традиция, честь, дисциплина, совершенство и шоколад

«Черный с соленым миндалем, милорд. Ваш покорный слуга» Под желтоватой смятой запиской золотым цветом блестела фольга. Нил оглянулся, но аудитория все еще была пустой. Он не знал, чему удивляться больше: тому, что этот засранец выучил его расписание на второй день учебы, или тому, что он каким-то чудом нашел его наиболее любимый шоколад? Пэрри покрутил в руках упаковку, наблюдая за тем, как она переливается под мягким светом лампы. За окном уже несколько дней не прояснялось. Юноша сел на свое место и спрятал гостинец в портфель до того, как потянулся за запиской. Рассмотрел поближе, разгладил пару складочек. «Черный с соленым миндалем, милорд. Ваш покорный слуга» Он может поклясться, что услышал эту интонацию и голос, которому она принадлежит. Мгновением позже послышались шаги, и Нил торопливо сунул клочок бумаги в карман твидового пиджака. Тёплое молоко. Свежая холодная постель. Ненавязчивый запах ели после дождя из форточки. Уют? Явно что-то большее. Ощущение отдаленности от дома не нагнетало, а, скорее, добавляло романтики. Чарли любил подмечать чутким взором малейшие детали окружающей обстановки. И у него это получалось отлично. Иногда ему казалось, что всё вокруг имеет подтекст. Утаенный смысл, расшифровать который можно лишь частично и только с одной точки зрения. Даже эта грязная пепельница, неряшливо стоящая на тумбочке. Возможно, Далтон слишком сентиментален в силу юношеского максимализма и пристрастия к художественной литературе. Он не раз задумывался о том, намеренно ли взрослые переступают через такой период прямиком в жестокую реальность, или это происходит неожиданно, против их воли? Сигарета догорела практически до фильтра. Это вывело Чарли из легкого наваждения. Резкое усиление учебной нагрузки, сонливая погода и усталость всеми силами намекали, что было бы неплохо увеличить время отдыха хотя бы на жалкий час. Стивен не вернулся после обеда. Скорее всего, он уже ждет юношу в библиотеке: парни договорились сделать вместе задание по латыни — одной из их общих дисциплин. Далтону даже не нужно было складывать вещи в уже собранный портфель, поэтому ему оставалось лишь небрежно вернуть пепельницу под кровать (на случай внезапной проверки) и открыть шире форточку. В коридорах было темно. Мизерный свет из окон еле-еле пробивался сквозь тяжелые тучи, а включать свет, по мнению комендантов, было еще слишком рано. Все же электричество не бесплатное. В библиотеке, казалось, было еще более мрачно. Старые лампы подсвечивали задумчивые лица учащихся и их рабочие места. В воздухе стоял впитавшийся в стены запах старых деревянных полок, книг и пыли. Чарли нравилось время от времени находиться именно здесь. Абсолютная тишина и едва уловимый ухом шелест страниц заманчиво убаюкивали каждый раз, стоило юноше снова появиться тут. Никто не спросит, о чем таком ты думаешь, пока перед тобой лежит внушительных размеров пособие по экономике или математике. И совершенно неважно, что в такие моменты Далтон размышлял совершенно не о девальвации или теории технологического разрыва. Чарли прошел мимо стендов и провел пальцами по корешкам словарей разных языков мира, пока не нащупал привычный нужный томик. Он любил сидеть подальше, ближе к окну, откуда в солнечный день можно увидеть переливающийся золотом осенний сад, а в дождь — внимательнее послушать медитативную трель капель воды. Юноша почувствовал облегчение, когда заметил две знакомые макушки, склонившиеся над книгой за их столом. — Ты и вправду хочешь сказать, что это существительное здесь к месту? — Стивен поучал Нила за ошибки, кажущиеся ему чрезвычайно очевидными. Второй, в свою очередь, тактично помалкивал. Разум его витал где-то в другом измерении. Снова не выспался. И снова думает о роли. — Эй, ты вообще меня слушаешь? — Я бы в твоем положении его не злил, — Чарли усмехнулся и не без удовольствия заметил ту самую шоколадку рядом с тетрадью Нила. Крошки осыпались на парту и немного — на бумагу. Ответа не последовало. Казалось, Нил будто и не заметил прибытие товарища, бездумно пялясь в строчку своего конспекта. Не сказать, что Далтона это задело, но кто он такой, чтобы лишний раз промолчать? — Прием, планета Земля! — щелкнул пальцами прямо перед глазами Пэрри. Хмурый взгляд Нила, как показалось Чарли, смягчился. А ему никогда не кажется! Точнее, он твердо убежден: если кажется, что что-то существует или происходит, оно действительно существует или происходит. Насчет понятия «кажется» он придерживался стойкой позиции о том, что мелочи способны рассказать куда больше, нежели очевидные вещи. Проблема человечества в том, что люди не научились обращать внимание, толковать и делать выводы. Именно такие вещи объясняются ими как «кажется» в силу их слепоты. Что же, возможно, так жить и вправду куда легче. Нил не понимал природу своего отношения к Чарли. Соскучился по близкому другу за каникулы? Самый наиболее подходящий вариант. Он не хотел думать об этом и копаться в себе без надобности, поэтому оставил данный вопрос будущему себе. Сейчас его волнует немного другое, что, вполне вероятно, полностью объясняет мысли о Чарли-мать-его-Далтоне. Тихие посиделки после отбоя были их общим секретом. Ничто не сближает больше полуночных разговоров шепотом. Только Чарли знал о том, что творится в голове у Нила. По крайней мере, имел представление. Единственный понимал, какие вещи стоит и не стоит говорить, чтобы поддать мотивации и желания бороться за место в жизни. Сделать свой выбор. Не родительский. Иногда один из них проносил свечу, и тогда дрожащий свет от огонька играл в темных зрачках Нила, что для Чарли представляло своего рода магию. Он часто задумывался о том, замечает ли такие вещи внимательный ко всем Пэрри? Возможно, они кажутся для него сущими пустяками. Далтону было легче придерживаться именно такого мнения. Не выдавать желаемое за действительное. Тогда будет совсем не больно. Но Нил замечал. Всматривался и изучал. Вздрагивал от каждого мимолетного прикосновения пальцев, будто наэлектризованный. От неожиданности, разумеется. Совершенно не из-за того, что сам хотел. Пэрри поправил волосы и проигнорировал сатирически поднятую бровь Чарли, повернувшись к Стивену. Тот уже складывал свои книги обратно в портфель. Видимо, они занимаются уже долго. — Эй, Стивен, ты обещал, — Далтон увалился на стул напротив Нила. — Я торчу здесь уже три часа! У меня еще физика сегодня! Спиши у него, я все это сам сделал. Правильность гарантирую! — и удалился. Чарли воровато оглянулся по сторонам и достал запрятанные чашки и кипятильник. Душка миссис Ландберг разрешала незаметно и аккуратно готовить чай. Главное — подальше от полок и книг. Но все же еду проносить категорически запрещалось, хотя и это правило нагло игнорировалось, о чем свидетельствовала шоколадка Нила. На самом деле, такими услугами вообще пользовалось мало людей. Самые «приближенные». Как свидетельствует практика, не так много учащихся интересуется рабочими столами в самом конце зала среди полупустых стендов с непопулярной литературой. — Мяты? — в ответ Нил отрицательно покачал головой и закрыл руками лицо, устало массируя отекшие веки. — Ты говорил с отцом? — Было, — промычал и откинулся на спинку стула. — Знаешь, мне с каждым разом все больше и больше плевать на его поучения. Но временами, когда напряжение и без того слишком сильное, я начинаю задумываться над тем, действительно ли бессмысленны его слова? — юноша вздрогнул, и его взгляд забегал из стороны в сторону. Обычные признаки стресса и переутомления. — Мне кажется, что я слишком переигрываю. В жизни. Чарли распутал провод и рассыпал сахар по чашкам. Нил глухо опустил локти на стол и зарылся пальцами в темные волосы. — Понимаешь, я даже сейчас не могу определить, правда ли чувствую то, о чем говорю, — он умоляюще посмотрел на одногруппника. — Возможно, я не полностью вышел из роли. Может быть, это совершенно не я. Не так плачевно, когда ты меняешь маски в общении с другими. Страшно, когда ты начинаешь в них забываться. На лице Далтона не осталось прежней тени ухмылки. Такие моменты ощущались по-настоящему интимно. Так далеко от основных полок их вряд ли кто-то мог услышать. — Я верю в то, что такой ты — настоящий, — Чарли выделил слово «такой», подразумевая то состояние, в котором пребывает его товарищ. — Тебе, пожалуй, меньше всего из нас всех стоит волноваться о двуличии. Он присел рядом и прокрутил в руках оторванный кусочек бумаги. Далтон не понимал, какой степени должно быть лицемерие, чтобы сподвигнуть кого-либо к самопожертвованию? Отдаваться другим на полную. Иногда и в ущерб самому себе. Ответ предельно простой: человека более искреннего, чем Нил, он никогда не встречал. — Чарли, — его голос задрожал. — О милый Чарли, ты видишь во мне то, чему не бывать. Тебе так кажется, потому что я действительно хороший актер. — Мне никогда не кажется, — прежняя усмешка вернулась на лицо Далтона, и он вскочил со стула и подмигнул другу. — Может, все-таки мяты? Успокаивает. Ответ остался тем же. Чарли лишь пожал плечами и направился за чашками, когда Нил словно пришел в себя и начал копошиться в словаре, который оставил его друг. Пэрри удивленно присвистнул. — Это твой почерк? — Чарли обернулся и округлил глаза, когда узнал на пожелтевшей бумажке свои каракули. — Ты оставляешь любовные записки длинноногим шатенкам в книге по латыни, которые в руки не берет никто, кроме Стивена? — он от души расхохотался, а его оскорбленный такой наглой клеветой товарищ мгновенно выхватил листочек, скомкал и засунул в карман. — Я угадал? Ты покраснел! — Заткнись, пока я тебя не ударил этим столетним кирпичом, — Далтон указал на словарь. Ничего компрометирующего в записке не было. Чарли забыл, что в последний раз после занятий оставил бумажку именно в этой книге. Пожалуй, ему просто не хотелось, чтобы в душу лезли без спроса. Даже если это Нил-очаровательный-засранец-Пэрри. — Стихи из-под моего пера кажутся мне неоспоримым притворством и вульгарщиной, — Чарли отвернулся к столу, где размешивал чай. — Но иногда хочется. Нил почувствовал, что совершил ошибку. Возможно, стоило промолчать и не акцентировать внимание на этом злополучном куске бумаги, но теперь его друг, похоже, обижается. Ничего лучше, чем просто перевести тему, Пэрри придумать не смог. Прежде чем он заговорил, Чарли продолжил: — Всё же проза всегда живее и мягче. Острее, если требует ситуация, — Далтон поставил кружки на рабочий стол и отодвинул конспекты. — Поэзия вгоняет в рамки стихотворных размеров и рифмования. Бо́льшую часть времени ты тратишь на выдумку синонима к слову, которое подходит сюда каждым своим звуком, каждым «ребрышком», но, увы, совершенно портит структуру стиха, из-за чего его следует заменить. — А в прозе не так? — Нил сделал один обжигающий глоток и отставил чашку подальше. — Неужто ты пишешь абсолютно все, что взбредет в голову, без лишней мысли? — Проза — жизнь, — Далтон не унимался и, казалось, уже вошел в кураж, готовый к занимательной беседе. — Слова льются чернилами на бумагу сами, а тебе остается лишь единственное — быть посредником этого процесса. Какой смысл в творчестве, если ты битый час страдаешь над тремя строчками только потому, что слово «душа» не рифмуется с… — задумался, — к примеру, «стол»? — Я не замечаю, как течет время, когда пишу стихи, — Нил посмотрел на собеседника. — Ты слишком критичен к себе. Даже то, что ты пишешь для «галочки» к лекциям литературы, окутано особым чувством. Твоим особенным отношением к этому занятию. Чарли неловко осмотрелся по сторонам. Он с легкостью принимал лесть и похвалу ото всех, так как никогда не относился к чьему-либо мнению всерьез и, если честно, хотя бы с каплей уважения. Но Нил отличился даже здесь. Действительно ли он думал так про Чарли? Был уверен в том, что его творения — не пустая трата времени? Это откровенно смущало. — Возможно, мне следует попробовать написать что-то позже, — Далтон с вызовом посмотрел на друга, которому явно понравился такой настрой. — «Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра» Так тихими шагами жизнь ползет К последней недописанной странице. Оказывается, что все «вчера» Нам сзади освещали путь к могиле». — «Конец, конец, огарок догорел! Жизнь — только тень, она — актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел — И был таков. Жизнь — сказка в пересказе Глупца. Она полна трескучих слов И ничего не значит». Тихо по окнам забарабанил дождь. Пар от горячих напитков рассеивался в сухом воздухе. Они смотрели друг на друга и совсем не желали заниматься латынью.