Фиалки

***

У Майки глаза — океан без берегов, без дна, с крохотными искрами жизни. Улыбка его, словно лодка, способная вместить всех любимых и любящих. Майки — это объятия, тайные стеклянные капли по холмикам пухлых щёк. Он день, что прячет в закромах верёвки, свитые из плотной, густой, словно крона ивы, тьмы. И любовь у него под стать, он вознесёт её. Свернёт горы ради неё, выстелет своей любви дорожку из хрусталя, так и не пройдя по ней. Он знает, как любить, как дорожить, что значит любовь, как дарить её, но уже давно забыл, что в ней нужно признаваться, нужно, чтобы говорила не только душа и сердце, что рот открывается тоже, что воздух слетает с губ для столь важных слов.

Я не мастер в использовании слов, неважно сколько во мне харизмы, сколько желания. Я даже не могу красиво признаться. И мне не стыдно. Нет.

Майки смотрит, как Дракен плачет — Эмма мёртвая, бледная, синеватые губы с прожилками вен и капилляров, в которых застыла кровь. Не выслушает несказанные нежные слова, даже не отвергнет. Перед Майки — Хина, она ревёт, трясётся всем своим крохотным, хрупким, словно веточка, телом. Утирает рукавами нежно-персиковой курточки слёзы. Дракен в отчаянии, харкая золотыми, точно глаза Эммы, лепестками подсолнуха. Он растерянно стоит над лежащим на полу Майки, чьи безжизненные глаза из океанов превратились в чёрные дыры. Фиалки с его губ срываются соцветиями, вырастают из-под одежды, отодвигая ворот форменной куртки. Всё молчит, всё в трауре, а Майки смотрит в пустоту.

На самом деле, я не хочу философствовать, но не могу не спросить: Почему я люблю именно тебя? Лучше бы это была какая-нибудь тварь, что отвергла бы меня. А не ты, что обязательно принял бы во вред себе.

Майки забыл в очередной раз, что нужно использовать губы, что его сердце может не выдержать, они с Дракеном смотрят друг на друга. Их ужасающе похожие глаза сталкиваются, оба не дравшиеся, но покрытые кровью, насквозь провонявшие нежным ароматом цветов и сладковатым железом. Смотрят друг на друга, а потом смеются истерически, у обоих копятся слёзы на уголках глаз, оба знают, что умрут, не сегодня, так завтра, они убили себя. Хватаются за куртки, лёжа рядом друг с другом, превращаясь в месиво из цветов и крови, запрещая подходить к себе, хватаясь друг за друга. Они вспоминают Баджи, его предсмертное признание, что спасло Чифую жизнь. Они не говорят ничего, точно зная, что думает другой. Держатся так, чтобы знать, когда они выйдут из этого здания, они будут вместе. Ведь больше некому. Майки — это изодранные в кровь костяшки, хрупкая, как тончайший фарфор, душа. Майки отворачивается от Ханагаки, что держится рядом со своей любимой Хиной. Как прекрасна любовь, что может быть слаще взаимной любви? Что же может быть желаннее. Изана такой же, только чужой крови, чужих костей. Эмма любила его как брата, как одного из самых родных людей, как семью. А он её убил. Не своими руками. Словом. И Дракена убил, разорвал на куски его душу, но вот он, стоит за спиной Майки. Это их вендетта! Их реквием по их сердцам! По любви… А Изана любил и был любим, он получил отклик, потому что говорит не только внутри, но и снаружи, защищая того, кто стал его смыслом. Небо укрывает его и его любовь, чистую, как первый снег, небо не смотрит на гниющую мораль, оно видит чувства сердца, оно жалостливо, как и тот, кто плакал над телом того, кто из раза в раз разрушал его жизнь. Потом Изана превращается в хризантемы.

Как любят говорить Па и Пэ, я слишком тупой для сложных вещей, а любовь до хрена сложная, не хочу с ней разбираться, даже Дракен не смог.

Тетта не разлетается, не обращается в поляну цветов, зато стоящий на ним Ханма — да. У него нежная глициния, вырывается из него тугим кашлем, длинными ветвями. Он тоже умрёт, как и Майки, как Дракен, как умер Изана. Он расцветёт, станет деревом тихоокеанской глицинии. Такова участь молчаливой любви. Майки — это окровавленные фиалки, почему-то голубого цвета. Из них и цветов подсолнуха получается самая уродливая и красивая икебана. Майки — смех ласковый, словно след солнца на полу из окна. Майки — мягкие, тайные касания перед расставанием. Бедный Манджиро. Он смотрит, не отрывая глаз, оказывается, Ханагаки успел загореть за время их знакомства, свет в его глазах стал глубже, чувственнее. Смертельнее. Как же прекрасна его чистота, непорочность, наивность, любовь его тоже прекрасна. После того как они закапывают капсулу времени, Майки возвращается, судорожно сгребая пальцами рыхлую, холодную землю, слёзно воя, прижимая ко лбу грязный, железный короб, целуя его, дрожащими губами молясь. Как же он любит их, их всех, всех до единого, как он мог их убить? Ничего, ничего, всё у них будет хорошо, он защитит их. От себя.

Я бы никогда не признался честно, не стал бы загружать своими проблемами, просто хочу сказать: Ты меня освободил. Дал волю моей душе. Спасибо, что спас меня, мой плаксивый герой.

В тот день, когда Такемичи вернулся в своё время, Майки созвал всех друзей. Объявляя о расформировании Томана, он уже не может говорить, все лёгкие обвиты корнями, а он вглядывается в лица каждого. Запоминает. Страшно совсем чуть-чуть, самую малость, где-то там, в подкорке. В его тёмных глазах отражается такой блеск, какой был у Такемичи. Как неожиданно, что он познал жизнь на пороге смерти. Он снова оглядывается на друзей и, не стараясь скрыть кашля, вываливает горстями цветы фиалок. Голова кружится от нехватки воздуха, сердце стучит где-то в горле и голове одновременно. У Майки глаза — звёздное небо, и голос — старый магнитофон, когда он распадается поляной голубых фиалок: — Люблю вас, ребята. Такемичи. Ему не одиноко, скоро и Дракен распадётся, а за ним неизвестно сколько осталось Инуи. Изана. Шиничиро. Эмма. Баджи. Майки не одиноко. Разве что, только самую малость, совсем чуть-чуть. Деда жалко, ведь он остаётся один, род жалко, потому что, по глупости Майки, он прервётся.

Счастливо оставаться, моё маленькое счастье

***

— А где Майки? Дракен? Инуи? Они тоже куда-то отошли? Чифую дёргается от вопроса и затравленно смотрит на друга. Пытается сформулировать мысль как можно мягче. Но сзади подходит Казутора и качает головой, произнося: — Позже, Такемичи…