Чёрный паслён

Главной причиной недосыпа Хрома был постоянный кашель Сенку. Начиналось всё с лёгкой хрипотцы, першения в горле, и Хром, подумав на простуду, предложил ему настой чёрного паслёна — у Гена его много, постоянно ведь в своих фокусах использует, любимый цветок как-никак. Сенку же поспешно отказался, отворачиваясь и потирая грудь, уверяя, что с ним всё в порядке и он вскоре пойдёт на поправку. Однако кашель с каждым днём становился всё сильнее, истошнее, и сопровождался рвотными позывами — всё чаще во время приступов он, прикрыв рот рукой, убегал из лаборатории. Из-за этого Сенку также почти не спал. Нельзя сказать, что учёный до этого усердно заботился о себе и своём режиме, с головой погружаясь в исследования, эксперименты, создание чего-либо, но с момента, когда начали проявляться симптомы заболевания, а может даже чуть раньше, ситуация только усугубилась. Хром, помимо бледной кожи и синяков под глазами наставника, заметил, что его продуктивность заметно упала — рассеянность, невнимательность, задумчивость и крайне подавленный вид Сенку не могли не встревожить. Хром предполагал, что из-за ухудшившегося состояния Сенку ему снилась собственная смерть, и это уже нехило так пугало. Рури рассказывала, что подобное состояние похоже на паранойю — с приступом кашля приходит паника, с тошнотой — пугающе-неприятные воспоминания и страх, что дальше будет лишь хуже, а с головокружением, усталостью, желанием провалиться в сон — ощущение, что больше ты не проснёшься, и всё это в целом — цикл панических атак и уйма триггеров, даже после исцеления преследующих чёрной тенью в солнечный день. А на улице было тепло и ясно, пахло цветами, Ген снова развлекал деревенских своей «магией» с использованием чёрного паслёна. Контрастно. Сенку пустыми глазами смотрел на пробирку в своей дрожащей руке. — Эй, Сенку… — Хром пытался придать голосу уверенность и бодрость, — Там Ген свои фокусы показывает, не хочешь посмотреть? Тебе бы, кажется, не помешало немного проветриться, отдохнуть… Может, дышать станет хоть немного легче… Его последнюю фразу заглушил очередной приступ кашля. Пробирка выпала из руки, разбилась, Сенку осел на пол, прикрывая рот рукой. Хром совсем перепугался, когда заметил на его ладони кровь — подбежал, положил руки на плечи, а Сенку тут же отстранился, взгляд встревоженный и диковатый, будто Хром мог увидеть то, что ему видеть не стоит. — Сенку, надо… — но договорить ему не дали — учёный поспешно вышел наружу. Похоже на подступившую тошноту. Его болезнь была чем-то похожа на болезнь Рури. Если это так, и если спасти наставника и друга может помочь антибиотик, Хром был готов в одиночку, да хоть без противогаза отправиться за серной кислотой и создать сульфаниломид. Сенку без устали твердил, что всё пройдёт само собой и повода для беспокойства нет. Дрожащая, натянутая улыбка с запёкшейся кровью в уголках губ выглядела совершенно неубедительно — разве что сердце сжималось да страх сильнее сдавливал шею, туманил рассудок и пускал по телу мурашки. Хром с трудом сдерживал злость, ибо из-за чего тогда стоит начинать беспокоиться, если откашливание крови — цветочки, и как вообще можно не волноваться за больного друга. В хижине царил металлический запах крови и, к удивлению Хрома, цветов. Сенку всё чаще, пусть и вскользь, упоминал постоянную тошноту, боль в груди и затруднённое дыхание, как следствие практически не ел и не спал, а ко всему прочему по непонятным причинам стал избегать Гена — аргументировал, конечно, тем, что менталист может заразиться, но много ума не надо, чтобы понять, что дело в чём-то совершенно ином. Работу в лаборатории пришлось временно приостановить. Ген периодически заглядывал поинтересоваться состоянием современника с букетом своего любимого чёрного паслёна. Сенку либо старался казаться сосредоточенным, уверенным в своих силах и совершенно здоровым, либо поспешно уходил, прикрыв рот ладонью. Менталист хмурился — вероятно, имел какие-то догадки касаемо поведения учёного, — и оставлял цветы возле его постели. Сенку каждый раз вздрагивал от их вида, вызывая у Хрома недоумение, а чуть позже, судя по их отсутствию, выкидывал — оставалось лишь пытаться отгадать причину, ибо Сенку не поддавался расспросам. Хотя, вероятнее всего, даже если бы очень хотел поведать какую-то историю длиннее пяти слов, зашёлся бы в очередном приступе кашля. Видеть ранее уверенного, рассудительного, полного энтузиазма и азарта учёного в таком состоянии было очень даже больно, особенно учитывая то, что этот учёный — друг и наставник Хрома, и оставаться в стороне вот уж совсем не хотелось. Хром также не высыпался, находясь в шаге от того, чтобы отправиться за серной кислотой. Постоянный кашель Сенку становился всё болезненнее, истошнее, и постепенно сводил с ума. Рвотные позывы участились. Хром наблюдал за ним, выходя из хижины разве что за едой, водой и лекарствами, от которых Сенку каждый раз отказывался, уверяя, что это всё в любом случае выйдет наружу вместе с рвотой, увядая прямо на глазах, как цветок без влаги под палящим солнцем, но отказываясь это признавать и принимать помощь. Да в чём, чёрт возьми, проблема? Не он ли уверял, что нельзя сдаваться раньше времени? Не он ли рассказывал о великой силе науки? «Что-то ведь наверняка можно сделать… — Хром продумывал план. — Нет, действительно, сдаваться нельзя. Может, стоит посовещаться с Геном? Он же менталист, он наверняка должен знать способ убедить учёного начать лечиться, заботиться о себе»… Размышления прервал очередной приступ. У него, видимо, не осталось сил даже для того, чтобы подняться на ноги. Ощущение, будто ком встал поперёк горла, препятствуя дыханию, и Сенку всё никак не мог его выплюнуть. Хром сразу вскочил — в глазах всё расплывалось, мысли путались, кашель резал слух, эхом раздавался в голове, — схватил первую попавшуюся пустую чашу со стола и подсунул Сенку. Сенку рвало кровью и цветами чёрного паслёна, в стеклянных глазах ужас, страх, волосы непривычно растрёпаны и опущены, а дыхание рваное, сбивчивое, цветов выходило всё больше и больше, паника всё сильнее овладевала Хромом, будто ледяной водой окатывала. Первая мысль: «Всё это время Сенку ел цветы Гена, а не выкидывал их». Логического объяснения нет. Зачем человеку в здравом уме есть цветы? Сумасшествие? Утверждать, что учёный целиком и полностью здоров, было бы, конечно, глупо, однако и психом, совсем не контролирующим себя, он определённо не был. — Сенку, что… Зачем… — но подходящих слов нет, язык заплетался. — Хана… хаки, — неизвестное, непонятное слово чуть слышно, но этого достаточно, чтобы спровоцировать мелкую дрожь и слёзы. Ничего хорошего в ханахаки нет — это и по виду ясно. Сенку задыхался. Цветы не кончались. Хром был готов выть от собственного бессилия и отчаяния. Запах крови, страха, боли… Смерти… И цветов. Солнце светило в окно, лучами подсвечивало дорожки слёз на щеках Сенку и кровь на его губах, подбородке. В обсерватории впервые за последние дни наступила тишина — мёртвая, давящая, холодная. Хром ощущал пустоту. В произошедшее верилось с трудом. Похоже, он снова единственный учёный в деревне, вот только ответственность теперь куда больше, а желание что-либо делать угасло вместе с Сенку. И на кой чёрт вообще нужны все эти титулы и звания, если они подразумевают смерть друга как обязательное условие? Хром, в общем-то, был готов ко всему — от постоянного кашля под боком и, как следствие, недосыпа, до самостоятельного изготовления любых медикаментов, но никак не к гибели Сенку прямо на его глазах. А ведь он даже не попытался что-либо сделать — просто покорно слушал настойчивое «всё в порядке». Боль и сожаление встали поперёк горла. Сенку ведь действительно был своеобразным лучом света в непроглядной тьме — чертовски умный, готовый научить и помочь, он заряжал окружающих своим энтузиазмом, вселял веру в лучшее и делал для этого абсолютно всё. Кроме того, он успел стать довольно важной, считай неотъемлемой частью жителей деревни, Хрома в частности. Изначально ослабший и рассеянный Сенку едва ли вязался с образом энергичного учёного с вагоном и маленькой тележкой идей, планов и поручений для каждого без исключения, а его гибель и вовсе звучала как нереалистичный ночной кошмар, вот только и окровавленные цветы, и обмякшее в руках Хрома тело являлись доказательством того, что всё происходит наяву. К огромному сожалению — размером примерно с ту «самую большую звезду», про которую увлечённо рассказывал Сенку, уверяя, что она во много раз больше Солнца. Название, состоящее вперемешку из цифр и букв, он не запомнил, будучи абсолютно уверенным в том, что наставник при необходимости напомнит, объяснит повторно. В мыслях разносился его голос, коронные фразы по типу «десять миллиардов процентов» и «ни на миллиметр», а следом, как здоровенный камень на голову, горькое осознание того, что услышать этот голос больше не будет возможности — он ведь даже на пластинке не записан, и хоть вой от этой тоскливой, застилающей пеленой слёз глаза безысходности ситуации, хоть с горестью разбейся об стену на полной скорости. Если бы Хрому сказали, что можно воскресить Сенку, отдав взамен свою жизнь, он бы согласился без колебаний. Кто-кто, а вот Сенку однозначно достоин лучшей жизни, и без него однозначно будет очень тяжело — даже думать не хочется, насколько. — Ген! Что за ханахаки? — возможно, если у этой болезни есть переносчик и ей можно заразиться, Хром убил бы его без толики сочувствия. За Сенку не жалко. Сильнее опухших глаз менталиста и ощутимой дрожи в его охрипшем голосе удивляла причина возникновения болезни. Детали складывались в целую картинку. Ген говорил непривычно сбивчиво, перескакивая с темы на тему, забываясь, упорно пытаясь объясниться, размахивая руками и еле-еле сдерживая слёзы. Хром практически не слушал. Каждое упоминание Сенку жгучей болью отдавалось в груди, и у менталиста, видимо, тоже. Паршиво. То есть, это и есть ваша хвалёная любовь, «лекарство от всех бед»? Немного не вяжется. На могиле Сенку вырос чёрный паслён.