Чёрный паслён

«Лицемерная крыса. Самый настоящий лжец». Закрыв дверь и окна хижины, Ген бессильно облокотился о стену, сползая на пол и прикрывая руками лицо. От улыбки не осталось и следа. «Лжец, лжец, лжец», — раскатами грома разносилось в голове, не давая покоя, перекрывая остальные мысли. Что же, заслуженно. Тошно от самого себя. Вот бы молния ударила прямо в мозг, да чтоб насмерть, чего терять-то? Себя он, очевидно, уже давно потерял. — Трус… Я просто чёртов слабак и трус! — голос сорвался на хрип. Увидел бы его сейчас кто-то из знакомых — однозначно не поверил бы, что перед ним обычно улыбающийся, умело контролирующий свои эмоции менталист. Ген, на самом деле, не до конца понимал, когда потерял контроль над собой. Прятаться под маской было всё сложнее… Хотя, скорее, просто не хотелось. Особенно с Сенку. Казалось бы, в чём проблема? Не хочешь строить из себя хрен пойми кого — так и правильно, не строй, просто говори всё, что думаешь, и нет повода устраивать драму без весомой на то причины (Сенку бы наверняка назвал это на все десять миллиардов процентов иррациональным). Вот только, именно из этого вытекает вторая проблема. Страх. Знал ли Ген, как пагубно попытки держать всё в себе на пару с частой сменой масок могут повлиять на психику и как часто люди упускают возможность из-за практически необоснованного страха? Конечно знал, на то он и менталист. Однако знать и соблюдать — вещи разные. Владение информацией не даст ровным счётом ничего, если не уметь применять её на практике. И как раз таки «на практике» всё выходило из-под контроля, как бы менталист ни готовился морально, ни настраивал себя. Все слова, все умные и слащавые речи, которыми Ген без запинок, не теряя беспечного вида и лучезарной улыбки, оперировал в любое другое время, разом забывались, будто менталист никогда и не знал их, никогда не умел притворяться, стоило только подойти к Сенку. Страшно. Страшно спровоцировать злость и отвращение учёного, страшно быть отвергнутым, лишиться возможности наблюдать за его деятельностью, находиться поблизости… Сенку восхитителен — это готовы подтвердить и жители деревни, и карты, и пламя свечи, и чаинки, и камелии… Да вообще что и кто угодно. Сам же Ген был готов кричать об этом на каждом углу, убеждать всех и каждого и безжалостно вырывать глаза несогласным, ибо они и так, похоже, не умели ими пользоваться, не замечали очевидного. Это восхищение приятным теплом разливалось по телу, вызывая смущённую улыбку и тёплый румянец, провоцируя практически неконтролируемое желание постоянно находиться рядом, видеть Сенку, слышать его, касаться… Вот только, его ответ менталист считал максимально предсказуемым: «Мне не до этой бессмысленной смущающей фигни, проваливай». Представление последствий в виде полного прекращения общения отбивало желание пытаться признаться — слишком велик риск. Терять столь прекрасного человека совсем не хотелось. Потому Ген всеми своими силами делал вид, что ничего не изменилось, помогал учёному в лаборатории, пытался разряжать обстановку разговорами и шутками, слушал его восторженную болтовню касаемо очередного изобретения и, пускай практически ничего не понимал, радовался вместе с ним. Потому что наука зажигала азартный, живой огонёк в его прекрасных рубиновых глазах. Чертовски красиво. Это, пожалуй, и делало Гена счастливым… А вечером, стоило остаться наедине со своими мыслями, разрывало изнутри, провоцируя лишь ненависть к себе. Стоило копнуть глубже — появилась ещё одна загвоздка. Непонимание собственных чувств. Если изначально менталист твёрдо заявил себе: «Я не боюсь и не стыжусь влюбленности», то чуть позже высказывание стало постепенно терять значимость. Назвать внезапно возникшие чувства влюблённостью в традиционном её проявлении и понимании язык попросту не поворачивался. Это не то. Это что-то куда глубже, теплее, ярче, важнее… Что-то, напоминающее отношения в семье, с, конечно же, обязательным условием — царившими в ней взаимопомощью и уважением. Адекватные отношения в счастливой семье, проще говоря. А стандартный концепт отношений, построенных на влюблённости, подразумевающий лишь подарки, секс и попытки ограничить в чем-то партнёра, Ген, как менталист, презирал — слишком много фальши, слишком много разбитых сердец и, как следствие, суицидов, так ещё и чувств как таковых нет — максимум гормоны, вот только, что они дают? Иллюзию, помутнение рассудка и больную привязанность. Отвратительно. Любовь же, осознанная и свободная, сопровождающаяся взаимными уважением и восхищением, готовностью помогать и принимать, не требуя ничего взамен, но и не завися от партнёра и не прибегая к гиперопеке, казалась куда адекватнее (хотя, разумеется, дело случая). Любовь больше к человеку в целом, к тому, какой он и снаружи, и внутри под разными углами. Важна картинка целиком, объективный взгляд. И примерно это он, похоже, чувствовал по отношению к Сенку — бескорыстно, не требуя абсолютно ничего взамен, так же, как он любил колу. Хотя, конечно же, взаимности хотелось. Странное и сложное чувство. Сенку, наверное, и не понял бы — куда уж человеку, отрицающему значимость эмоций, если даже менталист не мог разобраться и чётко, ясно изложить. Ген остановился на уважении и восхищении личностью Сенку — это и проще, и ближе всего к истине. Пойдёт. Ещё бы придумать, что делать… Всё, что Ген мог дать — это всего себя и чёрный паслён. В лаборатории, по его мнению, тихо и мрачно. Может, его компания и букет не будут лишними, хоть немного поднимут настроение, помогут Сенку почувствовать себя… Важным? Да, так и есть. Сенку важен, и это стоило бы показать. И Ген действительно пытался. То, что учёный не выдворял его из лаборатории, пнув для скорости, уже радовало. Что же, можно анализировать — наблюдать за реакцией на определённые высказывания, изучать его, так сказать, в естественной среде, отслеживать изменения в поведении… А они начали появляться, и это как раз таки напрягало. Наслаждение компанией учёного сменялось всё большей и большей тревогой. Ранее Сенку казался бледным, физически слабоватым обладателем депривации сна. Чем дальше — тем хуже: Ген был готов ставить что угодно на то, что учёный совсем перестал есть и спать. Сердце сжималось от одного его вида. Чем он мог помочь? Поговорить? Попытка, конечно, не пытка, но разговор с цветами вышел бы плодотворнее — они, говорят, растут лучше, если с ними разговаривать, и хотя бы не спорят на повышенных тонах, мол: «Не нуждаюсь в еде и сне ни на миллиметр, меня всё устраивает, не видно?». Вообще-то, дорогой Сенку, действительно не видно. Хрому, к сожалению, тоже не удалось его убедить. Кроме того, Ген обратил внимание на странную смесь страха и неприязни в глазах Сенку в ответ на предложение выпить настойку чёрного паслёна. Взгляд на букеты тоже не особо отличался. Интересно, ненависть к чему? К цветам? К Гену? Или всё-таки что-то случилось? Было бы неплохо узнать, но Сенку стоически не поддавался никаким расспросам. Незнание пугало, копошилось червяком в гнилом яблоке. «Удачное сравнение, — в смешке Гена лёгкая грусть, нотки страха за Сенку и отвращение по отношению к себе, — Яблоко такое же гнилое, как моя душа. Бесполезное, мерзкое, отталкивающее… Хах, мы все годимся, чтобы собой землю удобрять… Интересно, подходит ли это под цитатку Сенку-чана касаемо того, что от каждого человека может быть польза?». Сенку, кажется, начал отдаляться. И, кажется, ему становилось только хуже. У Гена появилось ощущение, что у него внутри что-то надрывалось, трещало по швам, стоило Сенку поднять свои опухшие стеклянные глаза, натянуть слегка дрожащую улыбку, повторяя, что всё в порядке, старательно делая вид, что он в норме, ничего не изменилось, повода для беспокойства нет. Кого он пытался обмануть? Неужели думал, что менталист совершенно глуп и невнимателен? Был и второй варинт развития событий, пожалуй, ещё хуже, чем первый. Приступы кашля и тошноты, из-за которых он, никак не комментируя происходящее, поспешно выходил на улицу. Гену казалось, что он замечал кровь… Хотелось верить в то, что действительно всего лишь казалось. Хром передал просьбу Сенку ограничить посещение посторонними лаборатории и обсерватории. Ген замечал, как страдал Сенку, замечал, как беспокоился за него Хром, как удивлялись деревенские участившейся беготнёй учёного куда-то в кусты с целью спрятаться от всех. Замечал, и оттого рассыпался на мелкие кусочки, уносимые в разные стороны порывами ветра. Поделом. Ощущение собственной ничтожности отвратительно. Отвратительно натягивать безмятежную улыбку, делая вид, что тебе нихерашеньки не больно и ты не замечаешь чужих страданий, тебя это всё попросту не колышет, а потом тихо рыдать, царапая руки, закрывшись в одиночестве в хижине. Полноценный театр одного актёра, а главное бесплатный. Какую роль для вас сыграть? Безучастной твари? Счастливого ребёнка? Жалкого, беспомощного существа с синдромом спасателя? А как насчёт безмятежности? А агрессии? Всё для вас, дорогие зрители, только, пожалуйста, подождите пару минут, актёру необходимо вытереть слёзы и спрятать синяки под глазами — вам же наверняка важно наличие симпатичного личика и милого голоска. Ох, тогда ещё несколько минут — необходимо сделать дыхательную гимнастику и прокашляться, а то голос предательски дрожит и хрипит, совсем от рук отбился. Вот бы расшибиться насмерть при падении со сцены. Злость, ненависть, презрение, отвращение… Негатив так и хлестал из всех щелей, осенним туманом окутывал, противясь попыткам Гена контролировать свои эмоции. Бездействие раздражало. Ежу понятно, что Сенку надо как-то помочь, но вот как — вариантов ноль. Как можно помочь человеку, который едва ли говорит что-либо о своём состоянии, не даёт себя осмотреть и отказывается от еды, сна, лекарств? Разве что передавать букеты и желать скорейшего выздоровления, стараясь показать беспокойство и озабоченность, однако на деле это никак не помогало. «Что же, раз жизнь — театр, то стоит соответствовать», — Ген горько усмехнулся, решаясь развлекать деревенских фокусами с использованием чёрного паслёна в надежде, что это хоть кому-то, хоть немного поможет. Ну, Хром хотя бы уговорил Сенку отсиживаться в хижине, повременить с работой — это не могло не радовать, но осознание того, насколько всё плохо, раз обычно трудолюбивый, энергичный учёный осознанно приостановил свою научную деятельность, лишь усиливало страх. Последней каплей стали найденные на том месте, куда убегал Сенку, слегка помятые цветы паслёна. Ген, конечно, не исключал вероятность того, что цветы мог оставить кто-то другой, однако мысль о том, что эта кучка — подаренный им ранее букет, острыми коготками царапала сердце и потихоньку доводила до сумасшествия. Ведь, если это так, то, вкупе с отстранённостью Сенку, это могло означать лишь одно — его ненависть, отвращение к Гену. Что, чёрт возьми, делать? Идиотизм. Ситуация казалась тупиковой — хоть вешайся. Контролировать себя становилось всё сложнее, ибо как это, чёрт возьми, делать, когда у тараканов в голове жесточайшая гражданская война, пострашнее восстания Пугачёва? И все они, конечно же, в замешательстве, в панике, в шоковом состоянии… Полноценный хаос. Как бы сказал Сенку, на все десять миллиардов процентов. «Сказал Сенку… Услышать бы его голос», — Ген понимал, что не наведывался к учёному вот уже несколько дней — был слишком озабочен мыслями. Даже стыдно. Больным ведь нужна забота, даже если этот больной — отрицающий значимость чувств, якобы сильный и независимый великий учёный Сенку. И Ген об этом решении страшно пожалел, услышав хриплый, надрывающийся крик Хрома из их хижины. Истерика? Он задрожал. Тараканы в голове смолкли в напряжённом ожидании. Ген был готов молиться всем известным богам, лишь бы с Сенку ничего не случилось. Вот только, молиться было поздно, ровно как и не было больше смысла растерянно гадать, что же дальше делать, как правильно и ясно изложить свои эмоции и ощущения. Куда актуальнее было сожаление — горькое, вставшее поперёк горла, безжалостно терзавшее сердце. Поздно. Не успел. Любимые цветы на бездыханном теле значимого человека, кровь, отчаянно надрывавшийся Хром. И Ген, желавший сдохнуть следом. Отличный сюжет для кошмаров на ближайшие несколько месяцев… Или лет, кто знает. Мир окончательно рухнул. В наступившей пустоте дымкой витала ненависть к себе, эхом разносились «трус», «опоздал», «лжец», «ты виноват, ты и только ты». Ген должен был признать, что выросший на могиле Сенку чёрный паслён красивее дикого, однако на фоне самого Сенку был сорняком рядом с благородной розой. Одно менталист знал точно — к паслёну он больше не притронется. Пусть его сменит бессмертник. «Эта боль не утихнет никогда».