Песчаная буря

Больно ли умирать? О да, чертовски. Больно даже просто быть раненым, зажимать дрожащими пальцами кровоточащий бок, пробитый вражеской пулей, пока над ухом шумят выстрелы. А чувствовать каждую секунду, как жизнь потихоньку уходит, оставляя за собой слабость и болезненное тепло — ещё ужаснее. Джейсон спрашивает себя: а чего он вообще ждал от войны? Такой исход рано или поздно должен был случиться. Не бывает удачливых, бывают смелые, отчаянные, рвущиеся в бой и сгорающие как спички. Умирать стыдно? Иногда кажется, что да. Видеть кривящие неестественные выражения лиц, западающие глаза и приоткрытый в немом крике рот — это страшно. Но к этому можно привыкнуть. Нельзя привыкнуть к тому, что ты умираешь на руках у врага. У солдата чужой страны, чужой веры, чужих взглядов и чужого языка. Нельзя привыкнуть к тому, что он закрывает тебя от пуль и тащит волоком на себе. Хочется, очень хочется умереть — чтоб не гадать. И чтоб всё-таки больше не бояться. Дым, копоть и вкус крови с металлом — вот, какова природа войны. Отвратительная, гадкая, вывернутая наизнанку и тошнотворная природа. Он думает, что умирает там, на руках у иракского солдата, который почему-то не спешит его добивать. Думает, что это, наверное, не самая худшая смерть, которую себе можно представить. Думает, что сполна расплатился со всеми долгами и умирает, как положено солдату: в бою, захлёбываясь кровью. А потом просыпается. Рывком, болезненно очнувшись ото сна без сновидений. Осматривает себя судорожно, констатирует — живой. С перевязанным туго животом, сухой глоткой и головной болью. Вскакивает с постели, — чужой, конечно, не своей — опрокидывает кувшин с водой и чашку, путаясь в длинном одеяле, пахнущем каким-то маслом. Пугается, стоит на пороге появиться незнакомой фигуре, тянется ухватиться за что-нибудь: любое оружие, что угодно, хоть нож, но ничего нет. Только бинты на голом исполосанном ранами теле. Иракский солдат не убивает его. Не тащит в подвал для допроса, не сдаёт властям как военнопленного. Он его лечит. Меняет ему повязки и готовит еду, к которой не привык желудок Джейсона. Будто не видит, что кругом идут ожесточенные бои. Будто не знает, что каждый день иракский нагретый солнцем песок окропляется кровью: его солдат и чужих. Он будто другой, не от мира сего. И Джейсону хочется вызнать, почему. — Ты моя родственная душа, — говорит с сильным акцентом иракец. Он предельно спокоен, в отличие от Джейсона. Как будто это для него уже давно случившееся событие, а не ошеломляющая новость. Джейсон отталкивает его, шлёт ко всем чертям, говорит, лучше сдохнет, чем поверит в то, что вражеская мразь стала ему «родной душой». Родной! И не стыдно говорить такие вещи? Он отбрыкивается, огрызается, не даёт подойти и отказывается от пищи несколько дней. И за это время Салим — так он представляется Джейсону — ни разу не теряет терпения. Принимает все покорно, как данность, словно и хуже бывали дни. В Джейсона колотит: за что так судьба с ним? Почему иракский солдат? Почему именно он? Салим говорит, что не желает ему зла. Меняет бинты на чистые, заправляет для него новое белье и готовит поесть. Миролюбиво поднимает руки и прикрывает красные от недосыпа глаза. Садится рядом на кровати, прислонившись к спинке кровати, засыпает: — Я буду тут, пока тебе не станет лучше. Джейсона захлестывает мыслью. Яркой, обжигающей как восточное солнце: Он ее теперь чувствует. Нить, что их связывает. И в конце концов он сдаётся. Позволяет прикоснуться, задержать ладонь на своём плече, позволяет помочь подняться. Списывает все на жару и слабость, а внутри что-то под рёбрами начинает грызть без устали, шептать: привязался. Стоит только по голове погладить да ласковое слово сказать — привяжется. Салим касается его все чаще: украдкой, мимолетно и невесомо. Словно лишь обозначая своё присутствие. И однажды, меняя повязки, наконец, целует. Сладко, чуть пряно и очень осторожно, будто спрашивая согласия. Джейсон хочет и боится, боится, что опять с ним повторится его замкнутый круг, его гребанное проклятие. — Я не хочу остаться один. — Ты не останешься, — обещает Салим, — у тебя всегда буду я. Салим правда не делает ему больно. Напротив, очень, очень хорошо, как не было уже очень давно. Делает своими руками, губами что-то невообразимое, ласкает нежно, медленно, стремясь будто бы действительно принести ему удовольствие. Заботясь. Не осуждает, когда Джейсон внезапно изливается ему в ладонь — слишком быстро после того, как они начинают. — Ничего, всё хорошо, — говорит он. — Всё хорошо. Джейсон верит. Верит, как наивный подросток, верит и отдаётся целиком, позволяя себе захлебнуться давно отложенным в долгий ящик чувством. Его любят, его ждут, его вожделеют — шутка ли? Нет, самая настоящая и кружащая голову правда. Салим заботится о нем. Салим выхаживает его. Салим без задней мысли впускает его в свой дом и принимает к своему сердцу как посланного богом, и никак иначе. Говорит: — Я тебя всю жизнь ждал, веришь? Джейсон не верит, но, честно, очень хочет. Он тоже чего-то всю жизнь ждал. Наверное, этого — любви. Не того, что их обоих в скором времени отправят под трибунал. А чего он ожидал от войны?