Чёрный паслён

Щёки горели, будто кислотой облитые, а в груди неприятный холодок, лёгкое покалывание, живот скрутило. Мысли путались — сравнимо не с перекати-полем в пустыне или суетливо бегущими тараканами, а скорее с реакцией щёлочных металлов с водой, с полноценным ураганом, вплоть до того, чтобы в формуле писать вместо магния марганец, вместо кальция — калий. Сенку, учёный, считавший чёртовы секунды на протяжении трёх тысяч семисот лет, ранее способный в уме вычислить практически всё, что душе угодно, своими руками воссоздававший цивилизацию после окаменения, путал названия элементов. Дожили. Ну и позор — хоть сейчас иди к Изумрудному источнику без противогаза и дыши сероводородом да сернистым газом. Сенку слегка потряхивало. Голова кружилась, концентрация на нуле — раздражало. Жить так, будто свет клином сошёлся на одном человеке, думать исключительно о нём, не имея возможности даже при большом желании отложить эти мысли в дальний ящик, подумать, например, об исследованиях, изобретениях, науке в целом — на все десять миллиардов процентов иррационально, не несло какой-либо пользы ни самому Сенку, ни обществу, однако в голове как будто пластинка заела — не переключить, всё одно и то же крутилось, совершенно не завися от учёного. Паршиво. Наверное, Ген назвал бы это самообманом, мол: «Сенку-чан, считавший любовь корнем самых нелогичных проблем и отрицавший её значимость, наконец-то думает о чём-то кроме своей излюбленной науки, но продолжает сваливать румянец на обыкновенную простуду? Хи-хи». И в голове Сенку предельно чётко вырисовывался его образ — от мягкого голоса до каждой черты его лица, рук, тела, одежды… Буквально всего, вплоть до градусной меры угла в каменной отметине — простая наблюдательность, разумеется, хороший глазомер, но основную причину обладания подобной информацией Сенку настойчиво отрицал. Засматриваться на менталиста? Да даже звучит абсурдно. Наверное, Ген ответил бы что-то вроде: «Можно подумать, все твои теоремы и законы не звучат абсурдно, Сенку-чан». Учёный злился, по большей части сам на себя, на навязчивое «влюбился», и оправдывался чем-то по типу привычки, условного рефлекса. Ген ведь действительно стал слишком часто наведываться в лабораторию, каждый раз улыбаясь одинаково лучезарно и предлагая свою помощь, рассказывая одинаково позитивным и бодрым голосом какие-то совершенно бессмысленные и глупые истории, которые, так или иначе, действовали на Сенку как своего рода разрядка, успокоительное. К его голосу, улыбке, компании в целом сложно не привыкнуть, тем более за немаленький промежуток времени, да и разве Сенку совсем идиот, чтобы отказываться от бесплатной и добровольной рабочей силы? Ген постоянно таскался со своим чёрным паслёном — то показывал фокусы деревенским, то предлагал Хрому засушить, рассказывая о его целебных свойствах, в частности о том, что зимой на действенную настойку от кашля наверняка вырастет спрос, и потому будет весьма разумно начать запасать травы с лета, но самыми глупыми, бессмысленными и не менее смущающими были случаи, когда менталист по-хозяйски, совершенно невозмутимо наливал воду в пустую пробирку и ставил туда свой букет, с лёгкой улыбкой говоря Сенку, что в его лаборатории всё слишком серое, так что цветы вовсе не помешают. Чёрный паслён на языке цветов означал «лжец» — Сенку запомнил это из рассказов Гена. Был ли лжецом опытный менталист Асагири, или же Сенку, обманывавший не только окружающих, но и себя — загадка на уровне наличия жизни в других галактиках. Вообще-то оба хороши. Хром начал замечать рассеянность Сенку, его задумчивость и, по всей видимости, не лучшее физическое состояние. Сенку начал замечать, что ситуация усугублялась. Если сравнивать голову Сенку с пчелиным ульем, то улей — это голова, суетливые пчёлы — мысли, а некто, не знающий, что трогать улей и беспокоить пчёл — огромная ошибка — пожалуй, чуть ли не любое упоминание Гена, или же встреча с менталистом. Пчёлы тут же словно с ума сходили, и единственное, что их беспокоило — незваный гость, точее, сам Ген и информация о нём. Сенку настойчиво убеждал сам себя в том, что в интересах абсолютно каждого учёного наблюдать за объектом, особенно столь занятным и никем ранее не изученным, и в этом нет ещё какого-то скрытого смысла — всего лишь любопытство, а для исследования каждая крупица информации важна. С одной стороны — скептицизм на грани отвращения, принципиальность, отказ принятия каких-либо чувств и отсутствие необходимости в них, «наука в приоритете». С другой — эти самые навязчивые мысли, засевший в голове образ… Должно быть, действительно всего-навсего привычка, а может гормоны шалят — дофамин или серотонин, или ещё какой, но не более. Ненужная смущающая фигня, выбивающая из колеи и толком не поддающаяся объяснению. Растерянно-недовольный вздох. «Такой же контраст, как и на башке менталиста». А в голове нараспев приторно-сладким голосом Гена: «Самообман, Сенку-чан, чистой воды самообман! Не ври хотя бы себе». Окончательно впавший в замешательство Сенку ни «влюблён», ни «плевать» не мог назвать ложью — сначала нужно разобраться, а потом делать выводы, а иначе — всё равно, что записывать ответ в задаче, не решив её, а лишь взглянув на «дано». За счёт неопределённости и уймы провалившихся попыток разобраться уровень нервозности лишь возрос, мало-помалу сводя с ума и лишая возможности адекватно вести себя в присутствии Гена. Поведение менталиста в общем и целом не изменилось ни на миллиметр, в отличие от Сенку, внутри которого каждый раз словно цветы распускались, а Ген для них — как лучи яркого солнца, как тёплый летний дождь. Чуть позже Сенку понял, что «словно» здесь лишнее, а влюблённость буквально была корнем проблемы. Теперь наведовавшееся в присутствии Гена смущение сопровождалось более острой болью в груди, тошнотой, и что-то крайне отвратительно щекотало горло. За спиной, готовясь поймать в свои цепкие, удушающие объятия, стояла жуткая слабость. Миллиардпроцентно через несколько дней жадно вцепится в шею и хрен отпустит, как раз тогда, когда учёный своими глазами сможет лицезреть причину дискомфорта в горле — цветы чёрного паслёна как результат длительного кашля. Страх окутывал так же быстро, как наступает смерть вследствие употребления цианида. Белых цветков становилось слишком много — будто преследовали, как металл магнитом притягивались. Буквально повсюду — на складе Хрома, практически по всей деревне, в лесу, в лабораторной посуде, под одеждой Гена и внутри Сенку. Похоже на паранойю. От одного их вида, особенно с каплями крови на лепестках, вгоняло в дрожь, и ситуация стала в десять миллиардов раз хуже, когда менталист после суточного отсутствия, во время которого Сенку разрывался между облегчением и беспокойством, заявился с букетом фиолетовых цветов, до мурашек мягко протягивая: «Скучал, дорогой мой Сенку? Специально для подобных случаев я нашёл место, где растёт фиолетовый паслён. Думаю, он будет напоминать тебе обо мне. Красивый, правда?». А у Сенку все внутренности сжались от одного лишь вида этих цветов, практически сливавшихся с одеждой Гена, так ещё и сам менталист улыбался невинно, добродушно и чертовски красиво — не налюбуешься, и взгляд с трудом отведёшь. Он кивнул с наигранным безразличием, рассчитывая на правдоподобность, и поспешно отвернулся — как бы не выдать себя с головой. От сдерживания кашля и застрявших в горле лепестков заслезились глаза. Омерзительно. «Дорогой мой Сенку»… По телу разливалось тепло, питавшее цветы — учёный чувствовал, как они распускались, щекоча листьями да лепестками дыхательные пути, сжимая то ли корнями, то ли стеблями органы — врагу не пожелаешь, насколько противно. Если бы они могли услышать Сенку, он бы на повышенных тонах, срывая голос, высказал, насколько они глупы, ибо все эти «дорогой мой», «милый мой», «радость моя» — не более чем привычная манера общения менталиста, вероятно, способ манипулировать людьми. Не исключено, что цветы мстительно встали бы поперёк горла, окончательно и бесповоротно препятствуя дыханию, однако этого, по крайней мере по данной причине, не случится — цветы не услышат, как ни надрывайся, а значит, и разъяснять им что-то на все десять миллиардов процентов иррационально, ровно как и, пожалуй, каждый раз ловить панические атаки от одного их вида. Кричать всё же хотелось. Чёрт возьми, должно же быть какое-то рациональное решение, вариант, при котором все выживут — так было всегда, учёный был твёрдо уверен, что выхода нет только из гроба. Конечно, не исключено, и даже, пожалуй, вполне вероятно, что Сенку уже одной ногой в гробу, но верить в это он настойчиво отказывался. Приказано любить, но любить — это отвратительно. Способность здраво мыслить окончательно покинула вслед за сном, их услужливо сменил кашель — истошный, раздирающий горло, сопровождаемый обильным отхаркиванием окровавленных лепестков. Говорить и глотать нестерпимо больно, да и не сказать, что была возможность — приступы бестактно перебивали. Будь наука человеком, Сенку, разумеется, без колебаний и сожалений повёл бы её под венец, однако в иных случаях это исключено — не в его принципах отступать от выбранного пути. Так ещё и, как назло, из семи миллиардов человек именно менталист — в науке не смыслит ни на миллиметр, и не разберёшь, что у него на уме. Окажись Ген манипулятором, который общается со всеми одинаково манерно и слащаво, при этом не испытывая ни к кому (в частности, конечно же, к Сенку) ровным счётом ничего и желая лишь извлечь выгоду, безмозглые цветы, до жути, видимо, довольные тем, что причина их возникновения обращает внимание на человека, в котором они беспощадно паразитируют, лишь быстрее погубят Сенку ставшим активнее ростом. В планах учёного же было успеть принести как можно больше пользы деревенским, передать свои знания Хрому, продолжать до последнего вздоха развивать цивилизацию — он ведь пообещал воскресить все семь миллиардов человек без исключения. В таком случае, единственный вариант — избегать Гена. Всякий раз, когда менталист наведывался к Сенку, он либо вёл себя максимально отстранённо, игнорируя настигающий приступ, либо всё же не сдерживался и уходил — паршивые цветы так и лезли, будто внутри больного несколько гектаров поля, сплошь усеянного чёрным паслёном. Дышать тяжело и больно — грудную клетку сдавливало, горло болело из-за постоянного кашля, а на руках капли собственной крови и любимые цвета Гена, которые тот стал приносить ещё чаще, с лучезарной улыбкой протягивая: «Поправляйся, Сенку-чан». Сенку хотел попросить в следующий раз принести паслён вместе с недоспевшими ягодами — лишь бы не мучиться, но в итоге попросил Хрома ограничить пребывание посторонних в лаборатории и обсерватории, мол, заразятся ещё. Разумеется, он замечал, с каким беспокойством смотрел на него Хром — будто вот-вот сорвётся изготавливать сульфаниломид, но это тоже не помогло бы ни на йоту. Сенку старательно врал, что всё в порядке и болезнь отступит сама собой, делая голос настолько уверенным, насколько позволяли ему цветы и больное горло. А затем кашлял, вызывая недоверие и страх Хрома. Нихрена не в порядке — это и амёбе понятно. Учёный размышлял над созданием клоназепама, кодеина или цианида, но трясущимися руками было уже попросту невозможно что-либо взять, из головы вылетели все формулы, а тело совершенно ослабло — сказывался недосып. Есть и пить также толком не выходило — тошнило. Окровавленные лепестки всё же не входили в список вещей, которыми можно любоваться долгое время, а застрявшие в глотке бутоны маловероятно находились в топе самых приятных ощущений. Были бы силы — Сенку, наверное, заплакал бы от собственной беспомощности, отчаяния, страха и удушающей боли. Каждая попытка что-либо сделать заканчивалась затуманенным мозгом, очередным приступом и, как следствие, разбитой лабораторной посудой. То есть, проще говоря, Сенку был абсолютно ни на что не способен, и эта ничтожность лишь добивала, ровно как и попытки перепуганного Хрома уговорить его отсиживаться в хижине и не напрягаться, выпить настойку чёрного паслёна или посмотреть фокусы Гена — может, поможет развеяться и расслабиться. Сказать, что видеть паслён вот уж совсем не хочется, язык не поворачивался. Отлично, теперь его ученик на нервах из-на него же. Мерзко от самого себя. Чем дальше, тем хуже — вскоре Хром обратил внимание на то, что Сенку откашливал кровь. Признать то, что рациональнее всего выбрасывать провоцирующие панику букеты Гена и приостановить работу в лаборатории, как минимум до тех пор, пока состояние хоть немного не улучшиться, было очень сложно. Отлёживаться в хижине и единственное, что делать — так это кашлять и блевать цветами с кровью, сходить с ума от собственных мыслей… Так себе занятие. Хуже лишь то, что Хром старался уделять практически всё своё свободное время ему — наблюдал, уговаривал поесть, предлагал целебные травы и настои, а в идеале всё-таки создать сульфаниломид, пытался узнать, что послужило причиной столь плачевного состояния учёного, как-то развеселить. Врать ему, искреннему и доброму, от всей души стремящемуся помочь, было тяжело. Чертовски тяжело. В карих глазах отражались беспокойство и щенячья преданность. Что же, хотя бы преемник у Сенку достойный — это не может не радовать. Именно поэтому он думал, что, если и умрёт в ближайшее время, то хотя бы со спокойной душой. Думал. До тех пор, пока смерть не подошла вплотную. Ощущение, будто внутри буквально всё забито цветами — так и лезли наружу, щекотали, вызывая кашель и рвоту, застревая в глотке, не позволяя нормально вздохнуть, сказать что-либо. Хром, конечно, заметил — резко подскочил, подставил Сенку пустую глиняную чашу, спрашивая, в чём дело. Вовремя, однако совсем не хотелось, чтобы он лицезрел окровавленные цветы. Учёный с неимоверным трудом выдавил: «Ханахаки». В глазах Хрома шок и ужас, он что-то кричал, надрываясь, а потом, видимо, сбивался на сиплый, дрожащий шёпот. Ничего не слышно — в ушах звенело, глаза застилала пелена слёз, в голове размытые образы деревенских, чуть ярче — Бьякуя, Хром и Ген, и не менее далёкое, туманное осознание несказанных слов и нереализованных проектов. Страх, боль и сожаление утягивали в свой непроглядно-чёрный омут с предупреждающим «назад пути нет». Тело совершенно не слушалось, рассудок медленно, но верно покидал, а вместе с ним — ощущение реальности происходящего, место, время и причина действия. Лишь одно желание — поскорее всё прекратить, и даже неважно, в пользу жизни или смерти. Невыносимые мучения. Но все чувства притуплялись, казались отдалённее, слабее. Мозг, кажется, вырубался, веки потяжелели — будто клонило в сон. Сенку не помнил, когда в последний раз спал спокойно и достаточно много для полноценного функционирования организма. Сейчас цветы едва ли ощущались — как давний кошмар, не имеющий никакого значения в настоящем. И Сенку наконец-то расслабился, поддался, прикрывая глаза и с головой проваливаясь в темноту. «Добрых снов»…