времена? А разве не должен был? Не знал ведь, чем всё обернётся, и как продолжится их совместная жизнь. Не знал, что человек, которого он безумно любит, сможет так безжалостно его сломать.       Юноша слышит стуки собственного сердца, напоминающие ему о том, что пора выпить лекарство. Трясущимися руками открывает баночку, не сдерживая всхлип, и закидывает сразу две таблетки, запивая те водой из-под крана. Кареглазый всё ещё безмолвно стоит по ту сторону, оперевшись спиной на дубовую дверь, и вслушивается в тихий плач, доставляющий ему дискомфорт, где-то там, под рёбрами. Но ему-то глубоко плевать, и этой ложью он подсознательно кормит себя каждый день. — Выходи, — режущий слух, но столь родной и до боли любимый голос доносится из-за двери. — Не заставляй меня повторять.       Он же послушается, верно? Он всегда слушае.. — Нет! — Акума срывается пуще прежнего, звучит пиздец как неуверенно и жалко. — Не выйду, уйди..       Курсед молчит, думая о том, как бы не снести эту блядушную дверь с петель. Он запускает ладони в окрашенные красно-черным сплитом волосы, после чего сильно их сжимает, будто с вырванными корнями — уйдут все проблемы. Потому что заебался. Потому что не видит причин существовать в этом гнилом мире дальше, даже если его последняя надежда, рыдающая в ванной, всё ещё его, такого мудака, любит.       Брюнет же по ту сторону давится слезами, чувствуя безысходность и глубочайшее разочарование в себе. Он ненавидит себя за выбор, за неуместную в данной ситуации любовь, за собственную слабость. Канцелярский нож лежит на верхней полке под раковиной, и он прекрасно об этом помнил каждый прожитый в этой губительной квартире день. Руки невольно тянутся к, казалось бы, спасительному инструменту, и парень ни на секунду не сомневается в своих действиях. Стоя напротив зеркала и рассматривая своё помутневшее отражение опухшими от слёз глазами, первый порез юноша делает на левой щеке, после чего ещё больше захлёбывается в слезах. Это, скорее всего, в знак протеста. Любимый человек часто нежно касался его щек. Серёжа никогда не выйдет к этому придурку, даже если на кону будет лежать его никчемная жизнь. А если и выйдет — трупом. — Три секунды — и я выбиваю дверь, — грубо и властно, чем нагоняет панику, старается кольнуть больнее. — Один. Светлоглазый приставляет лезвие к шее, ещё раз взвешивая все плюсы и минусы пореза на этом месте. — Два. Глаза судорожно бегают по телу, останавливая взгляд на тонком запястье с просвечивающимися венами. Идеально по всем параметрам. Нужно резать вдоль. — Три.       Дверь хоть и не слетает с петель, как в кино, но замок не выдерживает удара и поддаётся, из-за чего та с характерным звуком ударяется о стену, пропуская яростного парня внутрь. Перед лицом не благоприятная картина: юноша стоит напротив зеркала со стекающей кровью по фарфоровой коже лица, а в руках — окровавленный метал, приставленный к запястью и вот-вот резрезающий нежную ткань. Если бы не быстрая реакция старшего — в двушке произошло бы самоубийство, причём слишком неудачное и жалкое.       Кир в два шага преодолевает расстояние между ним и заплаканным парнем, ловко выхватывая у того из рук канцелярский нож, который мгновенно отлетает в самый дальний угол. На лице у Серёжи смешанные эмоции: то ли ужас, то ли боль, но одно кареглазый замечает точно — тот напуган до трясущихся колен. — Ты никогда меня не бросишь, забыл? — старший становится сзади, обнимая подрагивающее тело обеими руками за талию. Его прикосновения обжигают через одежду, заставляя больное сердце биться чаще. Он манипулирует, по чёрному. — Или думаешь, я так просто дам тебе уйти? — К-кир.. — он тянет умоляюще, всхлипывает, словно есть какая-то надежда, — Кир, я больше н-не могу.. — Не можешь? — его холодная рука медленно тянется к лицу юноши, на котором красуется глубокий кровоточущий порез, почему-то радующий глаз в данный момент. — Как жаль, что мне похуй.       Оба смотрят на одно и тоже отражение в зеркале, но испытывают совершенно разные эмоции. Акума чувствует, как ноги с всё большей скоростью перестают его держать, и он в любой момент готов упасть, если бы не чужие руки, держащие со спины. А Курсед — ничего не чувствует. Они оба психически и физически нездоровы и, казалось бы, идеально подходят друг другу. Старший знает слишком много запретного. Знает все больные места, на которые давит с каждым днём всё сильнее и упивается ответной реакцией на свои выходки. Наблюдает с восторгом, как в собственных руках ломается любимая игрушка, которую так долго ждал. Пусть не достанется никому.