Тайна исповеди

После обеда тучи сгустились еще пуще, чем с утра, когда все горожане отправились на проповедь. Дождь усиливался, дороги развезло, даже главную, пролегающую насквозь через город. Натянув шляпу поглубже и подняв воротник, Криденс Бэрбоун месил ботинками вязкую грязь, направляясь на окраину к дому плотника, благодаря судьбу за дождь и за то, что сегодня он избавлен от работы в поле. В обед, когда семья Бэрбоунов собралась за столом и поблагодарила Господа Бога за дары, которые он послал им, дедушка сурово взглянул на Криденса из-под изрядно тронутых сединой изломанных бровей. Хотя Бартоломью Бэрбоун всегда смотрел сурово, точно был в курсе прегрешений не только всех домашних, но и жителей города. — Криденс, мне понадобится сегодня твоя помощь, — держа ложку над тарелкой с супом, но пока что не приступая к еде, сказал Бартоломью. — Да, дедушка. — Урожай собран, пора подготовить поля на следующий год. Мне надо, чтобы ты распахал землю под горчицу. — Хорошо, дедушка, — покорно ответил Криденс, не поднимая головы и не встречаясь ни с кем взглядом. Единственная норма поведения, которая принималась не только в их семье, но и в общине — полное и беспрекословное повиновение. — Папа, на улице льет, — терпеливо заметила мать, протягивая сестрам Криденса, Частити и Модести, плетеную корзинку с хлебом. — Лошадь увязнет в грязи. — Не перечь мне, Мэри. — Барт хмуро взглянул на невестку. — Мальчик должен быть готов к трудностям, которые посылает нам Господь наш Иисус Христос. Мэри Лу и не думала спорить, однако после обеда, когда дождь усилился, Барт будто забыл о своем наказе и поведал Криденсу, что губернатор Шоу сделал заказ у плотника на письменный стол для своего младшего сына. — Мальчик должен уметь работать руками и держать инструмент. Тогда его семья не пропадет и не будет знать лишений, — назидательно сказал Барт, отправляя Криденса к плотнику. Он говорил это напутствие всякий раз, когда Криденс принимался за работу. По крайней мере, он пока не поднимал вопрос о женитьбе, а ведь Криденсу в следующем месяце должно было исполниться двадцать четыре. Вероятно, дедушка считал его еще недостаточно зрелым для самостоятельной жизни, но не потому, что без их с матерью опеки он пропадет. Чтобы быть достойным членом общества, от горожанина требовались послушание, покорность и ответственность. Криденс знал, Барт Бэрбоун не доверял ему, считая, что в самостоятельной жизни он не будет достаточно прилежным, соблюдая все каноны, а делая себе послабления. Криденс работал подмастерьем плотника с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать. Раньше его учил отец, Бартоломью-младший, пока в один ужасный день он не исчез бесследно, не оставив даже записки. Криденс не знал, что именно произошло, но дедушка с непоколебимой уверенностью заявлял, что всему виной ведьмы. Среди соседей ходили слухи, что Барт-младший либо просто сбежал, либо уехал в один из соседних городов и сгинул там. Ни Криденсу, ни Частити не хотелось верить в это, хоть первое время они и ловили на себе внимательные взгляды горожан, а с матерью они эту тему обсуждать не решались. А уж с дедушкой и подавно. У него был только один ответ на все вопросы. Дедушка Барт не стремился учить Криденса домашней работе, как это делал Барт-младший, считая, что из него должен вырасти охотник на ведьм, которого не получилось из его сына. Уж не потому ли ведьмы похитили его? Видя фанатичный настрой свекра, Мэри Лу быстро пристроила Криденса в помощники нового плотника, приехавшего в их городок из Ирландии. Криденс посчитал за благо уйти от неусыпного контроля дедушки. В плотницкой Криденс застал своего учителя вовсе не за работой над новым столом для губернатора. Персиваль Грейвз сидел перед верстаком, вооружившись резцом, и делал надрезы на кожуре. Перед ним уже лежала одна готовая репа с нацаранной пугающей рожицей. — Хэллоуин? — догадался Криденс, снимая пиджак, и кивнул на стол. Он совсем забыл про праздник. В пуританской общине Криденса этот праздник не праздновали, считая языческим, но традиции ирландских праздников Грейвз привез вместе с собой и не желал с ними расставаться. На улице он не украшал дом, чтобы не вызвать праведный гнев местных жителей, но дома позволял себе пренебрегать правилами. — Все верно, мой мальчик, — с улыбкой подтвердил Персиваль, искоса взглянув на него. Улыбки — это то, что еще не допускала община Криденса, считая веселье промыслом темных сил. — Не ожидал тебя сегодня увидеть. — Дедушка отпустил. На улице ливень, — объяснил Криденс, присаживаясь на соседний стул и снимая мокрую широкополую шляпу. — Можно? Криденс указал на ждущую своей очереди репу, и Грейвз передал ему овощ вместе со своим резцом. — Можно, — подбодрил Грейвз, пристально смотря на него. — А мне можно? Криденс не почувствовал, но понял, что покраснел, заметив, как улыбка Грейвза стала шире. Внутри него все томительно замерло от предвкушения запретных радостей, по телу прошла легкая дрожь. Грейвз с Криденсом и раньше позволяли себе возмутительные для пуритан вольности, но они всякий раз неизменно приводили в волнительный трепет. Он кивнул, прикрыв глаза, точно это могло умалить его грех, и стал нетерпеливо ждать, затаив дыхание. На щеку легла теплая мозолистая рука, согревая после октябрьского холода, а потом он почувствовал на губах горячее дыхание и следом нежное прикосновение губ. Криденс рвано вздохнул и сам потянулся за поцелуем, сжигающим его изнутри, точно ведьму на костре. Еще одна непозволительная вольность, которую порицали в их обществе не меньше ведьмовства — мужеложество. Криденс считал себя великим грешником. Он не смел признаться святому отцу в содеянном во время исповеди вот уже который год, до смерти боясь того, что за этим последует, чувствовал себя недостойным, грязным и мерзким, когда его допускали к причастию. Потому что исповедь его была фальшивкой, фикцией, ширмой, скрывающей душевные страсти. После смерти он точно будет гореть — тело плавиться, как свечной воск, кости трещать, как сухие ветки, но Криденс самонадеянно пытался себя убедить, что это произойдет когда-нибудь потом, в другой жизни, в посмертии. А тепла его тело желало прямо сейчас. Грех был слишком сладок и восхитителен, чтобы отказаться от него. Долгое время он пытался сопротивляться себе, пытался замолить грехи, стоя перед сном на коленях у своей кровати. Демоны нашли его слабое место, обольстили и толкнули на неправедный путь. Криденс каждый день испытывал на себе, каково это — бороться с собой и с искушением. Он понимал, что уже давно проиграл эту битву за чистоту души, но в то же время приобрел близкого друга. Единственного, кому мог по-настоящему доверить любой свой секрет, не боясь порицания. Эта жертва стоила того. Он отлично помнил тот день, когда сломался в первый раз. Персиваль занимался тем, что делал доски из свежих поваленных бревен, распиливая стволы вдоль. Криденс помогал ему, держа один из концов двуручной пилы. Грейвз велел ему остановиться, поскольку пила шла криво, уходила куда-то вбок и вместо прямой линия взлетала, как ласточкин хвост. Он обогнул ствол, чтобы показать, как лучше держать ручку, с каким усилием давить. Встал позади Криденса. От Персиваля одуряюще пахло смолой, как от хвойного лапника. Пальцы стали клейкими и почернели. Он стоял совсем близко, говорил что-то, но Криденс не слышал его. В голове стоял звон. Не колокольный, он больше походил на комариный писк, точно он оказался на болоте. Он и правда чувствовал, будто забрел в топь и начинает вязнуть и уходить под воду. Трясина засасывала его в свой дьявольский омут. Криденс чуть качнулся назад. Ему стало страшно и в то же время волнительно прекрасно. Между ягодиц прижалось что-то твердое. И это определенно было не бедро. — Криденс? — напряженным голосом спросил Грейвз. — Что ты делаешь? — Я не знаю, — не в силах контролировать себя, признался он и прижался теснее, ненавидя свою грешную суть, потому что та отчаянно жаждала физической близости. Но что Криденс знал, так это что Грейвз и без того нарушает некоторые правила их общины. Так почему не согрешить еще один раз? Не поддаться волнительному и запретному искушению, разделив его на двоих. Лучше всех тайны хранят мертвецы, и Криденс готов был молчать, как могила. — Мой мальчик… — хрипло выдохнул Грейвз на ухо, положив ладонь на его живот, прижимая к своему сильному натруженному телу. — Ты ведь понимаешь?.. — Понимаю, — облизав пересохшие губы, прошептал Криденс и потерся задом. Из горла Грейвза вырвался задушенный хрип, дыхание обожгло мочку и шею. Он крепко обнял его, толкаясь навстречу. Криденс не узнал собственный голос, когда услышал первый стон. Он будто звучал со стороны, будто кто-то стоял рядом и вожделел, наблюдая за ними. Но голос определенно принадлежал ему. Криденсу показалось, что его должны были слышать на улице. Весь город должен был слышать, как он добровольно ступает на эшафот. Момент его грехопадения. Грейвз не отталкивал его, не просил прекратить, не бранил, предрекая страшные кары. Вместо этого он позволил Криденсу навалиться на себя, будто удерживал его от финального падения в пропасть. Грейвз потирался об него, шептал на ухо о том, какой он удивительный и красивый, замечательный и прекрасный. Голос убаюкивал сознание, слова сливались, точно отраженное от стен пещеры эхо. Ему хотелось верить, хотелось обманываться. Криденс не считал себя таковым, ему всегда казалось, что с ним что-то не так, раз дедушка и мать не считают его достойным. Городские девушки сторонились, считая Криденса странным и нелюдимым, но не Грейвз. Он всегда был честен с ним, приветлив и заботлив. Разве он станет лгать? В тот первый день он был заботлив как никогда. Они не сняли одежду, и Грейвз не требовал от Криденса ничего, лишь то, что он готов был ему дать, держал в своих руках, точно оберегал от мира подобно защитному кокону, скрывал его, как погребальный саван. Позже Криденс окрестил тот день, как похороны своей прошлой жизни. Он задыхался в объятиях Грейвза от восторга, ощущая сквозь слои льняной ткани его мужское естество. Грейвз даже не касался его изнывающего органа, лишь гладил живот, но Криденс все равно излил семя себе в белье. Нарушил еще одно из правил. Грейвз позволил ему застирать вещи, чтобы мать не обнаружила на одежде пятен, а потом высушить все у камина. Он не сделал того, чего так боялся Криденс, коря себя за несдержанность, пока застирывал черные бриджи и белье в корыте и остервенело тер ткань, стоя в одолженной ему одежде, — Грейвз не потерял к нему интерес после их греховной забавы. Не стал делать вид, что ничего не было. Криденс не допускал и мысли, что Грейвз использовал его, ведь именно он первым начал это падение, утянув того за собой. Подойдя к нему, Грейвз взял лицо Криденса в ладони, заключив горящие от стыда щеки в плен, и коснулся его губ. Но прежде прошептал: — Ты лишаешь меня рассудка, мой мальчик. Долгое время Криденс терзался чувством вины и не переставал этого делать и по сей день, но помимо вины он обрел близость и понимание, которые не могли дать ему ни посты, ни молитвы. Он не слышал и прежде ответов на свои вопросы, но теперь Грейвз давал ему их. И если Криденс не получал совет, вместо них он ощущал поддержку. С того первого дня со временем они познали друг друга еще ближе. Уже без одежды. Криденс испытывал страх перед новыми откровениями, но с каждым разом боялся все меньше, закипая от страсти к Грейвзу. Он любил его тело, любил тонкие ниточки шрамов на руках, любил его красивое лицо, сильные надежные руки и крепкое тело. А Персиваль говорил, что любит его. Криденс бережно хранил их разделенную на двоих тайну, свято берег, скрывал ото всех, воскрешая все в памяти только в моменты, когда оставался наедине со своими мыслями в спальне или во время работы. Тело занималось рутиной, но его разум был свободен, открыт и оголен для переживаний. — Я бы хотел встретить Хэллоуин вместе с тобой, Персиваль, — устроившись в объятиях Грейвза, задумчиво проговорил Криденс, водя кончиками пальцев по его груди. — Но меня никуда не отпустят на ночь. О чем этот праздник? — Он уходит корнями глубоко в старые времена, когда фермеры праздновали Самайн, день урожая, — с ленивой улыбкой смотря на узоры, которые выписывали на коже пальцы Криденса, признался Грейвз. — Потом христиане привезли свою религию и стали праздновать День Всех Святых, а спустя время праздники объединили. — Жаль, что мы не празднуем его, — вздохнул Криденс, укладывая голову на его грудь. — В Ирландии ходит легенда о фонаре кузнеца Джека. Джек был пьяницей, и однажды предложил Дьяволу выпить с ним, — касаясь щекой его макушки, поведал Грейвз. — Как по-ирландски, — усмехнулся Криденс, и Грейвз обнял его крепче. — Когда пришло время платить, Джек попросил Дьявола обратиться монетой. — И тот согласился? — восхитился Криденс. — Видимо. Джек положил монету к себе в карман, где лежала еще одна. Серебряная. Дьявол оказался в ловушке. И смог принять прежний облик только когда пообещал Джеку не мстить целый год и не забирать к себе его душу. — Не знал, что пьяницы такие находчивые. — Он же ирландский пьяница, — хмыкнул Грейвз. — Спустя год Дьявол пришел к Джеку, и тот попросил его влезть на фруктовое дерево за сладкими плодами. — Зачем Дьяволу это делать? Какое странное пари. — Есть немного, но так гласит легенда. Как только Дьявол влез на дерево, Джек начертил на стволе крест, чтобы Дьявол не смог спуститься. — Хочешь сказать, что Дьявол все еще на том дереве? — слушая биение сердца в груди Грейвза, спросил пораженный Криденс. — Если бы. Джек получил еще десять лет за свое жульничество, но вскоре умер сам от пьянки. — Этого и следовало ожидать, — сказал Криденс, не видя противоречия. — Ни в Раю, ни в Аду Джек был не нужен. На прощание в качестве подарка Дьявол кинул Джеку кусочек горящего угля из адского пламени, и тот положил его внутрь полой тыквы. С тех пор Джек вынужден вечно скитаться по Земле, не находя покоя, в ожидании Судного дня. Он блуждает во тьме с фонарем наперевес, которым освещает себе путь. — Он пугает людей? Убивает их, когда встретит? — с холодком в груди спросил Криденс. — В чем его смысл? — Нет, он безобиден. Но с тех пор на Хэллоуин принято делать фонари из репы и брюквы, чтобы отпугнуть Дьявола, как это делал Джек. — Почему именно из них, а не тыквы, как у Джека? — Потому что в Ирландии их больше, — усмехнулся Грейвз, поглаживая его обнаженное плечо. — Нам лучше вернуться к заказу губернатора, — не предпринимая никаких попыток, чтобы пошевелиться и уж тем более подняться, напомнил Криденс. — Да, пожалуй, — с напускной досадой подтвердил Грейвз. Взяв ладонь Криденса, он переплел их пальцы и коснулся губами тыльной стороны, послав по его телу волну мурашек.

***

Пожалуй, самой сложной для Криденса задачей было возвращение домой после визитов к Грейвзу. Его не тяготил дом, он любил свою семью, но не мог представить, как стереть предательскую улыбку, расцветающую на губах. К Грейвзу он должен ходить не за весельем и праздными радостями, а потому, что ему следовало учиться быть мужчиной — сильным и умелым, стойким и твердым. Но все эти навыки Криденс не всегда оттачивал по требуемому предназначению. С Грейвзом он стал умелым любовником, стойко сдерживая себя, чтобы растянуть удовольствие. Про твердость, а также силу и выносливость мышц Криденс и вовсе старался не думать, боясь сгореть со стыда. Дождь перестал лишь ближе к закату, когда Криденс отправился домой к ужину. Они славно потрудились после того, как утолили телесный голод, так что ему было что рассказать дедушке об успехах со столом для губернатора. Двойная жизнь тяготила, но Криденс не мог вообразить себе мира, где они с Грейвзом не подверглись бы остракизму за их порочную связь. Если такое и произойдет, то лишь через многие столетия, когда все соседи и семья Криденса вместе с Грейвзом обратятся в тлен. На пороге Криденса встретила Модести, с гордостью продемонстрировав ему пряжу, которую лично соткала из овечьей шерсти. — Какая плотная нить, — похвалил Криденс, стоя на коленях, чтобы их с Модести лица оказались на одном уровне. — Частити сказала, что спрядет из них сукно для моего нового платья, — с энтузиазмом, который было тяжело вытравить из восьмилетнего ребенка, поведала Модести. В детстве у Криденса не было игрушек, он не особо понимал их назначения, хотя и играл с другими мальчишками на улице, пока его не стали привлекать к работе. Играли они обычно найденными на улице палками, которые служили и мечами, и ружьями, и прутиком для погонки скота. Но однажды у него с Грейвзом случился разговор про ирландских детей, и он с удивлением понял для себя, как много потерял. В один момент он не удержался и, пока Грейвз собирал новый сосновый гроб для почившего старика Хэмиша, Криденс сидел с ножом, вырезая из обрезка бруса фигурку для Модести. У него получилась довольно невнятная птичка, которую Грейвз потом немного доработал. Криденс подарил птичку Модести, наказав не показывать ее ни одной живой душе. При беглом взгляде это и не было похоже на птичку, скорее просто кусок деревяшки, что было даже лучше — мать и дед не признали бы в этом игрушку. Модести пришла в полнейший восторг и клятвенно пообещала, что будет хранить ее и оберегать от чужих глаз. Через некоторое время к птичке добавилась еще одна, а потом и фигурка человека размером не больше ладони. — Очень заботливо с ее стороны. — На губах Криденса все же мелькнула улыбка, и Модести, точно получив разрешение на небольшую шалость, тоже улыбнулась ему. — Как прошел твой день? — учтиво спросила она, но в глазах ее отражалось живое детское любопытство. — Помогал мистеру Грейвзу. Мы отбирали доски для столешницы, а потом подгоняли их, чтобы сплотить торцы и сделать единый деревянный щит, — поведал он, крутя между подушечек пальцев кончик пряжи. — Криденс, — позвала мать, проходя мимо передней с маленькой корзинкой, из которой выглядывали носики куриных яиц. — Переоденься в чистое и спускайся к столу. Мать старалась вести себя с ним достаточно официозно, не проявляя излишней нежности. Все же он был уже взрослым мужчиной. Но иногда Криденсу хотелось, чтобы она просто обняла его как в детстве, когда он был примерно возраста Модести и сильно занозил руку или расшибал коленку до крови. Иногда Криденс задавался вопросом, случись с ним что-то серьезное под стать двадцати трех лет, стала бы мать жалеть его и обнимать точно так же, как в детстве? Он боялся проверять эту теорию, полагая, что ответ ему совсем не понравится. Пока он поднимался по лестнице, его нагнала Частити, придерживая подол длинного темно-коричневого платья. — Модести сказала, что ты сошьешь для нее платье. — Миссис Шоу обещала дать мне прялку за помощь с ребенком, — с легкой ноткой гордости призналась она. — Ты сегодня была там? — догадался Криденс. Частити глянула в сторону лестницы, прислушиваясь, а потом схватила Криденса за руку и потянула брата в его комнату, после чего осторожно прикрыла дверь. Она редко делилась с ним сокровенными тайнами. Кто знает, что царило в ее голове так же, как и в голове самого Криденса, но некоторые секреты она все же ему доверяла, потому что знала, что он не осудит. — Сегодня в доме Генри-младшего гостил его брат, — прошептала она, поправляя выбившиеся из-под белого накрахмаленного чепца светло-рыжие вьющиеся пряди. — Я сегодня делал для него стол, — вставил между делом Криденс, чтобы показать, что тоже был занят делом. — Он сделал мне комплимент, — едва шевеля губами, промолвила она. — Никто не слышал, я была в комнате с младенцем. — И что ты сказала? — настороженно спросил Криденс, пытаясь понять, пугает ее эта новость или воодушевляет. — Я покраснела, — беспомощно ответила Частити. — А он что сказал? Какой комплимент? — нетерпеливо произнес Криденс. — Что на сегодняшней утренней службе я была мила, подпевая хору. — Очень трогательно, — улыбнулся Криденс, и Частити шутливо стукнула его по локтю. — Лэнгдон и правда смотрел на меня сегодня. Я чувствовала это, — проговорила она, прижавшись спиной к двери. — В один момент наши взгляды пересеклись, и мне показалось, что я забыла слова. Вздохнув, Криденс ссутулился и прижался к двери рядом с Частити, уткнувшись макушкой в дерево, но даже так она была все равно примерно на голову ниже него. Если бы Криденс мог рассказать ей все, что так терзало его… Но он не ждал от нее снисхождения к своему признанию. — Думаешь, я ему нравлюсь? — повернув голову, напряженно спросила Частити. — Определенно, — задумчиво проговорил Криденс. — Если он осмелился на такую дерзость. — Дедушка скажет, что сын губернатора — слишком высокая планка, — удрученно ответила она. — На прошлой неделе он говорил, что думает выдать меня за твоего Грейвза. В груди Криденса заворочалось нехорошее предчувствие. Он не вкладывал большого смысла в «твой», произнесенное из ее уст, но сам порыв дедушки настораживал. — Он считает, что плотник удачная для меня партия. — Он еще и смотрит за кладбищем, так как его дом ближе всех к церкви и захоронениям, — грустно добавил Криденс. — И в довершение всего делает гробы, — кивнула она. Спохватившись, она смущенно глянула на него. — Не думай, что я считаю Грейвза недостойным. Он хороший человек. Просто мне нравится Лэнгдон. Вдруг он решится просить моей руки? — В любом случае дедушке придется сначала договориться с Грейвзом, а тот вряд ли согласится, — успокоил ее Криденс. — Почему ты так думаешь? Он в полтора раза старше тебя, а до сих пор не женат. Пора бы… — Мне кажется, что ему нравится другой человек, — напряженно ответил он, надеясь, что Частити не станет у него ничего выпытывать. Человек. Почему он сказал человек? Под человеком ведь можно понять кого угодно… Криденс прикрыл глаза, молясь про себя, чтобы этот опасный разговор поскорее закончился. — Можешь поговорить с Грейвзом? Ради меня, — отлипнув от двери, Частити с мольбой посмотрела в его глаза. — Пусть продумает заранее, как вежливо отказать дедушке, если тот решит поднять этот вопрос. — Сделаю все, что смогу, — пообещал Криденс, и Частити благодарно сжала его плечи. — А теперь иди. Мне надо переодеться к ужину, а то мама будет ругаться. Мы и так задержались… — Спасибо, Криденс, — повеселев, промолвила на прощание Частити, когда он распахнул перед нею дверь. Криденс еще никогда в жизни не переодевался так быстро…

***

Этой весной, когда на всю страну прогремел скандал в одном из городов под названием Салем, вся община была напугана тем, что ведьмы могут оказаться среди них. Барт лишь подливал масла в огонь, вспоминая свою молодость и то, как разоблачил ведьму по имени Доркас. Именно благодаря ему в один момент «Доркас» стало нарицательным, чтобы объяснить неуместное поведение соседей или не поддающиеся объяснению события и происшествия. Криденсу не было страшно, потому что среди его близких и знакомых никого нельзя было бы уличить в ведьмовстве. Барт бы сразу заметил это. Но когда до них дошел слух, что среди казненных были невиновные, которые, боясь за свою жизнь, оговаривали других членов общины, Криденс понял, что от карающей руки не застрахован никто. Как и они с Грейвзом. Пусть они и не практиковали магию, но что-то дьявольское в их связи бы точно нашли. Накануне Хэллоуина дедушка Барт, подтверждая опасения, и правда пригласил Грейвза к ним на ужин, чтобы отведать пирога и супа, которые мать приготовила вместе с Частити. — Живет совсем один, наверняка отвык от нормальной еды. Хозяйки ведь у него нет, — объяснила Мэри Лу свой порыв. Криденс сразу догадался, что всему виной помолвка, о которой его предупреждала Частити. За эти пару дней Криденс улучил момент, чтобы встретиться с Грейвзом и предостеречь его. Он надеялся, что тот ответит отказом на приглашение, но Грейвз возразил, что бóльшим оскорблением станет его поспешный категоричный отказ. В конце концов, Барт не собирался объявлять о своем истинном намерении сразу, а лишь за столом. Но одной из причин, почему Криденс не хотел видеть Грейвза у себя дома, был сам Грейвз. Им предстояло провести целый вечер под чутким надзором Бэрбоунов, не давая поводов для сомнений в их отношениях наставника и ученика ни словом, ни взглядом, ни жестом. Во время ужина Криденс старался вообще на Грейвза не смотреть и не отрывать взгляда от тарелки. Но его участия особо и не ждали, в основном слово держал Барт, расхваливая старшую внучку и ее умения по хозяйству. Грейвз вежливо слушал и улыбался, вставляя время от времени пару слов, но не проявлял должной инициативы, на которую, по всей видимости, рассчитывал Барт. — Частити, отведи Модести в ее комнату, ей пора ложиться спать, — велел дедушка. Частити украдкой бросила тревожный взгляд на брата, а потом перевела его на Грейвза, пока помогала сестре вылезти из-за стола. За эти дни от Лэнгдона не последовало никакого предложения, они лишь виделись во службы, но могли обменяться только вежливыми приветствиями. — Мистер Грейвз, у меня к вам деловой разговор, — огладив усы, решительно заявил Барт спустя минуту после того, как девочки ушли. — Хотите заказать новую мебель? — участливо спросил Грейвз. — Модести быстро растет, скоро ей понадобится кровать побольше. Барт замотал головой, смотря в его глаза, точно хищник перед броском. Мать же старалась ни с кем не встречаться взглядом, даже с Криденсом, который вообще должен был считаться незаинтересованным лицом в этом серьезном разговоре. Он искренне недоумевал, почему его не выставили вместе с сестрами. — Речь о Частити, — возразил он. — Я человек чести, мистер Грейвз. И вы должны понимать, что в такое непростое время в небольшом городе сложно найти удачную партию, поэтому скажу прямо, что хотел бы обсудить с вами возможность женитьбы. Вас и Частити. Криденс, не в силах бороться с собой, поднял глаза на Грейвза, но тот сохранял невозмутимое выражение лица, которому можно было лишь позавидовать. Сам бы он на его месте растерялся и вышел из разговора побежденным. — Боюсь, это невозможно, мистер Бэрбоун, — ответил Грейвз, уважительно склонив голову. Криденс спрятал руки под стол и вцепился в колени, боясь реакции дедушки. — Частити замечательная девушка и, я уверен, вы подберете для нее достойного жениха. Но я храню обет безбрачия после смерти своей супруги. Именно это вынудило меня покинуть Ирландию, чтобы ничто не напоминало о ее смерти. Барт не сказал ни слова, лишь молча отодвинул от себя пустую тарелку, а вот со стороны Мэри Лу Криденсу показалось, что он услышал облегченный вздох. Сам Криденс едва дышал, впиваясь ногтями в бедра. Грейвз подготовился, к нему ни у кого даже не возникло вопросов. Он был настолько убедителен, что единственной мыслью, пульсирующей в голове Криденса, было «неужели это правда?». Грейвз много рассказывал ему об Ирландии, но никогда не упоминал жены. Жалость и обида затопили его сознание, душили, как петля висельника. Он обреченно признал, что теперь ему стало все равно, что о нем подумают дед и мать — он не мог отвести глаз от Грейвза, ощущая на языке легкий привкус предательства. Самого его Грейвз игнорировал, даже не поворачивая головы в его сторону. «Почему ты молчал?» — кричал Криденс в своем сознании. Он до боли прикусил зубами язык, чтобы не выдавить ни единого слова. — Примите наши искренние соболезнования, — наконец нарушила тишину Мэри Лу, потянув руку, словно хотела сердечно пожать ладонь Грейвза, но не стала этого делать. — Благодарю, мадам, — скупо ответил Грейвз и грустно улыбнулся ей. Игра и притворство или Грейвз держал этот козырь в рукаве с того самого момента, как его ноги коснулись побережья Америки? — Спасибо вам и вашей семье за такой чудесный ужин. К счастью, Барт и Мэри Лу с пониманием отнеслись к трауру Грейвза, и для Частити это было лучшее утешение, но Криденс не испытывал удовлетворения. Одна часть его рвалась прочь из дома, чтобы проводить Грейвза и поговорить по дороге, но другая, здравая, настаивала, что лучше дождаться момента, когда он вновь придет к нему заниматься столом для Шоу. Тогда им точно никто не станет мешать. Формально попрощавшись с Грейвзом и поднимаясь по лестнице, чтобы порадовать Частити, он не мог перестать думать, почему не спросил о том, что тот собирается сказать. Так хотя бы он не испытал такой шок, как за ужином. Он не испытывал гнев, но в душе клокотало непонимание. Узнав новости, Частити с облегченным вздохом бросилась к нему и даже обняла, но Криденс не слышал ее слов и не чувствовал тепла ее тела. Перед глазами стояло каменное лицо Грейвза. Ночью он долго не мог заснуть, но когда забытье все же сломило его, Криденсу виделась прекрасная рыжеволосая женщина, которая теснила его от Грейвза и певучим голосом говорила, что он не может быть с Персивалем. Он всего навсего увлечение, чтобы заткнуть дыру в душе, и выбрал его Персиваль лишь потому, что он мужчина, а все остальные женщины напоминают ему о ней.