Реверсия

***

— Держи, — Алья почти швыряет на стойку с кассой стопку исписанных тетрадей, полных разноцветных закладок и вкладышей с распечатками. — С тебя огромная благодарность и бесплатный макарун. — Всё что угодно. Спасибо тебе большое, — Маринетт тянется через стойку, упираясь в неё ладонью, и целует подругу в щёку. — Совсем ничего не успеваю с этой работой… Наверное, я теперь должна всем учителям сразу? — Ну, с тебя кофе и «отлично», а если нет, то мне прилетит, — Алья прислоняется локтями к столику, наблюдая за тем, как Маринетт торопливо перекладывает вещи, и фыркает. — И где же твои нанятые работники? Маринетт оглядывает помещение странным, растерянным взглядом, будто пытается понять, о каких работниках Алья говорит. В первое мгновение из-за постоянной усталости она и правда забывает о нанятом парне, которого отправила переодеваться в подсобку, но быстро берёт себя в руки. — Работники, — она фыркает, — как будто так много людей хочет работать в булочной ассистентом. О том, что бюджета у неё едва хватило на одного парня, и то без всякого опыта, она умалчивает, но Алья и так понимает, что у неё не самые легкие времена. Если бы Маринетт так не гордилась своим делом, она, пожалуй, уже собрала бы вещи и вернулась к родителям. Но ей хочется продвинуться как можно дальше, посмотреть, что будет, пока она окончательно не застрянет, а там уже можно будет подумать над другими вариантами. Маринетт включает кофемашину и отворачивается, чтобы приготовить Алье кофе. — Значит, сегодня тебя тоже не ждать? — интересуется Алья с каким-то скрытым разочарованием, и Маринетт думает, что, вообще-то, с огромным бы удовольствием сейчас сбежала бы из этого места, чтобы выспаться на парах — к тому же, с учётом того, что физику она благополучно вчера решила. Но и этому сбыться не дано — Маринетт так тяжело вздыхает, что Алья понимает её без слов. — Чушка ты, Мари. — Прости, я не успеваю даже спать, — Маринетт протягивает ей стаканчик, и Алья тут же открывает его, протягивая обратно подруге. — Делай пару глотков, при мне, чтобы я знала, что ты хотя бы не голодаешь. — Я состою из кофе процентов на шестьдесят, так что нет, не голодаю, — с усмешкой говорит Маринетт, но покорно выполняет просьбу подруги, прекрасно зная, что если откажется, то ей придется спасаться от неё бегством. — Не буду спрашивать, из чего остальные сорок, — бурчит Алья и забирает у неё чуть полегчавший стаканчик. — Так кого ты наняла? Маринетт быстро смотрит назад, проверяя, не подслушивает ли их парень, и опирается на стойку локтями, придвигаясь поближе к Алье. — Говорит, что бельгиец, чуть старше нас, учится в Университете Сорбонны, кажется, что-то связанное с историей, симпатичный, — Маринетт хмыкает, заметив, как загораются глаза Альи. — Хэй, подруга, что сказал бы Нино? — Он бы меня понял, мы бы ещё и драться за него начали, я уверена, — шепчет Алья в ответ, тоже наклоняясь ближе к ней, и в этот же момент из подсобки выходить парень, поправляя криво севшую шапочку. На бейджике нервным почерком выведено «Эйдан». — Ох, Дьявол, хорош… — Алья, — шикает на неё Маринетт, подавляя улыбку с её реакции, и поворачивается к нему тоже, помогая поправить одежду. — Итак, ты готов? — Готов выполнять любые ваши указания, мадемуазель Дюпен-Чен, — он улыбается, сверкнув зубами, так ярко и очаровательно, что довольно долгий миг Маринетт раздумывает о том, чтобы поставить парня в дверях и поднять цену на выпечку, добавив туда процент от любования её сотрудником. Он смотрит на Алью, затем на Маринетт и сжимает рукав своего халата с той скромностью, которая обычно кажется наигранной, вот только сейчас Маринетт чувствует, что это не так. — Давай по именам, мадемуазель слишком официально, а мне и так хватает ответственности, — она выправляет последнюю складку на его одежде и поправляет шапочку, случайно касаясь ребром ладони мягких волос. Заметив, что он всё ещё посматривает на Алью, Маринетт добавляет: — Это Алья, моя подруга, и она уже уходит, правда, Алья? — Только если к моим чаевым прилагается его номер телефона, — игриво улыбается та, едва не прислоняясь обратно к стойке, и Маринетт настойчиво пихает её в плечо, отстраняя. — Ах, какая же ты вредная женщина, Маринетт! Я зайду вечером с новыми конспектами, — она тут же меняет тему, когда видит взгляд подруги, и шлёт ей воздушный поцелуй. — Надеюсь, ты еще будешь тут, красавчик, — Алья подмигивает Эйдану быстрее, чем Маринетт успевает в неё чем-нибудь запустить, и, смеясь, практически выбегает из булочной. — Извини, — бормочет Маринетт, отворачиваясь и начиная усердно вытирать стойку, на которой и так нет ни пятнышка. — Алья всегда такая, к этому нужно просто привыкнуть. — По-моему, это довольно мило, — улыбается Эйдан и протягивает руку. Первое мгновение Маринетт не понимает, что он хочет от неё, но быстро ведёт плечом, сбрасывая наваждение от выражения его лица и странно-знакомого жеста, и передаёт ему тряпку, вспоминая, зачем вообще наняла сотрудника. — Обычно девушкам вроде неё не нужен мой номер, им просто нравится, когда им улыбаются. — А что нужно парням вроде тебя? — приподнимает бровь Маринетт и тут же отворачивается, чтобы взять конспекты и просмотреть их, пока нет посетителей. — Немного денег и немного свободы, а ещё круассаны в свободном доступе, — улыбается Эйдан, принявшись за работу с большим усердием, которого Маринетт не то, чтобы ожидала за ту зарплату, которую она ему предложила. Понаблюдав за ним какое-то время, чтобы убедиться, что всё в порядке, Маринетт вздыхает с облегчением и погружается в чтение. Во всяком случае, пытается, потому что вникнуть в суть слов в десять утра ей кажется почти нереальной задачей. Спустя полчаса Маринетт сдаётся и кидает тетрадь на стойку. — Можешь прерваться, я сейчас сделаю нам кофе, — устало вздыхает она, и Эйдан тут же послушно подходит ближе, закончив тщательно вытирать столики. Пока она возится с кофейным аппаратом, Эйдан шуршит тетрадью за её спиной, но она так устала, что даже не способна отчитать его за то, что он взял её вещь без спроса. — История искусств, верно? — спрашивает он, и Маринетт, вздохнув, кивает. — Должно быть, я пропустила слишком много, потому что не понимаю совершенно ничего, — Маринетт взбалтывает молоко и отстраненно думает о том, что если бы Бражник прекратил дёргать их с Нуаром по ночам, может быть, у неё было бы больше сил на учебу. Злость на него снова вспыхивает в ней, как торф на болоте. — А, может, я просто глупая. — Я брал этот курс в университете, — осторожно, почти неуверенно говорит Эйдан. — Эти конспекты неинтересны, поэтому подсознательно ты не хочешь их понимать, твой мозг не глупый, он не станет воспринимать информацию, которую находит ненужной или неувлекательной. Могу рассказать тебе что-нибудь своими словами, и ты поймешь, что зря принижаешь свои способности, — он делает паузу и как будто смущается своей внезапной лекции. — Если хочешь, конечно… — Ну, я не смогу тебе за это доплатить, — неловко шутит Маринетт, поставив перед ним чашку с поднимающимся ароматным паром с запахом корицы, и замечает, что Эйдан улыбается ей в ответ. — Достаточно будет простого «спасибо» и этого кофе, — легко бросает он, положив конспект на стол и закрыв его, и вдруг протягивает ей руку. — Ещё — официального знакомства, не как коллег. — Многовато запросов для одной лекции, — замечает Маринетт, но послушно опускается напротив него, пожимая теплую, сухую ладонь, приятно обхватившую её пальцы. Она думает, что, в общем-то, ничего плохого не будет. Она не привыкла к безвозмездной помощи, но сама совершает её безгранично и ежедневно, так что вряд ли будет плохо, если она примет её хоть от кого-то еще. Будем считать это подарком вселенной за мой недосып, думает Маринетт, пытаясь отыскать положительные стороны в своей непростой и слишком интересной жизни, и темные круги под глазами. — Маринетт Дюпен-Чен, очень приятно. — Эд… Эйдан Диалло, — запнувшись, произносит тот, улыбаясь так довольно, словно Маринетт предложила ему стать начальником всех булочных в Париже. — Приятно наконец с тобой познакомиться. — Наконец? Ты какой-нибудь маньяк, да? — устало отшучивается Маринетт, отпивая глоток своего кофе, и Эйдан возмущённо на неё смотрит. Она не может отделаться от ощущения, что это уже происходило. — В принципе, если это так, то я буду не против, если ты меня куда-нибудь украдёшь, но только не очень надолго, договорились? Я отосплюсь, и ты вернёшь меня обратно. А ещё я могу врезать тебе в нос, — добавляет она, когда Эйдан, видимо, хочет что-нибудь вставить. — Это так, мало ли, ты в самом деле распустишь руки. — Не буду, честное слово, — обещает он, скромно улыбнувшись. — Просто слышал о тебе от одного знакомого, он тобой очень восхищался. — Наверное, он имел в виду меня прошлую, класса с двенадцатого хотя бы, потому что сейчас я ничего особенного не делаю, — Маринетт на мгновение прикрывает глаза, пытаясь понять, кого же имеет в виду Эйдан, но почти сразу бросает это занятие, потому что думать без маски Ледибаг — точно не её. — Ты себя недооцениваешь, — немного удивленно говорит Эйдан, и в его голосе удивительным образом слышатся нотки Тикки. — Но ты можешь не переживать, я искал тебя не специально, это просто восхитительное совпадение. Должно быть, вселенная решила, что пора бы сделать что-то хорошее для меня. Вот бы и на меня она обратила внимание, рассеянно думает Маринетт, помешивая кофе ложкой и не глядя на Эйдана. Уважаемая вселенная, обращаюсь к тебе с почтением и просьбой добавить в сутки еще пять часов, заранее спасибо. — Вдруг я стану чем-то плохим в твоей жизни? Ты ведь меня не знаешь, — вслух говорит Маринетт. — Что если я деспотичная начальница и буду заставлять тебя есть жвачки, приклеенные с другой стороны столов? — А деспотичные начальницы становятся добрее, если свозить их за город? — Эйдан говорит таким мягким тоном, что Маринетт невольно хочет посмотреть на него, но не поддаётся. — Мои родители уже пятнадцать лет арендуют для отпуска домик в Фонтенбло, там очень красиво. — Деспотичные начальницы не ездят за город с работниками, у которых в профиле на сайте приукрашенное резюме, — фыркает по-доброму Маринетт, всё же поднимая на него глаза, и в этот же момент раздается звон дверного колокольчика. С недавних пор она ненавидит и любит этот звук одновременно. Иногда она хочет снять колокольчик, но всякий раз, стоит ей встать на стремянку, она понимает, что не может, это важный звук, значащий очень много. Они с Эйданом одновременно поднимаются на ноги и вежливо улыбаются посетителям. Пока они рассматривают витрины, Эйдан осторожно касается руки Маринетт под стойкой, привлекая её внимание. Она искоса смотрит на него. — Ну, может, весь мой опыт торговли и сводится к продаже жвачки в младших классах, но я хорошо её продавал, — очень тихо говорит Эйдан, чтобы услышала она одна. Маринетт подавляет смешок и легонько наступает ему на ногу, призывая сосредоточиться на клиентах. Эйдан и правда оказывается неплох. То ли дело в его природном очаровании, не подкрепленным ожидаемым самомнением, то ли в умении быстро и просто говорить, то ли в бодрости, о которой Маринетт уже забыла, но он и правда работает хорошо. После полдюжины посетителей, она уже просто стоит рядом и с удивлением наблюдает, как он, хоть и путаясь, активно продает людям десерты. Эйдан интуитивно понимает, чем именно она вдохновлялась, легко связывает классические сюжеты со сладостями, и порой, даже не попадая в точку, его предположения кажутся более подходящим, чем то, на что действительно ориентировалась Маринетт. — Так, признавайся, в школе у тебя был синдикат по продаже жвачки? — спрашивает Маринетт, когда после обеда поток посетителей сходит на нет и они встают у маленькой раковины вдвоём, чтобы протереть тарелки. — Ты не знаешь, что такое синдикат, да? — И знать не хочу, — фыркает Маринетт, нисколько не смущённая тоном его голоса. Устыдить её незнанием чего-то не так уж и просто. — У тебя правда отлично получается. — Когда я переехал во Францию, я понял, что чтобы выжить, я должен быть либо очень богатым, либо очень дружелюбным, — признаётся Эйдан, коротко смеясь, и Маринетт коротко, заинтересованно осматривает его лицо, не находя там ни признаков лжи, ни разочарования, ни каких-то других негативных эмоций, но что-то в его словах всё равно заставляет её не ослаьлять защиту. — И вот я здесь. Непринужденно-дружелюбный и бдительный к любым рабочим заявкам. — Были и получше, почему булочная? — тут же спрашивает Маринетт, выключая воду, и Эйдан пожимает плечами, чуть отворачиваясь, чтобы протереть руки. — Если снова скажешь, что это судьба и что она должна была свести нас вместе, я кину в тебя полотенцем. — Какая же ты драчунья, — смеётся тот, послушно приподнимая руки в качестве капитуляции. — Нет, просто я придерживаюсь принципа, что какая бы ни была работа, она должна приносить удовольствие. Маринетт окидывает взглядом прилавок. В помещении пахнет ванилью и кофе, здесь тепло и уютно, а в плохую погоду она зажигает фонарики, освещающие всё жёлтым тёплым светом. Ей хорошо здесь, и ещё приятнее осознавать, что кому-то её труд тоже доставляет удовольствие. — Ты прав, — тихо соглашается она и садится обратно на стул, устало опираясь локтем в стойку. — Иначе какой тогда смысл в работе? — Иметь возможность оплатить налоги и чтобы осталось на твои прекрасные булочки? — смеётся снова Эйдан, но тут же становится серьёзным. — Они кого угодно сделают довольными и счастливыми, это доказано. — Ладно, твоя лесть засчитана, можешь взять, что хочется, — фыркает Маринетт и с внезапно расползшейся по всему лицу улыбкой наблюдает за тем, как Эйдан с детским восторгом присматривается к полкам под прозрачным стеклом. — Теперь ты гарантированно будешь работать со мной? — Меня очень просто купить, — поддакивает Эйдан с улыбкой и, вопросительно на неё посмотрев и убедившись, что она не пошутила, осторожным движением перехватывает круассан. — Как мало людям нужно для счастья! Маринетт подхватывает его смех и через пару секунд обнаруживает, что любуется им. Она поспешно отворачивается, начинает пересчитывать остатки сортов кофе под прилавком, но мысль эта с ней остается, невольная и лёгкая, как пёрышко. Это не смущает её, но, скорее, удивляет, ведь она совершенно уверена, что какой-либо интерес совершенно лишний в её жизни сейчас — хватает одного Нуара. Она со вздохом открывает новый мешок, чтобы пересыпать в баночку закончившуюся Арабику, и вздрагивает от неожиданного звона колокольчика в тишине. Ещё до того, как Маринетт успевает вылезти, она безошибочно распознает голоса друзей, среди которых звучит и голос Адриана. — Добро пожаловать, — слышит она довольного Эйдана, почти пережевавшего свой круассан и подошедшего ближе к прилавку, и поспешно поднимается, готовая его подменить, но сталкивается макушкой с его локтем, едва не падает и хватается пальцами за его немыслимым образом успевшую мелькнуть рядом руку. Не проходит и мгновения, как Эйдан сильным, ловким движением тянет её вверх и ставит на ноги, будто так и было задумано, и Маринетт, растрёпанная и запыхавшаяся всего за несколько секунд, готова была и петь ему дифирамбы, и дать по затылку — потому что лучше бы она свалилась под стол, чем разговаривала с Адрианом. — О, знакомые лица, я надеялась, что ты будешь тут, — лепечет довольная донельзя Алья, осматривая взглядом то Маринетт, то Эйдана, и насильно сажает Нино с Адрианом за ближайший столик. — А я тут наших мальчиков привела покушать. — И показать моего нового работника, да? Вижу по взгляду, — хмыкает Маринетт очень тихо, когда Алья подходит к прилавку, но Эйдан все равно слышит, посмотрев в их сторону каким-то нечитаемым взглядом. — Зачем ты его притащила? — Это лучший друг моего парня, что я должна была сказать? — также тихо спрашивает Алья, нахмурившись. — «Не приходи, потому что ты бывший Маринетт»? — Ну хотя бы, — шипит та, и Эйдан вдруг мягким движением берет её за плечи, чуть отстраняя от прилавка и кассы. — Я сам обслужу, можешь дальше досыпать кофе, — улыбается он услужливо, и Маринетт благодарно выдыхает. Спасибо, отвечает она одними губами и показывает жестами, какой он хороший, и Эйдан коротко ей улыбается, прежде чем повернуться к Алье. Маринетт опускается обратно на колени, благодарная вселенной за то, что именно в этот день решила принять нового работника и заняться его обучением, а ещё — впервые — Бражнику, за то, что сегодня он давал ей наконец желанный выходной от акум. Маринетт мимолетом думает, что нужно придумать какую-нибудь легенду для Эйдана, по которой она будет исчезать каждый раз, когда будут появляться заражённые, и не находит ничего хорошего, кроме «ох, знаешь у меня аллергия на неудачливых акуманизированных». А ещё на бабочек, Кота Нуара, Бражника и кошачьи каламбуры, добавляет она про себя с усмешкой. Но Маринетт не особо это волнует, ей постоянно приходится лгать с тех пор, как у неё появился талисман. Бесконечная череда лжи, целый ком, который закручивается вокруг неё, будто бы она летит кубарем со снежной горы, и хотя порой её это беспокоит, чаще всего она смотрит на это сквозь пальцы, потому что слишком привыкла. — Ну как он? — внезапно раздаётся прямо над её ухом свистящий шепот Альи. От неожиданности Маринетт рассыпает часть зерен и сурово смотрит на подругу, которую ни капли её взгляд не пронимает. — Да ладно, ты дуешься на меня за Адриана? Но я правда не специально. Ты же не можешь избегать его вечно. — Я не избегаю, — еле слышно отвечает Маринетт, с лёгким раздражением убирая зёрна с пола. — Просто это всё ещё неловко. И вообще, что ты здесь делаешь? Посетителям сюда запрещено заходить. — Я не посетитель, я подруга, а ещё — твоя совесть, — Алья тянет её за руку вверх, вынуждая подняться, и Маринетт неохотно слушается. — Посиди с нами. Всё равно никого нет, через десять минут закрытие, поболтаем. И новенького возьми. — Ещё и его в это впутывать не хватало, — бормочет Маринетт, нахмурившись. — Дружок, посиди со мной за одним столом с человеком, с которым я спала, а то мне слишком неловко в глаза ему смотреть, ты ведь всё равно знаешь меня один день. — Я не против, — раздаётся рядом голос Эйдана, и Маринетт про себя считает до десяти, чтобы не взвыть от досады. — Прости, не хотел подслушивать, само как-то выходит. Пространства тут немного. — Я тебе не верю, это мировой заговор, — хмурится Маринетт, принимая у Эйдана заказ на кофе, потому что пока он не научился справляться с кофемашиной. — Ладно, манипуляторы, идите за стол, я сейчас всё принесу. Привычные монотонные действия её немного успокаивают и возвращают крупицы самообладания. Ей неловко, ей очень неловко, но, с другой стороны, она не сможет бегать от Адриана вечно, пока Алья встречается с Нино, даже если бы это был предпочтительный вариант. Когда она подходит к столу с большим подносом, Эйдан мгновенно подскакивает на ноги и перехватывает его у неё из рук, галантно улыбнувшись. Маринетт незаметно вздыхает, набираясь сил, как перед прыжком в воду, и садится за стол, улыбаясь как бы всем и никому одновременно. — Мы как раз обсуждали, что нужно почаще собираться вместе, как раньше, что думаешь, Мари? — Нино улыбается ей, искренне и открыто, и Маринетт устало возвращает улыбку, чувствуя себя как в логове голодных акул с раненой ногой. Друзья её любят, она знает это, точно знает, и даже Адриан, расстаться и поддерживать дружеские отношения с которым было самым сложным решением в её жизни, наверняка очень ей дорожит, вот только у Маринетт нет никаких сил строить из себя само дружелюбие. Эйдан был прав, без этого не обойтись, мельком думает она, когда Алья переводит разговор на себя. Она их почти не слушает, хотя и умудряется участвовать в диалоге. Маринетт знает, какая-то часть её будто бы предрешает это, что ей это пока что не нужно. Она будто бы застряла в колесе, из которого не может выбраться, ходит по кругу, уставшая и растерянная, и в принципе даже не хочет выходить, потому что знает, что ждет её за поворотом. Работа — посетители — налоговые декларации — поставщики — учёба — Бражник — усталость — Бражник — злость — Бражник — пять часов сна — работа. Всё в порядке, это её нормальная жизнь, просто она не знает, куда впихнуть ещё и посиделки с друзьями, когда их плотный круг так внезапно распался по совершенно дурацкой причине. — Наверное, нам стоит начать закрываться? — спрашивает Эйдан, осторожно касаясь запястья Маринетт, будто бы почувствовав, что она хочет поскорее оказаться в тишине. — Ты говорила, что покажешь, как закрывать кассу. — Да, точно, — она больше по наитию поднимается из-за стола, чем действительно осознаёт, что для этого нужно сделать. Едва она успевает отвернуться, как Алья и Нино тоже встают, а Адриан неожиданно перехватывает её за руку, останавливая. — Можем мы поговорить? — спрашивает он очень тихо, коротко бросив взгляд в сторону двери, из которой уже выходили их друзья, и Маринетт ощущает почти голую беспомощность перед его взглядом — почти как раньше. Открытым, добрым, искренним, нежным взглядом. Она никогда не могла ему отказать. — Есть что-то, что мы ещё не обсудили? — с вымученной улыбкой спрашивает Маринетт. Ей так странно теперь стоять перед ним, она чувствует себя уязвимой, потерянной, ей не больно, просто неловко. Она не та девочка, которая любила его, не тот же самый человек, но она виновата, и всё же он обезоруживает её, потому что относится с добротой. На свете мало людей, которые так умеют. Эйдан утверждает, что нужно быть дружелюбным, чтобы выжить в Париже, а что насчет тех, за счёт кого выживают? Маринетт отворачивается и освобождает свою руку, осторожно, но твёрдо. — Прости, просто я вижу, что тебе со мной некомфортно, — отвечает он, когда Маринетт не отходит, медленно — медленнее, чем обычно — складывая на поднос тарелки и чашки, и позволяет ему говорить, и Адриан внезапно делает шаг в её сторону, почти прижимаясь своим боком к её и помогая собрать посуду. — Думал, это можно как-то исправить. Я очень хочу остаться твоим другом, понимаешь?.. Ты важна для меня. — Прости, это всё слишком сложно, — она поднимает на Адриана глаза, но тот даже не улыбается ей, смотря в ответ растерянно и грустно. — Дай мне время, ладно? Я очень устала и не могу пока трезво мыслить, ещё этот кофе, знаешь, целыми литрами его пью… — она неловко смеётся, меняя тему, и делает шаг в сторону, собираясь наконец уйти. — Я напишу тебе потом, договорились? — Обещаешь, что мы не потеряем связь? — спрашивает Адриан без особой надежды, и Маринетт торопливо кивает. Она не может ему этого обещать, она не хочет это обещать, но соглашается, потому что единственное, о чём она думает, это о том, чтобы он наконец ушёл. Её жизнь и так слишком сложная сейчас, она не хочет, чтобы появлялась ещё и такая переменная, настолько не хочет, что готова солгать. Снова. — Немного времени, хорошо? — говорит она, вымученно улыбаясь, и отворачивается прежде, чем Адриан уходит, просто притворяясь, что слишком занята делами. Эйдан забирает у неё поднос без слов, но Маринетт продолжает стоять на одном месте, пока колокольчик за её спиной не звякает. Даже этот звук кажется ей очень грустным, будто бы ему передается настроение Адриана, а она, напротив, вздыхает с едва уловимым облегчением. Она чувствует себя грязной от того, как ведёт себя с человеком, который был ей когда-то ближе всех и с которым всё разрушилось по её вине. — Между вами такое напряжение, что я едва дышал, — произносит внезапно Эйдан, и Маринетт против воли смотрит в его сторону. Он кажется ей таким лёгким, таким спокойным и свободным, что она не чувствует от него никакой опасности, хотя за все годы, будучи Ледибаг, привыкла к тому, что нельзя списывать со счетов даже самых близких людей. — Скажи, что мне сделать, чтобы тебя развеселить? Хочешь потанцевать, может? — он вдруг делает несколько забавных движений, очень мало похожих на танец, но всё равно вызывающих у Маринетт улыбку. — О, не переставай улыбаться, твоя улыбка прекрасна, как месяц в ночном небе, изящная, тонкая, приковывает взгляды, — она не замечает, как оказывается зажата в его неловких полуобъятиях, достаточно скромных, чтобы не быть навязчивыми, и как он подводит её к стеклянным дверям, показывая на улицу. Там, в самом деле, довольно красивая ночь, и луна, наполовину невидимая, кажется какой-то особенно таинственной. Надеюсь, хоть сегодня Бражник позволит мне поспать, думает она, бессмысленно оглядывая пространство вокруг. Она знает, что обманывает себя — она не спит нормально так давно, что ей уже даже не кажется это чем-то странным. Привыкать ко всему плохому, что преподносит ей жизнь, становится намного легче, чем к чему-то хорошему. — Ладно, ты принят, — устало говорит Маринетт, выходя из объятий его теплой руки с приятной лёгкостью, и даже не смотрит на него, когда заходит за прилавок. — Теперь ты настолько посвящён в мою личную жизнь, что отпустить тебя просто так с этим знанием будет просто кощунством. — Могу рассказать тоже о себе что-нибудь, чтобы ты не чувствовала несправедливость, — улыбается он, осторожно скользя ей за спину, и выходит в кухню, начиная греметь остатками грязной посуды. — Например, по одному факту в день, хочешь? Маринетт собирается ответить, что ей это совсем неинтересно, и что у неё нет времени на подробные знакомства с парнями, и что, если это подкат, то он может не стараться, потому что ей не до этого — в общем, у неё находится множество причин для отказа, и хотя она не успевает их озвучить, в будущем она понимает, что это было лучшее из того, что она могла сделать: просто промолчать. — Моё второе имя Адриан.

***