Эгоисты

Туман над утренним Токио был такой густой и белый, что напоминал молоко. И даже не ту промышленную дрянь, от которой ломились полки магазинов, а вкусное, домашнее, с маслянистой воздушной пенкой. Накамура, поймав эту ассоциацию пальцами вместе с подлетевшим желтым листом, даже на миг ощутила этот родной вкус на языке. И легкую грусть уже стареющего человека: — О-хо-хо… а ведь уже такого нигде не попьешь. Трудно вспоминать юность, до которой уже не отсчитать времени, и места, к которым не проедет ни один поезд — а ведь Накамура трудилась на этом вокзале уже восемь лет. Небольшой срок, а вот для ее внуков целая жизнь. И прошли те годы, когда она сама была маленькой, непослушной и тоже мечтала покататься в кабине машиниста. Теперь каждое утро и вечер звучали для Накамуры звонкими протяжными гудками — единственное, что в угоду традициям осталось неизменным за последние десятилетия. Вокзал — это как отдельная часть города. Мистическое место, где можно увидеть различные сценки взаимоотношений людей, с особой энергетикой. Поначалу кажется чудом. Но затем привыкаешь быть хроником чьих-то расставаний, эмоций и встреч. Накамуре нравилось порой наблюдать за людьми — отчего-то перроны и залы ожидания никогда не вызывают сомнений в искренности их чувств. Каждый день приносит новую картину чьей-то жизни, и это утро не было исключением. Поезд, по которому Накамура могла сверять время, прибыл согласно штатному расписанию. А затем из белой пелены начали появляться пассажиры, будто в ней же и материализовавшись. Люди шли плотным столпотворением, волоча сумки и глядя прямо перед собой — самый привычный вид. Однако во всяком порядке всегда найдутся свои нарушители. Сегодня это были две фигуры в плащах, бодро лавирующие между другими, держась за руки. Как и ожидалось, очень быстро они обогнали общую толщу и через вокзал двинулись к выходу. Теперь только их можно было рассмотреть внимательнее. Пара оказалась совсем юной и удивительно влюбленной. Как только они оказались перед спуском, юноша (тут же безошибочно определенный Накамурой как гопник благодаря длинным и крашеным волосам) спустил чемодан со ступеней, после чего шагнул к ограждению и протянул вверх руки. Его сопровождающая, напротив, показалась уборщице хорошенькой, опрятной и приличной девушкой, губящей молодость в отношениях с таким человеком. Однако это преставление разбилось о следующий момент, когда она, придерживаясь рукой за металлическое ограждение, прошагала по узкому выступу и с громким смехом упала в объятия юноши, который закружил ее на месте прежде, чем поставить на ноги. Благо, высота была всего в несколько ступеней, а иначе у Накамуры бы точно сердце прихватило. Их плащи — бежевый и черный, — сочетались предельно гипнотически, а сами молодые люди излучали любовь и весну, до которой еще было далеко. Накамуре было трепетно и радостно наблюдать за этой красивой парой. Возможно, она бы проводила их взглядом до самых ворот, если бы в момент юноша не наклонился к своей спутнице и бесстыдно не втянул ее в долгий поцелуй, не обращая внимания на прохожих. Тогда она решила, что некоторые вещи должны оставаться в таинстве, и скорее вернулась к работе. ___ Утро выдалось дрянным хотя бы потому, что началось еще до рассвета. К этому моменту Ран уже забыл про Токио, брата, Безумный предел и хотел просто дальше спать на нижней полке поезда. Сачи, вся давно собранная и красивая, с трудом заставила его подняться на ноги. Поезд собирался пару часов стоять в Киото, и, чтобы не ждать долго, Симамото придумала пересесть на другой. Ран одобрял ее затею ровно до момента реализации — некоторые вещи лучше проспать. Сачи, Саппоро, переСадка — три «с», которые неминуемо возвращали его в прошлое, о котором не хотелось помнить. Тогда Ран без юмора думал, что жизнь в ее первозданном виде кончена, Риндо умрет, а он сам скатится на такое дно, где только острые камни и давление. Однако, несмотря на все обвинения в свой адрес, жизнь бывает милосердной. Хайтани вернулся домой с братом и цельным планом на будущее. Их с Симамото долгое путешествие окончилось благополучно. Пусть и оставило в качестве напоминаний о себе невидимые зарубы на коже. Ран не думал, что когда-то вновь отправится вместе с ней в путь. Эту мысль прижигал стыд за излишнюю открытость и демонстрацию слабости. Сачи была, пожалуй, единственным человеком в Токио, перед кем он предстал голым — пусть и не буквально, и вынужденно. Это обстоятельство делало их связь амбивалентной: с одной стороны Ран понимал, что эта история крепко повязала их, с другой — не хотел казаться перед кем-то ебаным слабаком, ну а с третьей — не желал быть слабаком перед Сачи. Все же она ему нравилась. И он, конечно, хотел нравиться ей. Теперь же все было по-другому. Симамото ходила с Хайтани под руку, будто желая всем показать: это ее парень. А может, просто не хотела потерять в толкучке. Рану нравился первый вариант. Он вообще ощущал странный душевный подъем, как будто легендарное окрыление от любви основано на реальных событиях. Сачи стала его первой девушкой — это если считать без пальцев, но все же первой официальной. Засыпая на ее плече, поддаваясь ее объятиям, Хайтани ощущал, как какая-то часть его души успокаивается и перестает зудеть. Как будто хоть что-то в жизни становится на место. Легкость и спокойствие от Сачи исходили прямо-таки через кожу. То, как она касалась его руки, проникая теплом глубже эпидермиса и костей, то, как говорила шепотом, едва задевая кончиком носа ухо, как просто шла рядом, — эти банальные знаки внимания внушали безопасность, заставляли внимать каждому ее слову и ловить любой физический контакт. Когда-то Ран покорил Роппонги. Симамото же покусилась на территорию самого Рана. Только не кулаками и кровью, а подкупающей нежностью. Непривычно долгая близость смущала и возбуждала одновременно. Эти отношения определенно нравились Рану. В них он, привыкший беспокоиться о младшем брате и делах, наконец-то сам получал заботу и все еще не мог поверить, что так теперь будет всегда. О-фи-ге-ть — у него появился человек, который отныне будет стараться ради него! И даже сегодня… побеспокоилась. Пересадка на несколько часов сокращала время пути, но все равно не освобождала от ожидания. Симамото — все так же за руку, — отвела полусонного Хайтани к фудкорту, где заставила перекусить. Конечно, к тому времени Ран уже проснулся. Однако ему так нравилось ощущать чье-то беспокойство о себе, что парень не мог перестать ломать эту комедию, в которой Сачи почти что по-матерински пыталась о нем позаботиться. Пожалуй, за шестнадцать лет жизни Хайтани заслужил полчаса этих самых сюсюканий, которые еще десять дней назад были для него глупыми и позорными. Место в сидячем вагоне ему досталось у окна, он ехал сытым и с красивой девчонкой под боком, на которую то и дело посматривали пассажиры. Ран надеялся, что и на него смотрят. Чтобы Сачи тоже было лестно. Возвращение в Токио показалось ему неприятным. Было слишком рано, мокро и холодно. Плотный густой туман он заметил еще на подъезде, чему совсем не порадовался. Вообще все его положительные эмоции в последнее время держались на Сачи, чью ладонь он теперь сжимал. Для нее столица означала возвращение к нелюбимой работе (если ее не уволили за еще один недельный прогул), пустую квартиру и новые грезы о приключениях. Для Рана город с некоторых пор стал обителью зла, где даже любимый Роппонги терялся в опротивевшей действительности. Завязывать с Безумным пределом было давно пора, нужно было примириться с Риндо, поделать остальные дела… — О, вот мы и дома. … об этом он думал вообще-то всю дорогу. Если бы Сачи не ущипнула за бок, не заметил бы и обрадовался. Но вот они вывалились на платформу в толпе остального люда и направились к выходу, все так же держась за руки. Ран бы с удовольствием шел медленно, но за Сачи с ее быстрой походкой приходилось успевать. Чемодан мерно скакал колесиками по плитке. Хайтани бы тоже хотел просто катиться, но уж это высказать вслух было нельзя. Саппоро не может получиться во второй раз настолько идентичным. Даже в этот раз в нем случилось слишком много. Выход с вокзала вновь открылся перед ним не простором, а клеткой. Ран вдохнул полной грудью, но запах не показался ему даже родным. Пребывая в нахлынувших безрадостных мыслях, он спустил по ступеням чемодан. Сачи за ним не последовала, остановившись на самом краю. — Ран, ты меня поймаешь? — у нее, как всегда, было черти что на уме, а на губах — озорная улыбка. Такое выражение ее лица парень любил и его же опасался. Вместо ответа Хайтани растопырил руки и подошел ближе огороженной платформе, прекрасно понимая, что Симамото вполне может додуматься прыгнуть через ступени. Однако девушка ухмыльнулась и уверенно шагнула на выступ, придерживаясь руками за поручень за спиной. В момент этот вариант показался Рану еще более опасным, поэтому он шагнул еще ближе и вытянул к ней руки, в которые Сачи с детским восторгом упала. Ее вскрик прокатился под бесполезно светящими фонарями, тут же притянув к ним несколько взглядов. Хайтани гнушался подобным вниманием, однако сейчас ему было все равно: Симамото весело смеялась, обнимая его за плечи и слегка повисая на них. С каких-то ведь пор она стала для него важнее многих людей, и это хотелось научиться выражать. Пока что Ран не умел ничего лучше, кроме как поцеловать свою девушку вот так вот — публично, жарко, со всем желанием и равнодушием к окружению. Сачи прильнула плотнее к его груди, не забыв теплым шепотом напомнить, какой он, оказывается: — Озорник. Эпизод небольшого счастья закончился. Хайтани за ее спиной взглянул на наручные часы и с сожалением осознал, что до момента Х остались считанные минуты. Это означало, что нужно было скорее пройти к парковке и проинструктировать Симамото: — Он будет ругаться. Это скорее всего. Но вот, что точно, — начнет выебываться и провоцировать. Ты лучше вообще молчи, если не хочешь послушать лекцию про какое-нибудь вскрытие с переходом на личности. Мы отвезем тебя домой, а сами поедем дальше. Сачи серьезно посмотрела ему в глаза и кивнула. Конечно, она ничего не поняла, и Ран мог только позавидовать: сам бы не хотел когда-либо в жизни знаться с Фрицем. Взгляд Симамото в один момент остановился на какой-то дальней точке, сама девушка сощурилось и слегка поджала губы, и это толкало только на одно осознание. Откладывая этот момент, Хайтани порадовался, что не надел линзы, и повернулся спиной, не сразу поняв, что преградил девушке ход. — С тобой ведь ничего не случится? — заметив его рассеянность, спросила Сачи. Парень только удивился ее беспокойству. Даже оно теперь ощущалось по-особенному. «Убить-то не убьет, — ответил он про себя, — самое страшное, покалечит до инвалидности. Однако даже на это у меня имеется иммунитет, пока я исполняю свои обязанности. Это недолговечная защита, но действенная». Вслух, разумеется, произнес совсем другое: — Все будет зашибись. Поцелуй меня сразу на прощание. Она вновь кивнула с тем же выражением лица, на котором сегодня будто и не было улыбки, но просьбу исполнила. Пускай Фрица потошнит от этого зрелища: Ран давно заметил, что в любом месте, компании, ситуации стоит ему хотя бы на пару градусов стать веселее, как лицо Карстена коробится от ненормальной мстительной злости. Хайтани уже нередко подумывал о том, что и его бы самого радовали лишь мучения этого человека. Поиск нужной машины выпал на долю Сачи как более зрячей. Идя с ней за руку, Ран без всяких немцев чувствовал себя инвалидом на глаза и слабо надеялся, что девушка схитрит и уведет его к выходу. Однако эта маленькая мечта рассыпалась быстрее, чем успела оформиться в голове со всеми последствиями: черным пятном в поле зрения расплылась неизменная форма. Удостоверяться было поздно. Фриц кошки-мышки не любил. — Ну здравствуй, — протянул тот по-японски, медленно пережевывая каждый слог с такой ненавистью, какую он питал ко всему в этом городе. — Школу ты не окончил, но, может, хоть до семи тебя там считать научили? Именно столько рабочих дней ты прогулял. — Нужно отвезти девушку до ее дома, — сразу предупредил Ран, пока поток ругательств Карстена не превратился в сплошной. Сегодня у него не было на то никаких оснований: Хайтани предупреждал главу об отъезде. — Ты хоть представляешь, сколько у нас с тобой дел? — проигнорировал его Фриц. — Можешь считать, что спокойным дням пришел конец. Я тебя не оставлю так просто. День и ночь будешь ползать по всему Токио и выбитыми зубами плеваться, пока не закроешь все простои. — Почему сам с ними не разобрался? Вообще-то, можно было не задавать этот вопрос. — Чтобы тебя проучить, — как и ожидалось, Карстен ответил с ехидным смешком, однако наконец-то открыл машину и впустил в нее пассажиров. На деле, каждый из них троих сейчас бы с большим удовольствием находился где угодно, но не здесь. Ран действительно не понимал, как немец согласился на это, — Фриц, конечно, услужливый до ужаса, но даже у него были свои принципы. Судя по тому, как он теперь сверлил Хайтани взглядом через зеркало, в списке табу тот еще значился. Тишина в салоне напоминала защитный барьер, который плотно фиксировал попутчиков на своих местах. Сачи сидела, прижавшись к самой двери и будто не желая попадаться в поле зрения водителя. Ну точно! Ведь когда-то Фриц против воли уже сажал ее в этот автомобиль и увозил в неизвестном направлении. Она об этом даже не предупредила, а Ран не вспомнил. По правде говоря, сам парень в этой тачке ощущал себя так, словно с минуты на минуту она должна взлететь на воздух. Иногда ему казалось, что неприязнь этого немца к нему настолько сильна, что тот готов даже жизнь положить на месть. Такую изощренную зацикленность нечасто можно встретить. Ран не отрывал взгляда от окна. Быстро меняющийся вид не позволял расслабиться и снова уснуть. Все это утро выглядело как полнейшее издевательство, и, конечно, Карстен не упустил возможность сделать его еще хуже. Без особой надобности он вырулил на заправку и послал Рана за кофе в настолько небрежной формулировке, будто специально порываясь унизить перед его новоиспеченной девушкой. На деле, немец даже не представлял, насколько самому Рану фиолетово. Когда на кону стоит возможность хоть ненадолго покинуть проклятый автомобиль Фрица, он воспримет все беспрекословно. Однако не успел парень взять Сачи за руку, чтобы уйти вместе, как Карстен, все так же сканируя взглядом через зеркало, остановил их: — Отлипни от бедной хоть на несколько минут, уже выворачивает наблюдать за этим. Из-за тебя мне пришлось выехать не жравши и не сравши, так что постарайся уж поднять мне настроение. — препираться было не к чему. К данному моменту это понимала уже и Симамото, которая только хмуро покачала головой, отталкивая его все еще протянутую руку. Ран неуверенно поглядел сначала на нее, затем на водительское кресло, однако все же ушел выполнять поручение. Кажется, для их отношений это уже закрепилось в порядке вещей. Фриц впервые за все время обернулся назад, только когда Хайтани скрылся в здании. — Я уже говорил, что ты красивая, как настоящая арийка? Сачи с минуту не понимала, стоит ли ей отвечать. — Спасибо, я запомнила с первого раза. — Ты очень похожа на мою mutter. Маму, то есть, — едва дав ей договорить, задумчиво продолжил мужчина, глядя на дверь, за которой скрылся Ран. — Я плохо помню, но у нее точно были такие же длинные волосы и светлые глаза. Когда мне было тринадцать, мой отчим превратил ее в кровяное месиво с костями. Из здания заправки все выходили люди, но Симамото никак не могла выцепить взглядом единственного, кто мог бы ей помочь сейчас. Лицо увлеченного тем же занятием Фрица отражалось в лобовом стекле — бледное, с почти пустыми белыми глазницами. Эти мутно-зеленые пугающие глаза не раз снились ей после первого встречи и никак не могли покинуть память. Сачи не могла знать, что он за человек. Но прекрасно понимала, что шутки шутить с ним чревато… а уж чем, развивать мысль не хотелось. — Зачем вы рассказали мне свое личное? — осторожно спросила девушка, внимательно следя за его реакцией, и через каждое слово прокашливаясь, чтобы осипший голос не звучал так уж напугано. — Я точно не та, с кем вы можете обсудить это. Возможно, вам нужен психиатр. «Психолог, кхм… — мысленно поправила она себя и скривила губы от досады. — Психиатры это для совсем ненормальных, а их нельзя называть таковыми в лоб». — Я не бедный травмированный пацан, как ты думаешь на своего хлюпика. А эта история совершенно ничего для меня не значит. Все равно что рассказать, как гонял с мальчишками на рыбалку в детстве. — немец говорил медленно, гипнотизируя обманчивым спокойствием, которое может полыхнуть в любой момент. — Я даже вижу сходство: сиди, молчи да жди, когда можно подсечь и свинтить. Примитивное мужское удовольствие. Жаль, моя супруга этого не понимала и бурчала каждый раз, когда я привозил ведро рыбин и заставлял их чистить, — а ведь, казалось бы, японка, у вас это в крови должно быть. Сачи не стала переспрашивать, однако что-то все равно промелькнуло на ее лице — она не представляла женщину, которая бы вышла за такого человека иначе, чем под угрозой пыток. Будто понимая ее удивление без слов, Фриц прокомментировал: — Вторая женщина в моей жизни, которую мне приходилось любить. Но ее-то проще — она залечивала мои раны, а не наносила новые. В физическом смысле. С ней мы были сослуживцами пред одним господином, пока один отвратительный паразит не свел к нулю наши обязанности. Мертвеца поздно лечить и охранять. После этого у нас уже не было причин стыковаться, и теперь она крутит задницей официанткой во вшивом баре. А еще недавно прикрывала ее белым халатом. Немец говорил неменяющимся тоном. Симамото потребовалось усилие, чтобы понять: речь зашла о Хайтани Ране и его преступлении. Вроде казалось, что именно к этому Фриц и пытался подвести разговор, однако он достаточно быстро перевел тему. Говорить о Ране он не собирался, хотя и очевидно был бы рад перемыть ему кости в самых отвратных выражениях. — Я перед разводом сделал с ней то же, что отчим с моей матерью. Отчего-то факт, что у Фрица легко поднимается рука на женщин, без его узнавания бытовал в подсознании Сачи, которая держалась за рукоятку дверцы, готовясь в любой момент выскочить, и все еще помнила их прошлую встречу. Вряд ли это умное решение, но в нем угадывалось больше логики, чем в происходящем разговоре. Вообще-то не таком далеком для Симамото. Пусть ее родители разошлись слишком рано, чтобы дать дочери представление о своих взаимоотношениях, пусть она сама была достаточно бойкой для неумелой инстинктивной самообороны… зато знала человека, прошедшего ад несчастливого брака молча и без помощи. Путь закончился на кладбище. В двух могилах. — Мои руки на руле, — между делом заметил мужчина, вполоборота глянув назад, — так что можешь не строить такую стервозную мину. Должно быть, выражение лица Сачи вновь выдало в ней что-то — и даже она сама не представляла, как теперь выглядит. Эту историю она вспоминала часто. Пожалуй, не было ни дня, чтобы Симамото не думала, как должна была поступить та женщина, что должна была сделать сама и что бы было, если бы в Японии домашних тиранов было меньше всего-то на одну единицу. Все это случилось до ужаса давно, когда «Сачи» еще не существовало в номинативном смысле, но продолжало мучить точно так же, словно прошедшее время сжималось до нескольких дней вакуумом. Эта плотная стена должна была служить надежным щитом. Однако даже едва мелькающие образы в его трещинах, всплывая страшными мыслями, покрывали руки девушки мурашками — даже сейчас. Она не злилась, что немец напомнил ей, ведь справилась бы с этим сама. Была даже благодарна за включенную печку. — После ваших рассказов о рыбалке я чувствую себя так, будто и сама попалась. Крючок близко к горлу, но мне все равно приходится слушать это сумасшествие. Ничего против вас не имею… — Сачи имела. Еще как. И мало того, что когда-то этот бездушный человек похитил ее и страшно напугал. Пожалуй, она бы ненавидела его, даже никогда не встречая, — Ран умел красноречиво составлять портреты людей. Просто… нельзя звать женщин замуж, внушать чувство любви и безопасности, а затем так подло предавать. Мужское эго настолько жадно до превосходства, что порой не гнушается более слабыми соперниками. Но что может заставить увидеть в собственной жене противника, а в победе — ее тотальный неисправимый слом? И почему такие (не)люди никогда не думают, что даже за самой беззащитной может прийти жестокая месть? В лице кого-то такого же слабого. — Но этих женщин, конечно, жаль. По-человечески. В разговорах с такими существами, как Фриц, самое главное всегда — это угадать, что именно они хотят услышать. Сачи решила быть честной, но немногословной. Казалось, этот человек может легко раскусить ложь, даже не глядя на допрашиваемого. Надежный источник с двумя косами рассказывал, что опыт у этого человека ужасающе впечатляющий. У Симамото и без этого уже колом напрягалась спина, прирастая к спинке, и подкашивались ноги — и да, это ощущалось даже в положении сидя. А Ран как назло все не возвращался. — Твое ли это лицо? Симамото не поняла, что он имеет в виду, но все равно кивнула. Немец увидел это в зеркале заднего вида, где их взгляды — одинаково светлые, по-разному напряженные, — на долгий миг пересеклись. У Фрица были преимущества по всем фронтам: он уверенно вел разговор, держал руки на панели управления автомобиля и, конечно же, прятал под левой мышкой огнестрел. У Симамото же имелось только желание, чтобы этой словесной экзекуции скорее помешал кто-то со стаканом несчастного кофе. И, похоже, думали они об одном. — Этот мальчишка — довольно популярная штука в Пределе. Есть те, кого интересует не только его способность подлизывать задницу главе, но и умение совать язык в другие отверстия. — проговаривая все это вполголоса, будто предательски делясь секретными сведениями, немец медленно провел ладонью вдоль своего тела — отведя ее чуть дальше в области груди, описав полукруг и затем практически погладив свой живот. Сачи без труда догадалась, что речь о девушке. И даже поняла, о какой. Это мог бы быть банальный момент ревности, однако Фриц продолжил копать глубже: — Что же, рвать друг другу волосы и царапать глаза вы, девчонки, будете где-то наедине — было бы ради кого, прости боже, — а мое дело разобраться в другой любопытной вещи. К этому моменту девушка уже мысленно проклинала Рана за то, что его пробивной эгоизм сегодня остался выключенным и не позволил растолкать очередь. Говорить с Фрицем она не хотела, знать, как сильно сходит с ума бывшая ее парня, не хотела, попасть в ловушку тоже не хотела! Немец, кажется, его отсутствием наслаждался. Это читалось в его расслабленных плечах, в спокойном выражении лица, неоднозначно показывающем, что эта встреча, этот разговор и даже, вероятнее всего, провалившийся сквозь землю Хайтани — не случайность. Только ладонь Сачи со всей силы сомкнулась на рукоятке, как Фриц одним выверенным движением дернул то самое зеркало, с помощью которого всю дорогу контролировал заднее сидение. Оно поддалось легко, будто деталь детского конструктора, но сорвалось при этом с таким скрежетом, что Симамото почудилось, будто вместе с ним может отломаться часть крыши. Пальцы одеревенели, все клетки мышц инстинктивно призвали сжаться и не шевелиться, когда немец выбросился в ее сторону всем телом. Теперь, казалось, этот человек контролировал каждую молекулу воздуха в кабине, проникая в любую из них: его расставленные колени плотно упирались в передние сидения, а верхняя, сейчас более подвижная часть тела, теперь оказалась на заднем сидении, упираясь совсем рядом с головой девушки свободной рукой, будто прочным штативом. — Присмотрись. И скажи, кого ты видишь. — приказал немец, удерживая зеркало на уровне широко распахнутых глаз Симамото, которая не могла даже промычать что-то в ответ. Всего мгновение назад оно едва не впечаталось в ее лицо вместе с кулаком, который девушка рефлекторно перехватила обеими руками. Само собой, чтобы остановить удар, собственных сил ей бы не хватило. Мужчина держался почти непринужденно, тогда как локти Сачи тряслись от неведомого напряжения. — Все факты, подвязанные к этому лицу, терпят опровержение, стоит попытаться их проверить. Я много лет занимаюсь безопасностью Безумного предела и повидал достаточно таких, как ты. Волков в овечьей шкуре. Симамото бы не смогла описать себя последней фразой: сейчас именно она была загнала в угол тихими откровенными разговорами. Фриц был опытным воякой и, конечно, знал, что пытки и угрозы не всегда связаны с кровью и ранами. Иногда достаточно спокойного мягкого голоса, взгляда глаза в глаза и нахождения всего одной бреши в хлипком самоконтроле другого человека. Сачи не моргая смотрела в собственные глаза. Бесцветные серые радужки, еще более блеклые, чем розовые прожилки капилляров, по степени интереса сильно уступали застывшим на ресницах комкам туши. Долго разглядывать саму себя у нее не получилось: дыхание мутило зеркало, а неудовлетворенный Фриц полностью перебрался на заднее сидение. Но так и не дал девушке свободно вздохнуть, обняв свободной рукой за плечо. — Вообще, — смягчился мужчина, неаккуратно накручивая на толстый палец прядь ее волос, — с самого начала ты мне казалась просто красивой дурой — блондинка в шлюшьей юбке, все такое. Но таким простушкам обычно не нужен поддельный паспорт. Собственно, как и молоденькие якудза, которым пока еще собственный хер дороже организации. Удобный трамплин для всякого рода прыжков, так ведь? О да. Сачи имела манию каждому поперечному сообщать, что свое имя она придумала. Токио непроста город толпы, где легко скрыться и потеряться: каждый второй натягивает маску, даже если лицо остается открытым, а уж спрятать всего лишь свою личность — плевое дело. И только на вокзалах можно скрестить руки и сесть в «домик», временно прекращая свою игру в прятки. Симамото, как и многие, ехала в столицу именно с этой целью и была уверена, что впишется. Так и было до момента, пока ей в лицо буквально не тыкнули зеркалом. И заставили вновь увидеть там не Сачи. Крепкие руки Фрица, придерживающие ее на месте, сдавливали постепенно, будто теряя терпение и параллельно лишая воли. Симамото, уже не выдерживая, зажмурила слезящиеся глада и опустила руки по швам. Лицо осталось целым. Она не знала, на кого больше злилась — на Рана и его мутные дела, на чокнутую брюнетку, которую видела на домашней вечеринке, или на прямой источник беды. Все эти три человека, так или иначе, подвели ее к этому итогу. — Ну? Ты поможешь себе или как? — уже менее терпеливо поторопил девушку немец. — Будь умницей, ведь чем дольше ты молчишь, тем больше мое желание не копаться в этом ящике грязного белья, а просто его сжечь. — Я не хотела проблем, поэтому пришлось сделать новые документы, — сипло ответила Симамото, чувствуя, как напрягаются его мышцы. Недовольный таким коротким ответом мужчина вздохнул с уже зарождающимся раздражением, и ей пришлось продолжить: — Какой во всем этом смысл? Вы уже в чем-то меня подозреваете и не поверите ни одному моему слову. Немец разжал пальцы, и зеркало упало на колени девушки. Вместо того чтобы ответить, он всего лишь хлопнул в ладоши — так резко и звонко, что Сачи непроизвольно вновь зажмурилась и сама не поняла, как вжалась в самый угол сидения. Когда она вновь открыла глаза, то заметила, что мужчина бойко настукивает по кнопкам своей раскладушки, при этом потирая пальцем подбородок и чуть поднятый уголок губ. Его молчание длилось совсем недолго: как только из здания заправки показался Ран, Фриц рывком подхватил зеркало, перебросил его на переднее сидение и перебрался туда сам. — Ты права. Не дура, оказывается, — пробормотал он, когда Хайтани был в каких-то десяти шагах от автомобиля. — Значит, сама понимаешь, что теперь будешь на моей мушке. Если я замечу что-то подозрительное и скормлю твою тушку Рэкки, то винить можешь только себя. Симамото сглотнула, и ощущение было такое, будто горло раздирает камень. Ее все еще потряхивало, и она бы даже не ответила, это от страха, негодования или чувства несправедливости. Появление Рана ничуть не помогло ей разобраться. К его македонским планам, злоебучему Пределу она не имела никакого отношения, но все равно оказалась под прицелом фанатичного садиста, который при желании может добыть сведения как про нее, так и от нее. Сачи наблюдала, как они усаживаются вдвоем спереди, как Хайтани без опаски шутит, что наплевал в кофе, а Фриц демонстративно отпивает, и чувствовала, что желудок перекручивает тошнота. Первый инстинкт — хватать оставшиеся деньги и бежать, подобрав новое имя. По мере того, как в теле поднимался жар из-за беснующегося сердца, усиливалось желание сделать это прямо сейчас. Выйти, бросить чемодан, пешком дойти до квартиры, забаррикадировать дверь и наказать Рана игнором на столько дней, сколько ему нужно, чтобы… Нет, он никогда этого не поймет. Даже не узнает, под какую опалу завел Сачи, держа за руку и обещая Роппонги как подарок. А ведь он побольше Фрица желает узнать, какое у Симамото лицо. Само собой, он заметил неладное. С улицы ему было видно, как немец выбирается с заднего сидения и, размявшись, пересаживается за руль, уже внутри — валяющееся на полу зеркало заднего вида. Пока водитель опустошал стакан кофе, Хайтани внимательно изучал его взглядом, но затем вдруг развернулся назад, теперь без слов обращаясь к девушке. На его вопросительный кивок Симамото шустро помотала головой, отвечая сразу «да» и «нет». Да, мол, было. Нет, не нужно об этом сейчас. — У них там сломалась ебаная кофемашина, — объяснил он, указывая пальцем себе за спину. Сачи уже понимала, что задержался он не по своей воле, и даже не в угоду доисторической техники на этой заправке, но только не знала, что сказать постскриптум, поэтому повторно тряхнула головой. Ран от этого только нахмурился. Возвращаясь в свое кресло, он предупреждающе буркнул Фрицу: — Я бы на твоем месте был с ней аккуратнее. Она и стрелять умеет. Рука немца, которой он уже тянулся к рулю, замерла в воздухе и тяжело упала на колено. Больше никто не проронил ни слова, а Симамото тяжело привалилась к мокрому окну, желая сейчас находиться где угодно, но не в этой машине, не с этими людьми. Конечно, Ран не хотел ее подставлять — всего лишь обезопасить в своей хулиганской манере. Однако в совокупности вещей это могло стать крышкой потенциального гроба Сачи, которая теперь с колотящимся сердцем ждала реакцию Фрица. Однако быстрее, чем он сказал что-либо, подал голос мотор. В той же тишине автомобиль выехал с заправки и вновь помчался по городу. Ни Ран, ни Фриц явно не собирались обсуждать ситуацию при ней. ___ Высоченные домишки района Сачи за окном быстро припали к низу — Ран даже перестал запрокидывать голову, чтобы проследить за мелькающим между крышами солнцем. Теперь, когда она была наконец-то дома, парень чувствовал себя странно, ведь это была их первая разлука за всю неделю отношений. В салоне будто разом стало больше места, а нагретый печкой воздух больше не жег щеки, не щипал обветренные губы. В наступившем расслаблении хотелось либо закурить, либо сесть за руль и вдавить газ, однако же и одно, и другое могло привести к тому, что Фриц расчехлит пушку и не постесняется пробить ему лоб. Как это ощущается, он уже узнал. Тоже благодаря Сачи. Цепляясь за ее образ, мысли парня уносились за сотни километров отсюда. В совершенно другие дома, другой транспорт и совсем другую Симамото. Казалось, это было в кино, во сне или в совершенно другой жизни. Тем не менее, всего неделю назад Ран сидел в поезде, точно так же рассматривал виды, а его ладонь крепко сжимала Симамото. Ее предвкушение и восторг были ощутимы, передавались через это долгое теплое прикосновение. Хайтани, хоть и не разделял ее реакции, чувствовал, как буквально в его пальцах колотится чье-то сердце, и вот это было удивительно. Сачи, сама, наверное, того не замечая, улыбалась с задумчивым лицом и то и дело ерзала от нетерпения, перекладывала свободную руку, приглаживала волосы. И она, и Ран ехали в Саппоро не впервые, но этот город вызывал у них полярно разные ассоциации. Должно быть, она вспоминала что-то из своих школьных приключений, когда сбегала из дома в большой город, о которых парень уже был наслышан. И был уверен, что не исчерпал всю хронику. Самому Хайтани было стремно возвращаться — если бы не Симамото, он бы и шагу не ступил в место, где припеваючи обосновались его родители. Весь город предвзято ощущался змеиным логовом. «Тебе понравится, — несколько раз за время пути уверила его Сачи, улыбаясь при этом так лучезарно, что какое-то тепло тут же зажигалось и в хулигане, который согласился на всю авантюру, только чтобы побыть со своей новоиспеченной девушкой. И ох уж это противоречие двух «С»… Симамото ему ужасно нравилась. Саппоро — нет. — Все это время мы были в Роппонги, то есть, у тебя дома. Пришло время показать тебе и мои владения. Обещаю, это будет незабываемо!» Свое обещание Сачи сдержала. Ран никогда не забудет этот уебанский город. Но вот понравилось ли ему, лучше никогда не спрашивать.