Цветы войны

      Ночь пробирается сквозь задернутые шторы в комнату — свет луны лишь обличает, но скрывает довольно плохо. Свеча, заменяющая его, стоит на столе и вполне справляется со своей задачей. Видно миску с консервами и рисом, видно палочки, видно едва голые стены разоренной когда-то японскими солдатами квартиры, где остались лишь пустые полки и кровать. Но важнее всего — видно парня лет восемнадцати, худого, с темными волосами, закрывающими уши, зато взглядом все еще недоверчивым и грозным.       Этот парень в гражданской одежде полковника смотрится странно и непривычно, но это меньшая из проблем. Это даже никакая не проблема. Так, интересное дополнение.       Парень с завидным молчанием поедает свою порцию, когда Тэхен спрашивает:       — Как тебя зовут-то?       Тихое чавканье, стук палочек о дно миски. Свеча беззвучно тает, стекая каплями на перевернутую крышку от банки, а за окном — чьи-то крики, возня, грохот. Это японская армия разрушает город. Это японские солдаты врываются в дома и школы и убивают, насилуют, убивают. Чонгук кидает за окно нервные взгляды, но Тэхен говорит, что сюда не зайдут. Здесь его дом. Их не тронут.       Весь хаос там, дальше, в более жилых районах, где больше семей, детей, женщин. Весь ад сегодня выползает на улицы и жрет человечину.       Наконец парень доедает рис и, не прожевав до конца, отвечает:       — Чонгук.       Одно слово — а отдаленно знакомые звуки пробираются в самое сердце. Полковник не часто такой сентиментальный, но это другое. Сейчас можно.       — Кореец, что ли?       Чонгук кивает и проглатывает пережеванный рис, запивая водой. Еда даже у высоких чинов довольно скромная. Можно было бы, конечно, и купить еще много чего, но Тэхену самому это было без надобности.       Он привык не есть несколько дней, когда он в наступлении и в самой что ни на есть горячей точке.       Чонгук поел и, кажется, немного успокоился. А голос все равно напряженный, взгляд по стенам бегает шустрой лисицей.              Тэхен понимает, что сейчас — какая-никакая возможность наконец задать вопросы и узнать на них ответы. Не то, чтобы они ему были необходимы, но простая нужда в общении берет свое.       Он же, как мы помним, молчаливый и хмурый, и боятся его все, и никто не знает, что он тоже, оказывается, хочет хоть с кем-нибудь поговорить. Не важно, о чем. Лишь бы не о стратегии, не о победах, не о смертях. Лишь бы о жизни, о ее уроках и цветах.       Например, таких, как Чонгук. Как его сестры из Винчестерского собора, которые еще утром были живы.       И если он не вспоминает о них сейчас, должно быть, он намного сильнее, чем и без того кажется.       — Расскажешь своему спасителю, — начинает Тэхен, — что ты делал в женском хоре?       Чонгук задирает ноги, сгибая в коленях и упираясь пятками в сидушку стула. Молчит, словно размышляет, отвечать или нет.       — Спасался от японских псов… Но сейчас даже под крылом Бога нет спасения.       Тэхен прекрасно понимает, что это камень в его огород. Он не знал, что творилось в соборе Святого Винчестера, и до сих пор пополнить свои знания не очень хочется.       Он и без того хорошо осведомлен о том, что творит армия. Он мог бы попытаться запретить рядовым, но кто запретит верхушке? Кто вообще может командовать многотысячной толпой без сопротивления с ее стороны? Тэхена слушают только потому, что его приказы им по душе, потому что не перечат их собственным. Это единственный способ вертикального движения по социальной паутине.       Единственный способ выжить.       — Зови меня Тэхен. Так, наверное, удобнее будет. Откуда японский знаешь?       Чонгук всегда отвечает не сразу. Словно постоянно нуждается в паре секундах, чтобы понять, стоит говорить или нет. Можно ли довериться. Очевидно, что не стоит, но такое доверие и одной горошины не стоит.       — Я люблю учиться, — моргает медленно и смотрит в окно.       Внезапно он опускает голову на колени, волосы падают вперед и закрывают лицо. Когда Чонгук вновь говорит, его едва слышно.       — Я так ненавижу вас. И тебя я тоже ненавижу. И твоих друзей.       — Они мне не друзья.       — И что? — все еще не поднимая головы. — Из-за вас умерла моя семья, мои друзья, девочки из Собора, Отец Джон. Весь город умер. Ненавижу.       Тэхен понимает прекрасно, почему и за что. Ему от этих слов ни горячо, ни жарко, разве что дышать становится труднее.       — Я вытащу тебя отсюда, ребёнок, — обещает ему и себе сразу.       Потому что другого выхода нет. Потому что бросать Чонгука сейчас — уже слишком поздно. И хоть этот волчонок скалится, рычит и грозится откусить руку, никто кроме Тэхена из горячей точки его не вывезет. Мальчик, и правда, не глупый, и не спешит нападать. Видит, что не желают зла, и сам сидит тихо.       В восемнадцать лет человека можно считать взрослым, но любой возраст не помеха ужасу и холоду войны. И старики здесь плачут, моля о пощаде. И дети жертвуют собой ради других. У кого-то получается, у кого-то…       — Они и правда все умерли, да? — спрашивает мальчишка, поднимая голову.       Он не плачет больше, лишь как-то растерянно приподнимает брови. Тэхен никогда не любил лгать.       — Для них же лучше, если они умерли.       Чонгук понимает все по тону голоса. Наверное, даже догадывался о таком ответе. Ведь Тэхен не может знать точно, но факт остается фактом — не такую жизнь предпочитают смерти.       — У тебя есть кто-нибудь, к кому ты можешь вернуться? — в ответ отрицательно качают головой.       Все дело в том, что сейчас другое время. Не то.       Царил бы в Республике мир, они бы не говорили о таком, они бы даже не встретились.       Но сейчас война. Тут люди погибают тысячами, а когда говорят, пытаются сразу открыть всю душу, потому что на рассвете, быть может, уже оба будут мертвы. Тут все спешат-спешат-спешат: то ли жить, то ли умереть поскорее.       А так не будет. Все придет в нужный срок.       — Не боишься, что я тебя во сне прирежу, Тэхен?       — Не боишься, что я тебя ночью изнасилую?       Чонгук тут же поджимает губы и отворачивается. Тэхен знает, надавил на больное, не стоило, но тут выбирать не из чего. Тут только крайние меры, чтобы эффективность сто процентов, до красной лампочки, а затем покорно на колени, ожидая приказа. К такому Тэхен привык. Этого же требует и от окружающих.       Чонгук совсем другой. Еще ребенок, верит в чудо, наверное, в свободу.       — Если тронешь, точно прирежу, — говорит он четко, когда поворачивается обратно.       Тэхен кивает, мол, я-то все понял.       А сам думает, что на его месте в такой ситуации уже давно бы убил своего спасителя. И пусть есть шанс на свободу, страх намного больше. Но в этом мальчишке, стало быть, есть что-то, отличающее его от других. Что-то вроде надежды или полнейшего отчаяния. Наивности и слепой веры в лучшее.       Это хорошо, когда люди ещё верят.       Когда живут дальше, даже если не хочется. Когда прощают себя и других. Когда борются.       Это хорошо, когда люди ещё верят.       Значит, цветы растут.

***

      Они просыпаются в шесть утра от грохота выстрелов и криков на улице. Тэхен открывает глаза сразу же, выбирается из-под одеяла, встает с кровати и осторожно идет к окну. Шторы задернуты, но за ними почти физически ощущается хаос и смерть. Тэхен знает это ощущение. Оно никогда не подводит.       На пороге спальни стоит взлохмаченный Чонгук, жмется к косяку и опасливо наблюдает за его действиями.       Тэхен не знает, чего ожидать, и чуть отодвигает штору, вглядываясь в полумрак утра.       За окном улица, дорога, люди. За окном так много всего, что Тэхен до боли сжимает челюсти и спешит отвернуться. Черти выползают из ада.       — Что там? — требует Чонгук, следя за его лицом.       Тэхен очень не хочет вновь вспоминать эту картину. Тэхен очень хочет промолчать или солгать.              Там ничего нет, правда.       Ничего.       — Что там?! — спрашивает громче и делает шаг вперед.       Тэхен отрицательно вертит головой, поднимая руки.       Ничего.       Ничего.       — Иди спать, тебе не надо смотреть.       — Нет. Я хочу узнать!       В этот момент на всю улицу слышится женский вой и визг, а затем мужской хохот. И выстрелы. И снова хохот.       Чонгук напрягается и движется к окну, не желая идти напролом через Тэхена. Упрямый. До чего же упрямый.       — Дай мне увидеть! Дай!       Тэхен не успевает его схватить — парень проскальзывает между его рукой и стеной и отодвигает шторы, пуская в комнату неясный свет. Тэхен со свистом втягивает воздух и кидается к нему.       — Что это?!       Чонгук замирает неживой статуей, а затем отшатывается от окна и валится на пол, прикрывая рот ладонью. Его длинные волосы падают на лоб, закрывают глаза, но его выражение лица понятно и так.       — Что это?!       Тэхен чертыхается сквозь зубы и спешит вернуть шторы на место. Но уже слишком поздно. Чонгук все увидел.       Чонгук, который сейчас кривился в рыданиях на полу, кусая себя за ладонь, чтобы не закричать. Он рвано всхлипывал и круглыми как блюдца глазами пялился в закрытое окно, будто видел все через шторы и стены. Та картина все еще стояла перед глазами.       Тэхен дернулся к нему, протягивая руку, но Чонгук завертел головой, отползая дальше.       — Не трогай меня! Убери руки! Вы монстры! — его голос прерывался хрипами и кашлем, когда он давился собственными слезами. — Вы! Вы их… Вы…       Он пытался говорить, но не получалось. Мальчишечьи плечи тряслись от ужаса без остановки. Тэхен опустился на корточки перед парнем, сжимая протянутую руку в кулак. Трогать было нельзя.       — Там была… женщина. Она… Она!.. Ее живот… Руки…       Чонгук сильно зажмурился и подтянул ноги к телу, сворачиваясь в комочек. Он пытался продолжить, но не мог, постоянно вздрагивая. Тэхен прикрыл глаза, моля себя о терпении.       Черт возьми.       Такое часто случалось в захваченных городах. Столицу этот праздник точно бы не обошел. Тэхен полагал, что генералы и полковники были настоящими чудовищами, раз могли так легко осквернить и убить маленьких девочек. Но он не забывал, что простые солдаты, порой, были куда безумнее.       Раньше ему везло, он не видел это так близко. В этот раз удача его обошла.       За стенами его дома шли сотни военных, минуя кварталы, врываясь в дома и настигая тех, кого не нашли раньше. Они убивали мужчин, но самый ужас постигал именно женщин. Всех, от детей до стариков, они насиловали, а затем убивали извращенными способами. Например, пару минут назад под их окнами прошла группа солдат, тащивших за ноги женский обезображенный труп. Ее волосы были срезаны, местами вместе со скальпом. У нее не было глаз, ушей, губ — в плечевых суставах руки кончались кровавыми месивами из плоти и осколков костей.       Мужчины тащили труп по улице, а за ним оставался кровавый след, вытекающий из распоротого живота. Ноги, единственная целая часть на теле, были широко разведены и между них торчали концы штыков и гвоздей, вбитых в тело.       Беззвучный крик поднимался где-то на задворках сознания и пульсировал безумием. Тэхену с трудом удалось его подавить и, проведя по лицу ладонью, словно пытаясь смыть воспоминания, вернуться в реальность.       В этой реальности Чонгук продолжал тихо плакать, сжимая свои колени, и Тэхен не выдержал. Придвинулся ближе и медленно положил ладонь тому на голову, начиная осторожно гладить. Чонгук замер, почувствовав прикосновение, но стоило ему понять, что именно Тэхен делает, зарыдал ещё сильнее.       Ему было страшно. Тэхену тоже было страшно жить в этом гнилом мире, но он умел это скрывать.       Чонгука же этому никто не научил. Никто не подготовил его к тому, что по улицам будут ходить люди в сто тысяч раз хуже диких животных.       — Тише, Чонгук, — шептал он тихо. Он так раньше ни с кем не говорил. Не знал, что так умеет. — Все хорошо, мальчик. Ты в безопасности. Чонгук, все хорошо.       Но он не успокаивался.       Тихонечко завывал раненым волчонком, царапая ногтями собственные руки.       — Они… Они её… Почему? За что они так? За что?              Тэхен продолжал гладить его по голове, но Чонгук этого будто не замечал. Он был сейчас где-то не здесь. И было бы хорошо, если бы так было на самом деле.       Но армия все еще шла под окнами. И женщины все ещё умирали. И умирали мужчины. Все, кто мог. Все, кому не повезло. А не везло в это время многим.       Чонгук плакал еще очень долго, пока за окнами не стало спокойнее и светлее, а затем притих, прижавшись щекой к полу, и заснул.       Тэхен смотрел на него, боясь отвести взгляд, словно к нему явилось какое-то чудо. Словно Чонгук был не обычным мальчишкой, а уникальной драгоценностью, невероятно хрупкой. Рука старшего замерла в темных волосах и медленно поднялась, выпутываясь из прядей.       Раньше Тэхен мог это игнорировать — эту тошноту и страх, какие засели в нем с рождения. Но с Чонгуком не получалось. Он показывал, что страх можно ощущать, и можно плакать, и ненавидеть. Ему давалось все это с завидной легкостью.       Но Тэхен плакать не мог. Не имел права.       Ведь это его полк за стенами уничтожал человечество.

***

      Чонгук проспал пару часов. Проснулся — когда в окна сквозь шторы уже лилось солнце, а на кухне гремела посуда. Спустившись с кровати, он вышел из комнаты и на секунду остановился на пороге, разглядывая старшего. Затем все-таки прошел дальше и уселся за стол, потирая заспанное лицо.       — Будем есть, — провозгласил, точнее, приказал Тэхен.       Пусть большая часть рутины мирной жизни была ему чужда, он все еще умел немного готовить. Отец приучил быть практичным человеком, и он имел начальные знания и навыки во многих областях.       Но никогда до этого он и предположить не мог, что будет готовить не только себе, но и кому-то другому.       — Сегодня на завтрак каша.       Армию в целом немного обеспечивали, но, конечно же, все ресурсы брались из взятых городов. Буквально позавчера Тэхен вместе с генералом Окамура и другими полковниками делил все, что армия смогла найти в сараях и магазинах.       Мирное население редко выживало, но те, кому это удавалось, страдали от голода.       Чонгук молча осмотрел в тарелку, поставленную перед ним, и с неохотой взялся за ложку.       — Я не повар, — предупредил Тэхен. — Да и выбора сейчас никакого нет.       Пока Чонгук скептически нюхал набранную в ложку пшенную кашу, он сел на стул напротив и скрестил руки на груди. Нечитаемое выражение лица, с каким младший жевал еду, его не сильно заботило прямо сейчас.       — Скоро я уйду. Наверное, до ночи. Тебе придется вести себя тихо, ладно? — Чонгук незаинтересованно кивнул, продолжая жевать.       Молчание было немного неловким, но говорить тоже было не о чем. Чонгук без особого удовольствия ел кашу, но достаточно быстро. Его бледные пальцы осторожно держали миску и время от времени поправляли волосы, заправляя те за уши. Темные непослушные пряди продолжали выбиваться и падать на глаза, но Чонгук успешно их игнорировал, наверное, привыкнув.       — Давай я подстригу тебя?       Темная макушка отрицательно затряслась. Прожевав, Чонгук поднял голову и опять поправил волосы. Тэхен невольно проследил за движениями его пальцев.       — Мне нравится так.       Этот ответ заставил Тэхена задуматься.       Он сам уже долгое время, да, наверное, никогда не мог так уверенно сказать, что что-то ему в себе нравилось. Все в нем было не потому, что ему так нравилось, а потому что так было удобнее.       Короткие волосы, чтобы не мешались. Простая одежда и форма, потому что так было удобнее. Даже брился он, потому что борода за недели без ванны начинала чесаться и отвлекала. И, конечно, потому что отец твердил, что мужчина должен быть опрятным.       Это было хорошо, что Чонгук вот так мог сказать — мне нравится это.       От этого на душе почему-то становилось спокойнее.       Когда Чонгук доел, он убрал посуду и ушел. Грустный взгляд Чонгука провожал его до самого порога, но он не стал спрашивать причину этой грусти. Их было слишком много и это было слишком очевидно.       Тэхена вызвал к себе генерал — его штаб на данный момент находился как раз в том здании банка, где вчера военные убили девушек из хора. Само здание, имевшее за собой целый ворох плохих воспоминаний, уже Тэхену не нравилось. Когда его впустили в вестибюль, в нос ударил плотной волной запах крови. Голова сама повернулась к дверям зала, и он увидел засохшие бурые следы на полу и стене. Трупа Отца Джона не было.       Невысокий мужчина повел его чуть дальше, к похожим дверям с правой стороны. Тэхен постучал несколько раз для приличия, затем двери открылись.       — Генерал Окамура, — почтительно поклонился, входя в помещение.       Двери за ним со скрипом закрылись.       Окамура стоял у большого круглого стола, разглядывая карту. Услышав Тэхена, выпрямился и расплылся в примерзкой улыбке. Ему было лет сорок на вид, однако это было заметно только по морщинам и складкам на лбу и у носа — военная выправка не позволяла плечам ни на секунду опуститься, словно вместо позвоночника у мужчины был железный штырь.       Он был хорошим военным, но отвратительным человеком. Тэхен последнее время всех такими считал, себя — в первую очередь.       –Исикава-кун, входите.       Тэхен мысленно поморщился от этого обращения, но на деле лишь вновь немного поклонился. Генерал отодвинул один стул и махнул на него, жестом говоря присесть.       — Как вы вчера развлеклись? Та девушка удовлетворила все ваши ожидания? — говоря это, он потянулся за стаканом, что стоял прямо в центре разложенной карты, и отпил светловатую жидкость.       — Вполне, — кивнул Тэхен.       Спинка стула впивалась в лопатки, но он продолжал молча сидеть. Окамура поставил стакан обратно, затем вытащил из кармана сигарету и закурил. Дым выходил через широкие ноздри и взвивался к потолку, бесследно растворяясь. Тэхен ждал.       — Твой полк, — начал мужчина неспешно, — через неделю отправят в Мингуан, — прервался, поднеся ко рту сигарету, и заговорил, выдыхая клубы дыма. — Империя идет на Сучжоу. Все ясно?       — Так точно.       Значит, времени у него немного, а на горизонте — взятие нового города. Значит, пора приходить в себя и продолжать войну.       — Империя получит Сучжоу, Исикава-кун?       — Конечно, генерал.