Призрак коммунизма

      Ключ в замке звякнул, грубо вырвав Славика из его дымчатых размышлений. Он уже который день натужно пытался вспомнить, что же с ним произошло, и даже добрался до едва очерченных в сознании воспоминаний, но сеанс погружения в чертоги разума пришлось прервать. И тут же угол, который он облюбовал, словно втянул в себя всю темноту, размазанную по квартире ровным слоем. Дверь скрипнула, предательски пропуская кого-то в квартиру. Слава поднял голову, зашипел что-то неблагосклонное сквозь зубы и поднялся со своего места, направляясь в коридор. Напрямик. Ему, пожалуй, могло бы понравиться проходить сквозь стены и двери — эффектно же. Поначалу он задерживал своё необязательное, отсутствующее дыхание, как перед прыжком в воду, но скоро привык, что кроме небольшого усилия ничего не требуется. Просто ломанулся — и прошёл. И нормально. Появись у него такая фича при жизни, он бы ссался кипятком, а теперь как-то всё было совершенно до лампочки.       — И шо это такое? — Слава привалился к косяку, рассматривая незваного гостя. Тёмная туча из его угла следовала за ним мутным шлейфом.       Мирон этого не видел, естественно. Осматривался, улыбался чему-то своему. Быстро пересёк коридор, заглянул на кухню, распахнул дверь в ванную, кивнул и отправился гулять по комнатам. В большом зале его поймало какое-то воспоминание из детства, и он остановился у книжного шкафа. Достал потрёпанный словарь. Со стороны могло показаться, что первый попавшийся, но именно этот он с собой таскал повсеместно с самого детства, пытаясь освоить транскрипции, — хватался за сложные вещи ещё до того, как с русской фонетикой разобрался.       У Славы в груди росло праведное возмущение: что этот лысый себе позволяет? Литература, расположенная в шкафу, принадлежала парню только отчасти, в основном это были книги хозяев квартиры. Но он достаточно долго прожил тут, чтобы считать их почти своими. А теперь этот впёрся тут, ходил, трогал всё подряд.        — Книжки нравятся? Ну хочешь эту — забирай. И сваливай нахуй отсюда. Ботинки бы хоть снял, ввалился в уличном, как к себе домой. В шкафы лезет! Ты вообще кто такой? — Слава злобно щурился, стоя к Мирону почти вплотную.       Славику казалось, что он аж вибрировал от растущего раздражения. Было бы справедливо, если бы квартира замерла вместе с ним, а то прутся сюда чуть ли не каждый день. Хозяин, пришедший за деньгами, скорая потом, клининг, ещё какие-то персонажи невнятные. Но главное, конечно, — коллекторы, которые так и не смогли войти, и Слава их через дверь дразнил, подбадривал язвительно. А что они ему сделают? Он уже даже не в другом городе, просто... в другом. Состоянии. И вот этот ещё нарисовался мимоход. Что ему тут, библиотека? И делал вид, что не слышал его! Пидорас. Славе как-то отчаянно захотелось этому лысому втащить, чтобы пулей вылетел. Так захотелось, что аж перед глазами поехало, и он размахнулся, собрав всю свою злость, быстро и хлёстко ударил того по лицу. Мирон дёрнулся, коротко промычал что-то и пизданулся назад, не удержавшись на ногах, — так, по крайней мере, Слава себе представлял, очень живо воображение ему эту картинку накидало, но на деле вышло по-другому.       Мирон чихнул, мотнул головой и поставил словарь на место, отправился дальше шагами хату мерять, даже не почувствовав, как призрачная рука прошла сквозь него.       Квартира была светлая, просторная. Видовая. С окнами-полотнами, что для последнего этажа было большим плюсом. Две комнаты — большая и маленькая, и широченная кухня, развёрнутая во двор-колодец. В окнах напротив постоянно жизнь какая-то кипела. Мирон в детстве любил наблюдать за всяким экшеном. Мама делала ему вкусный терпкий чай с лимоном, гасила большой свет, оставляя только тусклую бра, и Мирон ставил чашку на подоконник, а сам прижимался лбом к холодному стеклу, заглядывая в чужую жизнь. Было такое чувство сопричастности, тёплое.       И балкон небольшой, с хлипкими окнами в тонких деревянных рейках, тоже важное место, одно из самых важных, наверное. Там Мирон прятался от вымышленной дряни всякой. Лет пять-шесть ему было, фантазия била через край. Родители уходили, предполагая, что оставляют его в окружении любимых книг, а на деле Мирон оставался один на один с подстерегающими его на каждом углу опасностями. Он был уверен, что в квартире кто-то есть. Или что-то. И от этого «чего-то» надо было прятаться обязательно на балконе — потому что там холодно, потому что там как бы край квартиры. Всё. Дальше бежать некуда — падать в колодец только. А для того, чтобы точно спастись, надо что-нибудь преодолеть. Практика чтения приключенческих романов показывала: когда главного героя загоняли в угол, следующим же шагом была его победа. Поэтому Мирон в этот самый угол сам сразу и шёл.       Он не мог объяснить, почему так, но, прячась в ванной, он не был уверен, что его не достанет собственная фантазия, а вот на балконе — в самый раз. Сидел в самом углу и то смотрел заворожённо на кусочек фиолетового зимнего неба, считая редкие звёзды, мерцающие из-за пелены облаков, то выглядывал в зал, высматривая потенциальную опасность. Виделось что-то иногда.       Эти воспоминания всплыли как-то вдруг, обычно Мирон не носил их с собой, да и в квартире этой он был последний раз много лет назад и толком даже не знал, что тут без него происходило. Отдал ключи на откуп ближайшему родственнику — лишь бы сохранилась только, и умотал в Лондон. Квартиру сдавали, и Мирон даже как-то жил на часть этих денег. Учился. И совсем остался там, завертелось как-то. Хорошо устроился, комфортно, жаловаться не на что. Прилетал иногда в Питер по разным делам, но в родительскую квартиру не заходил. Зачем? Тут жили какие-то люди, чем-то были заняты, беспокоить их не хотелось совершенно, это было бы неловко, а неловкости никто не любит.       Мирон зашёл на кухню, неторопливо огляделся и вздохнул. Тут всё тоже осталось как раньше: обтесалось немного, обросло какими-то бытовыми шрамами, но даже кухонный стол был его. Он неосмотрительно взял со стола чашку с надписью «пидорам закон не писан» и пробормотал себе под нос, что не «пидорам», а «дуракам», но в целом сюжетная линия посыла не поменялась.       Слава зыркнул на него злобно, сложив руки на груди.       — Это моё, хуле ты руки свои тянешь, поставь. Если надпись тебе подходит, это не значит, что надо всё хватать! — бесило до трясучки. Невероятное желание прописать пизды тратилось впустую, просто прогорало. Почему этот ходит тут как у себя дома? Кто он вообще такой?       Очередная попытка выбить чашку из рук Мирона провалилась, хотя Слава был готов пожертвовать любимой посудой, только бы никто не трогал его вещи. Это принципиально. Он уселся на раковину, зачем-то попытавшись выдержать баланс, как будто мог упасть назад, и мрачно наблюдал, как кухонные шкафы подвергались инспекции. Его собственные вещи никто вывезти не успел, а может, даже и не собирался, и это было очень странное ощущение.       Мирон уселся на чужой диван, осмотрелся и вздохнул. Его преследовало по пятам странное состояние, мутное какое-то, интуитивное. Проще всего было списать всё на тревогу, которая периодически доканывала своей навязчивостью. Мерзкое чувство, пытающееся напугать, но не показывающее, чем именно. Хуету наводило только в голове, и всё. Он неплохо эти переживания научился игнорировать. Каждый раз вспоминал, пил ли колёса свои, и, убедившись, что не забыл, просто отпускал это ощущение, переключался на что-то другое.       — Пиздец ты разборчивый, братан. Ещё унитаз поцелуй для полноты сюжета. Давай, не стесняйся, его недавно как раз отмыли, — Слава злобно скалился в его сторону, пока Мирон натягивал куртку, брошенную в коридоре. Только это и оставалось, он честно пытался как-то оборонять свою территорию, но не выходило. Ебанат какой-то, пришёл, погладил стены и ушёл. Ладно, почему бы и нет? Мало ли странненьких. Но Слава всё равно для себя решил, что это просто бездарно: если уж снял не глядя (раз с ключами пришёл), то надо было проверять окна, сантехнику и батареи. А этот какой логикой руководствуется и что вообще тут делает — непонятно.       ***       Мирон вернулся вечером, с двумя чемоданами и двумя друзьями. Ванёк и Женька, друзья детства, тоже раньше были частыми гостями в этой квартире, до тех пор, пока Фёдоровы всей семьёй не перебрались в Европу, а затем в Лондон.       — Мирон, тут всё тот же трельяж! Боже, как я тебе завидовала тогда, ты бы знал! — Женя покрутилась перед зеркалом, стащила шапку и собрала длинные волосы в высокий хвост.       — А это что там? — Мирон подошёл сзади, вглядевшись в мутное от времени стекло. В отражении за их спинами мутнело какое-то тёмное пятно. Как будто брак плёнки. Если бы это была фотография, можно было бы так и подумать. Мирон обернулся, но ничего не увидел за своей спиной. Ещё бы. Женя честно пыталась что-то там рассмотреть. Пожала плечами, провела пальцами по зеркалу, отметив с сожалением, что оно чернеет уже, и пошла за Ваней на кухню.       Все, включая совершенно охреневшего от такой наглости Славу, собрались на кухне, рассредоточившись по доступным поверхностям. Ванёк уселся на низкий подоконник, Женя с Мироном развалились на диване. Вискарь и тёплые воспоминания грели вместо батарей. Квартира всегда была прохладной, что уж.       Слава половину дня пытался успокоиться и собраться с мыслями, бродил по опустошённой квартире и ждал чего-то. Когда фаерболы начнёт делать, что ли? Что-то подобное было очень нужно во избежание попыток захватить его территорию. Просто соседствовать с кем-то, тем более с кем попало, он не намерен, нет. Надо что-то придумать, а иначе ему никак не удастся вспомнить, что же случилось. Всё вокруг отвлекало, не давало сосредоточиться, успокоиться и собраться. Ходят и ходят.       Он вообще помнил всё, кроме своего последнего вечера. Естественно, это было самое нужное воспоминание. Принципиально важное. Следующий день он тоже помнил прекрасно, и вот от этих кадров в своей памяти он избавился бы с удовольствием. Момент осознания дался ему нелегко, погрузил в какой-то беспросвет на несколько невероятно тяжёлых дней. Так больше не хотелось, а от отсутствия кусочка пазла в груди ныло и тянуло куда-то. Врачи, забиравшие тело, ничего не сказали, только бросили сухое: «Ясно». А Славе было нихуя не ясно, и он ринулся за ними в дверь, но его отпружинило обратно и вмяло в пространство на пару минут, так, что шевелиться сложно. Как будто наткнулся на колючую проволоку под напряжением. Любая попытка выйти за пределы квартиры — через стены к соседям, через дверь, как нормальный человек, или через балкон — оканчивалась провалом.       Поначалу Слава не мог придумать ничего лучше, чем орать во всё горло и лупить эту призрачную ловушку, которая с каждым разом отстёгивала рикошетом всё меньше и меньше. Позже он не чувствовал усталости, блуждая по квартире сутки напролёт, а в последний раз, когда он в отчаянии снова попытался зажмуриться и выйти в подъезд, дверь распахнулась, полоснув неожиданно по нутрянке его призрачной головы, и Слава отступил на два шага, впуская хозяина квартиры и клинеров. Но это сейчас казалось совсем неважным.       Важным были всего несколько вещей: вспомнить, как он умер, научиться делать фаерболы и выгнать к херам всех, кто попытается занять его пространство. Сейчас Слава сидел на полу, прислонившись к пустующему дверному косяку между кухней и коридором, перекрывая выход.       — Вы тут чё, втроём жить собираетесь? Извращенцы, фу.       Из контекста разговора было нифига непонятно. Они обсуждали работу лысого: какие-то исследования в области английского фольклора, выезды, научные работы, расшифровки и соотношение той и этой культур. Оно всё даже могло бы быть интересным, но Славе принципиально другое. В кухне быстро стало накурено — Слава улавливал в происходящем лёгкие издевательские нотки, самому курить хотелось до безумия, а эти тут пили свой дорогущий вискарь и дымили, перемежая всякое культурное говно с блевотно-приторными воспоминаниями из их общего детства. Мило так, обосраться можно.       Хотелось плюнуть в них протоплазмой и уйти, но Слава не был уверен, что может так сделать, поэтому только отпускал язвительные комментарии и нехотя слушал, надеясь выцепить для себя какую-то важную информацию. Пока он понял, кого и как зовут, и что жить они тут собираются не все вместе, а только этот...       — Мирон. Имя-то какое идиотское, очень тебе подходит. Угадай, с чем рифмуется?       Смотреть на них невозможно, поэтому он гипнотизировал взглядом часы, которые притихли с приходом гостей. Раньше были слышны только щелчки минутной стрелки, а теперь эти трое заполнили своим хохотом всё пространство. Слава только сжимал кулаки по привычке. Было же вот несколько спокойных дней, что началось-то?       ***       — А нормально тебе колёса с бухлом мешать? — Ванёк спрашивал как будто участливо, но больше подкалывал Мирона, зная прекрасно, что тот срал вообще на все правила приёма своей фармы. — Или ты бунтарь?       — Бунтарь же помнит, что бывает?.. — Женя перевела на Мирона выразительный взгляд, но тот только закатил глаза. Помнит, ещё бы не помнить, но ему в последнее время очень вкатывало залить в себя пару-тройку порций вискаря и отвалиться спать. Ни с чем из внешних обстоятельств это связывать не хотелось, поэтому Мирон просто разрешал себе подобные выходки и пока был в порядке. Хаотичном, но устойчивом.       — Я всё прекрасно помню. Всё под контролем.       — Дальше ты должен сказать: «Подержи моё пиво!» — и ебануть сальтуху в окно, — закончил за него Славик, всё ещё рассматривая обои и часы.       — А с вещами ты что планируешь делать? — Женя протянула руку, и тонкие пальцы схватили ту самую кружку. Рассмотрев надпись и усмехнувшись, она перелила туда вискарь Мирона, отдала ему со скептическим выражением на лице. В это «всё под контролем» ей верилось с трудом.       У Славы тут же что-то полыхнуло, и он попытался вытащить из-под Жени табуретку, но руки только скользнули сквозь ножки. Он выдал тихое: «Блять», и опустился обратно. Мирон обернулся в сторону коридора на мгновение, как будто его кто-то окликнул.       — С вещами? Да чёрт знает, я уточню, будут ли их забирать, если нет — выброшу, если будут — в коробки сложу просто. Я так и не понял, куда все съехали, — он пожал плечами, и правда ещё не определившись. Позвонили, сказали, что квартира уже свободна, а этого было вполне достаточно.       — Я тебя нахуй выброшу отсюда, — Слава процедил, всё больше уверяясь в своих намерениях.