Призрак коммунизма

      Тусовка растянулась за полночь: они всё никак не могли наговориться, за каждым всплывающим воспоминанием тут же тянулось следующее, не менее захватывающее.       — А помните, как было охуенно, когда вы, блять, тут не появлялись? Помните? — Слава посильно участвовал в разговоре, вываливая всё своё несогласие. Он был твёрдо уверен, что повторил бы всё то же самое, даже если бы они могли его слышать и дать пизды. Никакого уважения к лакеям капитализма. Можно было даже не слушать, чтобы понять, что они все — зажиточные мажоры, которым выживать не приходилось вовсе.       ***       Разъехались поздно, всосали почти две бутылки на троих, одна осталась в качестве запаски, греть изнутри кухонный шкаф. Мирон сгрузил посуду в мойку, упёрся ладонями в края раковины и вздохнул. Всё было замечательно: вернуться в Питер хоть ненадолго, повидаться со своими, побыть в собственной квартире. Пальцы неприятно прилипали к бортику раковины, и это ощущение куда ярче радости от встречи с друзьями.       — Чё, братан, сразу отстрелило? Ну ничего, я тебе такой камбек распишу, мало не покажется, быстро смоешься в свои мажорные ебеня, откуда ты там выполз, — Слава с долей злорадства наблюдал, как Мирон умывался и тёр ладонью лоб, а затем доставал из рюкзака какие-то таблетки в прозрачном пузырьке. Уточнил с напускным сочувствием: — Болеешь, да? Ебанутый?       Мирон только поджал губы, как будто бы услышал, но на самом деле он думал о том, что ему мерещилась от перегруза всякая дичь. В зеркале показалось, потом это «блять» откуда-то из пространства. Всякое такое, неожиданное. Мутное.       Помимо прочего, ему хотелось отстраниться от своего лондонского быта, спокойного и размеренного. Там было душно, во всех отношениях, зато стабильно. Биполярка, сожравшая половину его разгульной юности, теперь почти не беспокоила. Так, иногда пробивались какие-то тоскливые нотки, и всё. Из последнего депрессивного эпизода он вынырнул больше трёх лет назад, с тех пор наладилось. Мирон задумался, повертел в пальцах баночку с лекарствами, открыл её привычным движением и высыпал на ладонь две таблетки. Запил остатками вискаря прямо из бутылки, чем сорвал бурные аплодисменты.       — Я просто похлопаю. Чувак, давай, ебани ещё штук десять, и мы с тобой увидимся. Там и поговорим, — Слава мрачно смотрел на эти манёвры, прикидывая, что Мирон реально странный. Такой, почти киношный персонаж. С друзьями весёлый и компанейский, расслабленный, пиздит без умолку, а как в одного остаётся, так всё, чисто русская тоска. А Славе такие нестабильные тут совсем не нужны. Славе тут вообще никто не был нужен.       Собственное бессилие от невозможности повлиять на ситуацию давило и злило просто невыносимо. Мирон и понятия не имел, что, пока он раскладывал чужой диван и прикидывал, что бы ему завтра надо сделать, за ним кто-то ходил по пятам, обливая концентрированной злобой.       — Давай-давай, располагайся, рискни почувствовать себя как дома. Это ненадолго. Я тебя отсюда выкурю, переедешь прямиком в палату, еблуша. Не смей трогать мои вещи. Поставь на место! Да блять, это не твоё! Оставь, я кому сказал, ты, блять, рукоблуд. Вот. И не хватай тут ничего, понял меня? Тебе принципиально надо всё ровно расставить? Ты что, конченный совсем? Всё нормально стояло. Как тебя там? Мирон? Эй, совсем охуел, урод, это мой диван!       Если бы Слава был жив, то от перенапряжения он рисковал бы приблизиться к инфарктному состоянию. Мирону на его речь было абсолютно параллельно, он только жмурился и виски тёр себе постоянно, сваливая дрожащий звон в ушах на джетлаг, вискарь и смену обстановки. А Славик даже не думал о том, что он дальше будет делать, просто сыпал угрозами, жирно приправленными ненавистью ко всему происходящему. Он же мог так распинаться сколько угодно, правда? Его никто не слышал. И никто не замечал. Слава остался один, и хоть целый табор сюда засели, он всё равно будет один. И орать он мог бы сколько угодно, вон, уже почти полчаса исходил на говно, но никакой реакции от внешнего мира, ни малейшего признака.       Слава остановился в дверях маленькой спальни, понимая, что Мирон сейчас устроится на его диване, под его тёплым пледом и проспит до самого утра, а Слава так и будет стоять и сыпать проклятиями. Он бессознательно сжал кулаки и выдал отчаянное: «Сука» — и именно на этой тонкой неяркой ноте система дала сбой.       — Что? — переспросил Мирон, цепляясь взглядом за темноту коридора. Он выглядывал там что-то, стараясь не приписывать эти галлюцинации самому себе. Сердце забилось чуть чаще. Ответа, честно говоря, он не ждал.       — О, ты слышишь меня?! Ты слышишь! — Слава резко развернулся к нему, тут же теряя всю резкость своих изречений, подскочил и начал махать руками перед чужим лицом. — Мирон. Эй! Дебик, ну, посмотри на меня. Блять, Мирон.       Но Мирон смотрел мимо, даже сделал пар шагов, чтобы выглянуть в коридор. Прошёл сквозь Славика и не заметил, его только обдало мурашками. Но, ничего не увидев, он облегчённо вздохнул, нахмурился и кое-как устроился на диване, отвернувшись от пространства комнаты.       — Твою мать! — сквозь зубы рыкнул Слава, вылетел в коридор, а потом вошёл обратно. Ему же не показалось? Мирон же услышал? О, отлично, кажется, Сансара дала оборот, и теперь уже сам Слава ни в чём не уверен. Это он должен был этого лысого с ума сводить, а не наоборот. Ему очень не хватало этого человеческого «вдох, выдох, спокойнее», потому что вдох проходил мимо. Не давал облегчения. Ничего не давало, и к этой идее он уже как-то придрочился. Лихорадочно думал, перебирая все возможные объяснения.       Он услышал? Он же ответил? Почему так получилось, какой отличительный критерий? Фактор с желанием отпадал — Слава больше всего на свете хотел въебать Мирону сегодня, но не получилось же ничего. Тогда что? Но сдаваться было не в его принципах, и Слава уселся на пол напротив Мирона.       — Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон. Мирон.       Мирон ничего не слышал, просто заснуть отчего-то не получалось. В ушах всё ещё звенело — и ему начинало надоедать. Мысли о том, что это не внутренние глюки, а внешние, не давала покоя. Ну действительно, а вдруг? Он же так отчётливо услышал это «сука». Хотя с этим «блять» ему могло и показаться, там он не был уверен, просто... Фёдоров попытался допустить, что ему послышалось. Возможно. Хотя нихуя не послышалось.       Спина затекала, мысли никак не давали заснуть. Мирон перевернулся, уставился в потолок. Закрыл глаза. Через несколько минут он сел и осмотрелся. Чтобы рассмотреть дверной проём, пришлось напрячься, вокруг было очень темно.       — Вот так тебе и надо, хер ты у меня выспишься, понял, жидяра? — Славик, крайне довольный собой, прервался только на короткий комментарий. Значит что-то он всё-таки может. Прекрасно. Это слишком далеко от его изначальных амбиций, но начинать же с чего-то надо. Сойдёт. И он снова завёл свою пластинку.       — Да чтоб тебя, — Мирон сдался, встал с кровати и пошёл на кухню, включив во всей квартире свет. Бред какой-то. Он открыл кухонный шкаф, потянувшись было к непочатой бутылке, но передумал и поставил чайник. Своим шумом он прекрасно перебивал этот негромкий и неуверенный, но очень пугающий внутренний голос, который выдвигал свои версии: «А может, тут кто-то есть? А может, тут что-то есть? Или ты понемножку сходишь с ума?»       ***       Слава ощущал странную усталость. К утру у него словно стал тише голос, и его одиночный пикет у своего же спального места, занятого мерзким соседом, сошёл на нет. Рот как будто не открывался, не хватало запала. Именно так Мирон урвал несколько часов беспокойного сна уже после рассвета, а первым делом после пробуждения набрал Ванька.       — Да... Слышу, работаешь. Ага. Да всё нормально, так, прикинь, мерещится всякое.       — Я не мерещусь. Это мне мерещится, что ты звонишь ныть и жаловаться, дайте развидеть, — усевшись прямо на стол, Слава как будто выгуливал Мирона на поводке из презрительного взгляда, пока тот сбивчиво объяснял свои идеи. Туда-сюда, туда-сюда, ну что за люди, он же разговаривает, зачем ему ещё ходить в это время? Тупица.       — ...в зеркале этом вчера. Да сам ты впечатлительный! Я тебе клянусь, слышал вчера... Нет, не начинай, дело не в этом.       — Дай я угадаю, сейчас он посоветует тебе съехать. А ты его послушай, братан, он дело говорит.       — Нет, я серьёзно. Не надо это списывать на... Да, я спал. Вот что ты за человек, ну это, в конце концов, интересно, а ты сразу лечить меня начинаешь. Ладно. Да. Я понял. Да правда, не бери в голову. Давай, завтра увидимся.       — Ты скажи ему, что кайфуешь от глюков. Стой, подожди. Интересно? Тебе интересно? Ты прикалываешься? — Слава улыбнулся, но улыбка вышла натужной и дёрганой. Он выдал какое-то агрессивное междометие и пожалел, что не мог сейчас скинуть со стола его телефон. Вот было бы интересно.       На Ванька надежды никакой, тот слишком скептично настроен по жизни и даже вчера, вникая в рассказы Мирона о всяких этнических ништяках, обрядах и традициях, только фыркал выразительно. Но слушал. Как историческую справку. Мирон решил, что такое отношение вполне понятно и имеет место быть, только ему не легче от этого. Он внимательно осмотрелся, цепко и сфокусировано, и Славу даже пробрало, когда тот скользнул по нему взглядом.       Остаток дня Мирон решил посвятить организации порядка. Стерильного, безличного, такого, в котором обычно продают квартиры. Слава наблюдал за тем, как его вещи перемещались в центр комнаты, чтобы потом рассортироваться по коробкам и отправиться на помойку. Понятное дело, кому оно может быть надо? Он наблюдал, расположившись в углу на кортах. Противостоять этой уборке у него сил не было, и он думал. С трудом вспоминал все фильмы о привидениях, которые смотрел. Мирон же услышал его один раз. Значит, у него точно был шанс достучаться и устроить этому чужаку «интересную» жизнь. Он перебирал скудные факты о своих объективных возможностях и находил их достаточными. Ему бы ещё немного, например, начать створками шкафов хлопать, и всё, вылетит этот жид отсюда, как пробка от шампанского. Так вчера охерел, что чуть не обделался, по глазам видно было — раскрыл и смотрел. Слепошарый уёбок.       — Поставь на место. Да поставь, блять, что оно, мешает тебе, что ли? — Слава сидел на корточках в углу и комментировал всё, что Мирон делал, просто потому что оставлять это без внимания было выше его сил. Каждое действие новоиспечённого соседа вызывало желание дать ему леща. — Давай, дёрни занавеску, ага. И она на тебя ёбнется... вот. Что я говорил? Вешай теперь на место. Вешай, пидор.       Занавески были важной частью, потому что с кисточками всё время играл Кот. Слава вдруг вспомнил, что у него был кот, и замер. Осмотрелся, пытаясь найти какие-то доказательства этому, и никак не находил. Нет, ну точно же — на кухне раньше стояла миска, и даже какие-никакие игрушки валялись под ногами, и угол в коридоре весь изодран. Слава выглянул со своей позиции. И правда: обои были исцарапаны и висели чуть ли не кусками. Внутри что-то ухнуло.       — Нет-нет-нет, блин...       — Так, это уже несмешно, — Мирон обернулся, бросив несчастные занавески, и сделал несколько уверенных шагов вперёд, выглядывая в коридор. Он же явственно слышал какой-то мутный голос, едва различимый. Слава смотрел на него снизу вверх, задрав голову, потому что Мирон был близко. Прям совсем близко. На секундочку ему даже расхотелось становиться видимым.       А Мирон больше злился, чем пугался. На слуховые галлюцинации он себе ещё не настрессовал, и у него было какое-то странное чувство, что его разыгрывали. Нет, ни одной здравой гипотезы у него нет. Но чувство было. Сюда не укладывались это ощущение взгляда в зеркале и темнота, душная, мешающая дышать, но верить в розыгрыш проще.       — Ты опять? — Славик грохнулся с кортов на колени и принялся махать руками. —Ты слышишь, что я говорю тебе? Ты же слышишь иногда, правда? Мирон?       По мнению Славы, его охуевший сосед тупил очень сильно. Ну как можно было не заподозрить наличие странностей в квартире после такого количества знаков? Как можно это всё игнорировать? Даже сейчас Мирон просто пожал плечами и вернулся к своим делам.       — Это же просто невозможно, ты же совсем дебил! Ты продолжаешь наводить порядки в квартире, в которой тебе всякая херня кажется. И не кажется, между прочим, а очень даже происходит! Ты, блять, игнорируешь просто всё! Если бы ты въехал сюда не один, вы бы уже разделились, отвечаю, чётко по закону жанра. Дебил, — последнее Слава с каким-то особенным остервенением повторил, в сердцах, путаясь в том, что ему больше хотелось: чтобы Мирон его услышал уже или чтобы свалил нахер со своей непонятливостью.       ***       К позднему вечеру Мирон устал и снова занервничал. Он снял с зарядки телефон и решил провести спокойный вечер наедине со своими мыслями. И, может быть, бутылкой вискаря.       — Иди нахуй отсюда, Мирошкин, — поприветствовал его Слава, когда тот впёрся на кухню и потянулся за бутылкой. Так говорил, как будто правда обижался на него за такое невежливое игнорирование. Слава сидел на подоконнике с ногами, злорадно косился на наполняющийся стакан и бурчал что-то злобное в ответ. Эти вспышки яростные выматывали его, как будто он правда мог уставать. Пока Мирона не было, все дни до его появления Слава себя так не чувствовал — как будто усталость пропала вместе со всеми человеческими плюшками, просто исчезла, и он мог сколько угодно гулять по квартире, думать, рассуждать вслух сам с собой. А ночные бдения с прошлой ночи высосали из него все силы.       Мирону было абсолютно похуй, у него свои черти в голове тусили, он коротко нахмурился, будто принимая решение, и двумя резкими движениями раскрутил крышку. Поймав её в полёте, налил себе вискарь. Усевшись на шаткую табуретку, он огляделся вокруг и чокнулся с бутылкой.       — За возвращение на историческую родину.       У Славы это спровоцировало непроизвольную имитацию рвотного рефлекса. Если бы он у него правда был, то Слава бы блеванул от такой пошлости и картинности. Но даже комментировать не стал, понятно, пижонство, чего тут говорить, и он унял свой жёлчный порыв и просто смотрел, как Мирон пьёт. Одну, вторую, колёса, третью.       — И что тебя так пидорасит? Нервы, что ли, расшатанные, дружок, да?