Цветы войны

      В праздничном зале кипит жизнь, выстроенная на смертях тысячи людей, но это не мешает ей сиять прозрачными фужерами с вином, шуршать застиранной до потери цвета формой военных и звенеть петлями открываемых дверей, каблуками едва начищенных сапог и перочинными ножами, спрятанными в карманах брюк. Огромный зал сегодня просыпается от войны и светится энергией, пусть даже не своих земляков — пусть даже тут пируют иностранцы, захватчики, завоеватели. Пусть они проливают кровь за этими стенами, снося бомбами и танками улицы. Пусть они пляшут на чужих костях. Бывшему зданию банка, на самом-то деле, все равно.       А вот Тэхен, наблюдая за праздником из-за стола в углу, находит это забавно-горьким. Потому что людям, неровно отплясывающим сейчас меж столами, тоже в общем-то нет никакого дела до морали.       А что такое мораль? Хороший вопрос, но ещё лучше — осталась ли она у тех, кого видит молодой полковник перед собой.       Когда он только ступил на службу и оказался в горячей точке, с трудом мог осознать, как образованные люди, с которыми он общался вечерами и играл в го, могут так легко снять с себя шкуру и стать дикими животными, без разбора стреляющими во все живое и дорезающими горло раненым.       Затем он понял, что само построение предложения было в корне неправильным. Человек мог стать жестоким, чтобы защитить свою жизнь, свою семью, страну.       Намного страннее было наблюдать, как животным удавалось так бесстыдно насмехаться над людьми одной планеты, но другой крови, а затем надевать чистую форму и делать вид, будто они — тоже люди. Будто им не нравилось наблюдать за чужими страданиями, не нравилось слышать предсмертные вопли о помощи.       Да, признаться, подобные мысли в упрощенном варианте кажутся эквивалентом «вы все — плохие, а я — хороший». Так, наверное, могло бы быть.       Но Тэхен тоже хорошим не был. Мало кого в их времена вообще можно было назвать правильным, положительным человеком, тем более хорошим. Что это вообще за слово такое?       Если человек убивал людей, можно было ли назвать его плохим?       Да, наверное, можно.       Но если добавить еще кое-что: Что, если человек убивал, чтобы спасти свою семью? Если он проливал кровь не за себя — за жизнь других?       Наверное, это немного лучше. Наверное, так нам диктует поступать моральный долг перед самим собой.       А если убивать за страну? Удовлетворяет ли государственный долг законы морали?       Тэхен не может дать точный ответ. Здесь его всегда загоняли в тупик.       На этом моменте голос страны заглушал его собственный. Он говорил: «Каждый гражданин Японской империи должен защищать родину до последнего вздоха. Тогда ты будешь хорошим человеком».       Был еще голос отца, который приходил в особенно темные вечера и отдавался болью в ушах и спине, по которой тот любил бить деревянной линейкой.       «Ты должен защищать свою родину до последнего вздоха. Так ты будешь достойным сыном», — говорил отец.       Мать заливалась слезами, когда отец начинал бить его снова, ещё сильнее, потому что Тэхен не смел поднять голову, но, сжав кулаки, тихо спрашивал: «А что, если…»       Продолжения не было.       Продолжения быть не могло.              Тэхен был простым военным, конечно, звание полковника делало его несколько выше остальных, но, тем не менее, он был лишь пешкой империи.       Был приказ — брать Нанкин.       И он его взял.       Он направил свой полк на столицу, спустил бешеных собак с поводка, и с дальнейшим подкреплением город сдался, а его жители были стерты с лица земли. Почти что буквально.       Тэхен знает, сколько крови разлили его солдаты на улицах. Скольких перерезали, застрелили, взорвали, изнасиловали и снова перерезали. Он в этом не участвовал, никому это и не было нужно. Они справились сами. Для убийства связанной жертвы не нужны были искусные стратегии.       Он знал и то, что означали слова генерала Окамуры. Империя гордилась своими воинами и посылала им подарок.       Но видя, как тринадцать молодых девушек неровной кучкой стояли посреди зала, он почему-то совсем не чувствовал счастья.       Это похоже на плохой спектакль.       То, как дрожат их ноги и руки, отчаянно цепляясь друг за друга, отворачивая лица, испуганно вскрикивая, когда кто-то из военных дергал их за подол длинных синих юбок или за волосы, пытаясь привлечь внимание.       Отвратительно — быть участником этого представления, когда священник пытался напряженным голосом построить своих воспитанниц в какие-то подобия шеренг.       У каждой — темные короткие волосы, глухо застегнутые платья, напоминающие рясы, красный нос и заплаканные глаза, боящиеся поворачиваться к зрителям. Они думали, что их привели сюда петь. Это, конечно же, так. Но лишь для начала.       Им было около шестнадцати-семнадцати лет, еще не женщины, даже не леди. Маленькие дети.       Никому до этого не было дела. Вояки подобно голодным псинам смотрели на них, забывая утирать слюни и не считая нужным держать при себе похотливые руки.       Тэхен почувствовал, как тошнота закрутилась в животе, но поспешил подавить её. Было сложно. Всегда было.       — Товарищи, — Окамура был сегодня кем-то вроде ведущего, вроде бы уважаемого, но с этими смешками в глазах Тэхен не мог перестать видеть в нем клоуна.       Генерал стоял сбоку от хора, рядом с настоятелем, траурно опустившим взгляд в пол, словно читающим про себя поминальный стих.       Правильно делаешь, молодец. Может быть, на небесах этим детям будет легче. Навряд ли есть что-то страшнее толпы мужиков, смотрящих на тебя как на мясо.       Генерал тем временем не унимался:       — Отец Джон сегодня подарил нам небывалую честь услышать пение его учениц, — после этих слов зал наполнился низким гомоном людей, словно вой голодных волков перед охотой. — Благодарю вас за эту возможность, Отец Джон. Пройдемте…       Имя у священника было не китайское и не японское. Что здесь делает американец — никого не интересовало. Вероятно, только они и могли остаться, когда армия империи зачищала город.       Священник шел медленно, споткнулся, обернулся на своих учениц, в слезах наблюдающих, как его уводят. Открылась дверь, мужчину вывели из зала. Зазвучал голос генерала, он поторапливал девушек петь, но те от страха, кажется, перестали понимать человеческую речь. Прокатился неровный ропот и стук девичьих туфель о деревянный пол, когда девушки затоптались на месте, боясь дышать. За этими помехами в воздухе никто не заметил глухого удара, с каким за закрытой дверью упало на пол тело Святого Отца.       Но Тэхен сидел за крайним столом и заметил. Тошнота увеличилась, и он поднес к губам бокал с вином, делая небольшой глоток, чтобы отвлечься. Еще один полковник и подполковник сидели за его столом, и он видел лишь их спины — мужчины, как и все в зале, полностью развернулись к хору, даже не делая вид, что им интересна мелодия.       Останься в Тэхене хоть немного чувства прекрасного, он бы непременно обратил внимание на то, как гармонично звучали тонкие детские голоса, пусть и дрожащие от страха. Но отвращение и тошнота были слишком сильными, чтобы думать о чем-то. Он хотел, чтобы это поскорее закончилось — тогда ему можно будет уйти и не становиться свидетелем продолжения выступления или, может быть, скорее, его последствий.       Взгляд медленно блуждал по стенам зала, время от времени налетая на сжатые в кулачки руки девушек — на фоне темно-синих платьев они горели белыми пятнышками, бьющимися в треморе как сердце напуганной ласточки.       Песня, наверное, была красивой, но в голове была лишь одна мысль:       Прекратите, прекратите, прекратите.       Замолчите.       Хватит.       Но, с другой стороны, конец одного означал начало чего-то другого. Сложно было сказать, что было лучше.       Этого и не требовалось. Время неслось вперед, и мелодия заканчивалась. Девушки сами понимали это, и голоса становились все тише, нескладнее, а под конец превратились в рваные мычания, когда поющие пытались сомкнуть губы и не разрыдаться в голос.       Настала тишина.       И тут же взорвалась радостными криками зрителей и аплодисментами. Только сами артисты не были им рады.       — Господа! Господа, потише! — главный оратор вновь вернулся в зал и ступил на свое место. — Это было прекрасное выступление, не так ли?       В ответ на лицах появились плотоядные оскалы. Это тоже было странно — наблюдать, как они изгибаются, ухмыляются, уродуются черными красками внутренних подвалов и становятся все меньше похожими на человеческие.       Это было дико и неправильно.       С какой-то стороны это было привычно.       — Наши полковники приложили огромные старания, чтобы взять Нанкин. Это выступление было в первую очередь для вас. Вам понравились девушки?       — Ещё бы! — это ответил другой полковник за столом Тэхена. — Такие нежные целочки любому бы понравились!       От его низкого булькающего голоса захотелось поморщиться, но Тэхен держал лицо. Уж что-что, а это он умел. Чтобы не остаться несопричастным, он тоже попытался ухмыльнуться, но, кажется, вышло не очень. Этого никто не заметил.       — Тогда предлагаю нашим героям подойти и выбрать себе одну!       Снова захлопали в ладоши, засвистели. Полковников в зале было пятеро — один за другим они повскакивали с мест и принялись ходить вокруг девушек, разглядывая. Тэхен заторможено оглянулся и почувствовал, как тошнота крутилась горькой змеей уже в горле, хвостом отбивая пульс. Все смотрели на него. Все ждали.       Выбора не было.       В тот момент его накрыло осознание собственной обреченности. Он служил не только империи, но и обществу. Он делал не только то, что хотел император, но и то, что от него ожидали другие люди, буквально все вокруг.       Вино едва заметно качнулось в бокале волной, когда он поставил его на стол и поднялся, устремляя взгляд на кучку девушек. Пока одни плакали, пытаясь вырваться из рук его напарников, другие смотрели на него с тихим ужасом.       Тэхен просто знал, что должен сделать выбор.       Теперь ему удалось лучше разглядеть их лица — небольшие, аккуратные, но ужасно зареванные. Они, хрупкие, стройные, разного роста, жались друг к другу, хватаясь белыми ладошками за чужие. Кто-то из полковников уже схватил одну и тащил в другую сторону.       Тэхен же молча стоял перед ними и без эмоций перебегал взглядом с одного лица на другое. Какая-то часть его была в ужасе от происходящего, но другой было все равно.       Вот сейчас он досчитает до трех и выберет ту, на которой остановится.       Раз.       Два.       Досчитать не успел. Запнулся мысленно. Споткнулся о встречный взгляд из-под длинных ресниц.       Испуганный, но какой-то боевой, с вызовом на него смотрящий. Блестящий от слез, кристалликами стекающих по щекам и крупноватому подбородку. Но все ещё с вызовом.       Сама девушка не была сильно красивее остальных, кто-то, наверное, назвал бы её нескладной — не по-девичьи крупный нос, густые брови и острая линия челюсти. Она была выше остальных, и таких девочек во времена тэхеновой юности называли уродинами. Тэхен их не обзывал — лишь наблюдал, как это делают другие. Он не чувствовал к ним особой жалости, полагая, что в мире всегда есть те, кто сильнее, и те, кто слабее. Не было ему жаль ее и сейчас.       Не проснулся в нем и чисто физический, мужской интерес к этому ребенку.       Тогда он подумал, что та боевая решимость в темном взгляде была…       Красивой.       Она выделилась среди остальных взглядом из-под мокрых ресниц еще сильнее, когда девушка нахмурилась и прижала к своей груди другую, намного ниже, не перестающую плакать. Из-за ее подруги или, быть может, сестры, Тэхен не мог разглядеть, какого размера у нее была грудь.       Честно говоря, тогда его ничего не интересовало, даже это.       — Она, — он подошел к девушке и сжал ее предплечье, заставляя выйти из строя.       Рука под ладонью показалась на удивление крепкой. Ее хозяйка оттолкнула от себя свою подругу и что-то тихо без остановки заговорила — Тэхен услышал лишь хрипящий от слез шепот. Она попыталась вырваться, за что ладонь сжалась ещё сильнее и дернула на себя. Девушка покачнулась, тут же твердо встав на ноги, и отошла подальше, насколько позволяла вытянутая рука.       На них почти никто не смотрел — зал заполняли крики и плачь других участниц хора, пока мужики пытались удержать их на столах, сметя с тех скатерти и фужеры, и разорвать подолы юбок. Кто-то громко смеялся.       Тэхену хотелось только выпить и уснуть.       Тот, кто все-таки его заметил, удивленно осмотрел его выбор и принялся возбужденно переговариваться.              В армии никто не видел Тэхена с женщиной. Он вообще никем не интересовался с тех пор, как стал свидетелем массовой оргии, в течение которой десяток солдат надругался над одной схваченной женщиной. Затем вспорол грудную клетку, когда она откусила кому-то из солдат ухо. И снова надругался.       Атмосфера смерти и ужаса застряла в его собственных легких и с ней не получалось нормально дышать, что уж там говорить об удовлетворении мужских потребностей.       Кто-то считал его больным и неспособным к мужским постельным подвигам. Кто-то же пускал слухи, что он гомосексуалист и ему нравятся парни. Кто-то говорил, будто на самом деле он такой извращенец, что трахается только ночью и за наглухо закрытыми дверями, чтобы никто не смог увидеть, чем он там занимается.       После его выбора, наверное, слухи поползут ещё больше, но это значения не имело до тех пор, пока солдаты его слушались.       Тэхен развернулся и зашагал к выходу, но девушка встала на месте и косилась на него диким волчонком.       — Не дергайся. Идем.       Потянул ее на себя и повел дальше. Ноги сами ускоряли шаг — за спиной раздавались крики и звуки борьбы. И отчаянные вопли детей. Хаос разрождался и расцветал.       Они вышли из зала, переступив через тело Святого Отца, так и лежащее у порога. Путь — по темному коридору к лестнице и наверх-наверх-наверх. Девушка снова останавливается, прижавшись грудью к перилам — кстати, самой груди почти не видно, лишь прямая плотная ткань платья.       А у Тэхена сдают нервы — он дергает ребенка на себя, прикрикивает что-то, кому-то кажется, может, от нетерпения, но на деле это далеко не так.       Он все ещё слышит крики из зала. И как же легко ему представить кровь, струящуюся по тонким девичьим бедрам.       Не думать! Не думать, только не думать, Тэхен!       Дальше — по тонкому ковру вдоль другого коридора, чтобы открыть первую попавшуюся дверь и наконец отпустить чужую руку. Щелчок замка — так он спасается от внешнего мира.       Когда поворачивается, девушка стоит в совершенно другом углу комнаты, жмется спиной к большому книжному шкафу, и Тэхен замирает, понимая, что ситуация отвратительная. Объяснять её крайне не хочется.       Думай.       Это ты тоже прекрасно умеешь.       Небольшой диванчик напротив окна — хорошая мысль. Тэхен передергивает плечами и направляется к нему, тяжело опустившись на подушки, лезущие во все стороны. Неудобно. Раскидав подушки по полу, он падает спиной назад, позволяя мягкой спинке принять на себя роль эдакой физической и моральной поддержки.       Взгляд вправо — на зареванного хмурого волчонка, мнущего в кулаках подол платья.       — Японский знаешь? — молчит, сверлит его агатом глаз. — Для тебя же будет лучше, если ты его знаешь. Поняла?       В ответ снова глухая оборона. Тэхену все равно, его задача — рассказать.       — Для начала, — чеканит серьезно, полковник, как-никак, — успокойся. Я тебя не трону, ясно? — поднимает ладони, будто показывая, что безоружен. — Я не люблю детей. Ты мне не нужна. Так что слушай внимательно.       Это все не то, совсем не то. Он не умеет тихо, не умеет о чувствах. Он знает только приказы.       В праве ли кто-то его за это обвинять?       — Сейчас мы подождем немного. Я отвезу тебя к себе домой, потом посмотрим, как отправить тебя в безопасную зону. Ты же хочешь уехать, верно?       Вопрос хороший, вопрос просто отличный. Тэхен смотрит на девушку спокойно и не пытается сократить расстояние. Ему, конечно, нужно что-то делать, хотя бы потому что застрять на весь вечер в комнате с девушкой, боящейся его как огня, не очень приятное занятие.       И тут она кивает — едва заметно, мол, да, хочу уехать. И все ещё смотрит с вызовом, говоря — а тебе-то какое до меня дело?              Правда, Тэхен, ты чего? Ты взрослый вояка, скоро двадцать восемь стукнет, тебе ли нянчиться с незнакомыми детьми?       Только это не «нянчиться». Это теперь его ноша, к которой он сам себя привел по глупости, и которую ему одному теперь нести. Не в прямом смысле. В прямом смысле его ноша ему ни за что не дастся.       — Отлично, — замечает он, — значит, понимаешь меня. Смотри, я — Исикава Дайто.       Это имя знакомо ему с рождения, это его прямая принадлежность к Японской империи, но оно всегда вызывало лишь легкую тень узнавания и много больше неприятных эмоций. Ведь так звал его отец, когда собирался наказывать. Так его звали, когда награждали медалью за заслуги, которую он заработал себе океаном крови других людей.       А вот Тэхен — с этим именем у него не было плохих воспоминаний. Так его звал лишь один человек, который остался теперь в воспоминаниях, но и ныне — близким и единственным другом.       В школе у них учился один кореец — Пак Чимин. Все мальчишки его обзывали и били сильнее, чем некрасивых девчонок, и поэтому Чимин много плакал, но, когда наступал следующий день, всегда с улыбкой заходил в класс. Тэхен наблюдал за ним долго, пока не решил в один день помочь подняться с земли после очередной драки. Чимин его заметил, улыбнулся кровавыми губами, запомнил — и решил, что стал его другом. И правда ведь стал.              Тэхен в школе был молчаливым и хмурым, а еще выше всех и сильнее благодаря тренировкам отца — и все его боялись и не задирали. Чимина потом тоже перестали.       Такая маленькая история длиною в три года, а после выпуска их пути разошлись, ни разу не пересекшись. Зато за эти три года Чимин обрел друга и защиту, а Тэхен - куда больше.       Новое имя. Не японское. Не привязанное к традициям, к чести, к долгу. Просто его имя — Тэхен. Тогда ему показалось, что до этого момента его будто вообще никак не звали.       Точнее, звали часто — когда что-то было нужно, когда хотели похвалить, наругать.       Но никто его не называл.       Странно? Для человеческого сердца ничего особенного.       — Я военный, но это… не главное. Главное — я не причиню тебе вреда, веришь? — отрицательный кивок. — Верно. Я бы тоже не поверил. Ладно. Не верь, знаешь? Не надо. Я все равно тебя увезу отсюда, обещаю. Это место не для детей.       Он собирается сказать что-то еще, опять же — о доверии, об обещании. Но прерывается или — его прерывают.       Три выстрела подряд сокрушают воздух и гулко отзываются где-то на первом этаже. Как звон небесных колоколов. Тэхен не вздрагивает — резко оборачивается на дверь, но там никого.       А вот девушка вдруг медленно съезжает спиной по шкафу и падает коленями на пол, начиная плакать — как-то тихо, рывками, будто рыча.       И голос у нее, оказывается, такой же хриплый и надорванный.       — Они умрут. Их всех убьют, — вцепляется ладонью за ткань платья прямо над левой грудиной, будто там болит. У Тэхена от ее голоса бегут мурашки. — Убьют, убьют, убьют. Их всех убьют. Всех. И Юто, и Момо, и Янаги… Всех-всех. Забьют до смерти. Задушат. И платья разорвут. Изнасилуют. Всех-всех.       Она все говорит и говорит, ее голос становится то тише, то громче, то хрипит, то взвивается сиплыми стонами боли. Тэхен подрывается с дивана и хочет уже к ней подойти, как-то помочь, но девушка замечает его движение и прижимается обратно спиной к дверцам шкафа. Хмурится, сжимает кулак над сердцем, и её щеки в вечернем свете блестят от слез. У нее для девушки непривычно четкая линия челюсти и подбородок дрожит от рыданий, когда она начинает вновь сипло говорить:       — Убьют, их всех. Точно. Конечно, убьют. Ненавижу вас. Вы смерть. Вы чудовища. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Тэхен хочет сказать, что она права. Они — чудовища. И он — тоже. И вся Японская империя, и сам император, и все люди. Жестокие, грязные, эгоистичные чудовища.       Потому что это война. Она нужна стране, а, значит, и простым жителям, хоть их и никто не спрашивает. Это война, и на войне всегда есть проигравшие, жертвы, смерти.       Тэхен вот на стороне победителей. Так кто-то считает.       Но если победа стоит так много жизней — это едва ли можно считать таковой.       Впрочем, такие размышления не для этой минуты. Сейчас — понять, что происходит, и начать действовать.       — Тш-ш-ш, тихо, — Тэхен присаживается на пол напротив девушки. — Нам пора уходить, слышишь? Соберись. Нужно сделать так, чтобы никто ничего не понял.       Девушка затихает, вытирает нос тыльной стороной ладони, и Тэхен вдруг цепляется за мысль, что эти руки достаточно крупные, особенно для её лица, грубые даже. Та смотрит на него непонимающе, напугано все ещё.       — Не пугайся.       Одно движение — рвется, треща нитками, подол платья, а затем и край воротника. Девушка хватается за обрывки материи, прикрывая колени, а Тэхену вдруг становится так противно-противно от самого себя. Будто он не спасает ее, а делает все то же, что и его сослуживцы на первом этаже.       Отвратительно.       Неправильно.       Нет. Не тормози, Тэхен.       Скоро эти животные наиграются и наверняка заметят вас. Нужно спешить, пока есть время.       В правом кармане перочинный нож — Тэхен вынимает его отточенным движением и полосует лезвием по левой ладони. Больно, но это ничего. Можно потерпеть. Когда в ладони собирается бордовая капля, он макает в нее пальцы другой руки и проводит теми по лицу девушки — щеки, губы, немного на руках и коленях. Девушка дергается, бьет его в солнечное сплетение, скалит зубы, но Тэхен замирает и поднимает кровавые ладони.       — Все. Я больше тебя не трону. Только сделай что-нибудь сама со своими волосами.       Сначала та хмурит густые брови сильнее, но потом во все ещё красных глазах мелькает понимание. Пока она изо всех сил ерошит волосы, Тэхен измазывает в остатках крови ворот кофты под формой и расстегивает ремень брюк.       Вроде все.       Ему не страшно — слишком много тяжелого опыта подкинула ему жизнь, чтобы бояться сейчас не пойми чего. Тошнота — она всегда и везде. Она не отстает, липнет колючкой, что не отцепишь. Но и к ней можно привыкнуть.       — Вставай.       Нужно уходить. Теперь за ним идут куда охотнее. В коридорах тихо до жути, зато из главного зала слышатся крики и смех. Там ад. Там хаос. Там преисподняя.       Пусть там и остается — а им надо мимо, мимо.       Мимо каменных колон, по лестнице, стуча каблуками армейских сапог и женских туфель.       — Сато, заводи машину.       Водитель высовывается из окна и, увидев, кто кричит, начинает заводить мотор.       Тэхен открывает заднюю дверь и пропускает в салон девушку, чтобы после сесть рядом.       — Куда прикажете ехать, Исикава-сама?       — В мой дом. Да поживее.       Машина наконец заводится, гремит на весь застывший воздух вечера, но никто к ним не выходит. Все заняты.       Это ужасно, но прямо сейчас Тэхен рад, что может наконец уехать отсюда.       Земля — это страшное место. Здесь умирают тела и калечатся души. Разве после такого душа, что сейчас беззвучно плачет рядом с ним на сиденье, сможет продолжить свой путь? Разве это возможно?       А разве он сам сможет? Достоин ли он?       Но он просто солдат. Ему нельзя думать, зачем и почему. Он должен убивать и захватывать. Разрушать, и топить, и взрывать.       Это то, что он делает, и спасение одной души — слишком малая плата за его свободу. Недостаточная.       Его дом — ад и хаос Земли.       Его дом прямо сейчас — квартира в доме у центра, в одном из немногих неразрушенных кварталов города. Машина останавливается у входа, и Тэхен тянет за собой девушку, вылезая из салона. Шофер наблюдает за тем, как они доходят до двери, едва не споткнувшись — его взгляд Тэхен чувствует спиной, и он подгоняет его действовать быстрее.       Ключи звенят в замке, поворачиваются. Тэхен толкает дверь, утягивая в темноту дома и девушку.       Он действует на автомате, будто водитель внезапно заснул, продолжив нажимать на газ, и автомобиль продолжает ехать по дороге сам по себе.       Только он не заснул, и мысли в голове крутятся с завидной скоростью:       Быстрее, быстрее, быстрее.       Что же делать? Зачем ему вообще эта девушка? Почему он не убил её за ненадобностью, как остальные? Почему?       Он не заснул, но бдительность явно ослабла.       В следующую секунду чужая рука пропадает из его ладони, а правый висок прожигает огненной вспышкой боли. Тэхен стонет и падает назад, привалившись спиной к стене, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.       В руке у девушки небольшая фарфоровая чашка, и Тэхен успевает заметить, как ему повезло, что это не целая ваза. Вся правая сторона лица пульсирует от боли. Пошла ли кровь — неизвестно.       Когда девушка замахивается для следующего удара, Тэхен слышит крик полный ненависти:       — Сдохни, тварь! — крик совсем не высоких нот.       Он успевает схватить девушку за руки и сжать с такой силой, что чашка со звоном валится на пол. Его противник не успокаивается, рычит, пинается, словом, сопротивляется, как может. Отчаянно. Непонятно, из-за одной ненависти или еще из-за страха.       — Ублюдок! Сукин сын! Из-за вас они все умерли! Я убью тебя! Убью!       Тэхен придавливает сопротивляющееся тело к стене, встряхивая за запястья, заставляя удариться затылком.       — Тихо. Молчи. Хочешь, чтобы нашли тебя? Они найдут. Они все слышат. Давай, кричи, раз так.       Девушка рычит снова, пыхтит, пихается безуспешно, но все еще крайне воинственно. Не замолкает, и это постепенно наводит Тэхена на определенные мысли. Точнее, не совсем это.       Как мозаика — много маленьких деталей, много подсказок. Не поймешь, что к чему, пока не найдешь самую важную часть. Пока не задумаешься, не покрутишь во все стороны, не поймешь.       Тэхен вот понимает не сразу.       Но главное не скорость — в этой жизни давным-давно важнее результат.       — Стой, ты… — хмурится. — Твой голос… — соперник замирает, замолкает тут же и впивается в него нечитаемым взглядом.       А ты, Тэхен, давай думай. Собирай мозаику по кусочкам.       Ты же в этом мастер. Сэнсэй почти, да учеников не хватает. Думать умеешь, словом, неплохо.       Что видишь?       Взлохмаченные темные волосы, широко раскрытые от страха глаза. Шрамик на левой скуле. Губы небольшие, искусанные до крови. Широкая шея, длинная, но все равно как-то недостаточно изящная, и едва видимый из-за ворота холмик кадыка.       Вот. Наконец-то. Начинаешь понимать. Не останавливайся.       Голос необычно грубый. Плечи широкие, отчего ткань платья едва заметно натягивается. Запястья, которые сжимаешь, худые до ужаса, но сильные, жилистые. Талия узкая, сразу в глаза не бросается разница с девичьей из-за покроя платья.       Как смешно.       Как замечательно, что ты все понял.       — Ты что… мальчишка, что ли?       — Пошел ты, — оппонент плюется и снова дергается. — Это не твое дело! Если трахать меня вздумал, уверен, тебя это не остановит! Ублюдок!       Тэхен понимает не все, но довольно многое, морщится от слюней, когда — все-таки не девушка, — парень плюется ему прямо в лицо, и также замечает, что обстоятельства особо это не меняет.       — Сколько раз мне сказать, что я не буду тебя трогать? Не нужен ты мне, успокойся. Затихни, слышишь?       Парень дышит яростно, снова скалится, и Тэхен удивляется, как он не понял раньше — очевидно же. Мальчишка в платье, хах. Забавный, но смотрящий волчонком.       Для парня это лицо кажется подходящим, даже красивым, если бы не полосы его собственной, тэхеновой, крови.       — Ты мне надоел, очень сильно, — наклоняется доверительно, но тон — сталь военной сабли. — Чего ты добиваешься? Мне сдать тебя рядовым? Поэтому хочешь мне нервы вынести? Останешься здесь, да? Понравился город?       Чем дольше он говорит, тем все больше парень хмурит темные брови. Обиженный, напуганный, беззащитный, на самом-то деле.       — Давай так, ты успокоишься сейчас. Переоденешься, кровь смоешь. Есть хочешь? Поедим, значит. Ты понимаешь, что я сделал? Что вообще происходит?       Замолкает. Ждет ответа. Парень кивает заторможено, и тогда Тэхен медленно отпускает его руки.       — Хорошо. Советую больше не нападать. Героизм часто путают с глупостью.       Он и сам путал эти два понятия слишком часто. До сих пор не знает, где проходит грань, их разделяющая. Но лучше уж ничего не знать, чем позволить судьбе объяснить все на практике. Такое не каждый выдержит.