Everything black

— «ДАЗАЙ?»

***

Крик раздался звенящим эхом по холодной безжизненной квартире. Чуя, так и оставшись в верхней одежде и обуви, вбежал в ванную. На замёрзшем из-за сквозняка полу, оперевшись головой на ванну, лежал Дазай, бледный, как снег. Глаза были мягко прикрыты, казалось, что ресницы стали белее, чем раньше, будто выцвели. Да и вообще, весь Осаму стал блёклым и безжизненным. Острые черты лица оттенило серым, который в сочетании с белым цветом самого лица создавал сильный контраст. С цветом кожи стали сливаться даже бинты, и только каштановые волосы остались такими же тёмными, как и раньше. Вся ванная комната вдруг стала светло-серой с голубым отливом, будто пытаясь подстроится под Дазаевскую бледность. Чуя невольно почувствовал запах больницы, хотя на самом деле в помещении его не было: эти бело-голубые цвета сразу заставляли организм представлять палаты, дряхлых стариков, измотанных детей и просто людей, захваченных в плен тяжёлыми болезнями и травмами.

***

— «Дазай!!! Ты жив? Слышишь меня??» Ответа не последовало (удивительно, правда?), и Накахара упал на колени, начав нащупывать пульс Осаму. Накахара вздрогнул: рука была невозможно, мертвецки холодной. Но пульс был. Почти незаметный, но всё же. Чуя незамедлительно начал действовать: Дазай был поспешно положен набок, рубашка растёгнута, а ремни ослаблены. Пока дыхание Осаму становилось всё ровнее, Накахара встал и начал искать то, чем его напарник накидался. К счастью, Дазай никуда не прятал баночку с таблетками, поэтому нашлась она быстро, и даже отсчитать, сколько таблеток было съедено, получилось.

***

— «Ч-чиби?..» Глаза темноволосого суицидника приоткрылись, пальцы зашевелились. Голос был очень тихий, холодные губы едва размыкались, но Чуя услышал его максимально отчётливо. Тут же спасатель кинулся к Дазаю, сев около него на полу. Накахара взял в свои руки белоснежное лицо и посмотрел в приоткрытые карие глаза. — «Дазай! Ты слышишь меня? Понимаешь, что я говорю??» Ответом послужил лёгкий кивок. Чуя растирал щёки Осаму своими руками, пытаясь хоть как-то согреть напарника. По-тихоньку дыхание почти пришло в норму, и кожа стала теплее и розовее, уже не сливаясь с бинтами. Дазай сквозь ресницы смотрел на Накахару, обеспокоенно дёргающегося, но так же смотрящего в ответ. На немного порозовевших губах появилось подобие улыбки. Слова давались непросто и выходили совсем неказисто и запутанно, но Осаму знал, что Чуя всё равно поймёт. — «Чуя… Я люблю тебя…»

***

Время остановилось. Дазай смотрел в эти небесно-голубые глаза и видел в них сначала удивление, потом непонимание, даже нотки гнева, а потом… нежность? Тут всё завертелось, и его губы резко накрыли чем-то горячим и мягким. Ответить на поцелуй у Дазая сил почти не было, но Чуе хватило и этого. Его глаза покраснели, но слёзы он сдержал. Наверное, Осаму бы заплакал, если бы мог, но его тело всё ещё не особо его слушалось.

***

За окном слышался дождь, мирно постукивающий по стеклу. Город погрузился в ночь. В гостиной не был включён свет, только одна небольшая настольная лампа около дивана, на котором лежал, свернувшись калачиком, насколько это было возможно, Дазай. Его голова лежала на коленях сидящего рядом Накахары, и тот поглаживал каштановые волосы, растрёпанные и перепутанные, но всё ещё очень приятно пахнущие каким-то шампунем. Осаму спал, мирно посапывая, кожа была такой же, как и раньше, линии скул больше не казались такими подчёркнутыми, а руки стали тёплыми.

***

Немного ранее

Накахара стоял на балконе, наблюдая за тем, как день плавно сменяется ночью и докуривая сигарету. Мысли беспорядочно расположились в голове, заставляя сознание постоянно перескакивать с одной мысли на другую. Отчёты, новое задание, необычный сорт вина, недавно увиденный в магазине… Дазай… Конечно же, он не мог не думать о нём. Чуя всегда думал о напарнике, а особенно вот такими прохладными вечерами. Правильным ли решением было вот так бросить его на произвол судьбы, заблокировать его номер? Смог ли он убрать напарника из своей жизни, сделав это? Разумеется нет. Это слишком очевидно. Как страшно находиться в неведении… Может он сейчас спокойно попивает виски, а может он… уже мёртв. Руки так и тянутся включить телефон, разблокировать его контакт и проверить сообщения. Где он, как он, жив ли, здоров ли… Теперь ничего этого Накахара не знал. Он привязался к этому чёртову обворожительному брюнету. Нет, он больше, чем привязался. Он полюбил его. Говорят «Любовь зла — полюбишь и козла», но необязательно же было быть тем самым случаем?? Почему так вышло? Они ведь ну никак не могут быть вместе! Так не бывает! Они такие люди, живущие в такой среде, где любви нет места. Здесь холоднокровно убивают и манипулируют, но не любят.

***

И вот он, член величайшего убийственного дуэта Йокогамы, сидит, а на его коленях голова его напарника, мирно посапывающего рядом. Правильно ли он поступил? Хотя это странный вопрос. У него не было выбора. Он не смог устоять, потянулся к телефону, открыл сообщения, а там эта «предсмертная записка»… Прочитав её, он уже не контролировал себя. Какой-то замкнутый круг… Накахара посмотрел на лицо Дазая: оно было совсем здоровым, на губах замерла лёгкая блаженная улыбка. Он точно поступил правильно. Даже если после этого они поссорятся, разойдутся навсегда, он сделал то, чего хотел. Он не будет жалеть, что так и не поцеловал его. Не заметив того, Чуя заснул, так и оставшись сидеть на диване с головой напарника на коленях.

***

Дождь мирно, слегка приглушённо стучал в окно, будто бы и он хотел почувствовать эту атмосферу, повисшую в гостиной, утопающей в полумраке. В ней спали два совершенно измученных и израненных человека, которым досталась нелёгкая судьба, а вместе с ней слишком трепетные сердца. Два человека, которые были счастливы, хоть и всего мгновение. В том-то и суть счастья, что оно слишком мимолётно, чтобы запомнить его. Город наслаждался ночной тишиной, которую изредка нарушали проезжающие машины. Пока длится ночь, все проблемы куда-то уплывают, и в головах остаются только чувства. Чистые, без примесей и пятен. Девственные и такие детские. Хотелось бы, чтобы эта ночь так и длилась вечно, а Осаму вечно посапывал на коленях мирно спящего Чуи. Но ничто не вечно, и ночь кончается.