Фиалки

***

Наши тени растянулись бок о бок на мостовой, Я иду в сумерках вместе с тобой. Если бы мы могли всегда и везде быть вместе, Держась за руки, Я могла бы просто расплакаться. Ветер становится холоднее, Я чувствую запах зимы. Потихоньку в этом городе Наступает время года, когда я смогу быть ближе к тебе. В тот миг, когда мы, Прижавшись друг к другу, Любуемся первым снежным цветком в этом году, Я переполняюсь счастьем.

У Такемичи глаза — небо без краёв, без единой тучки, полное мягких облаков. Улыбка его — сон, дарующий всем без разбора абсолютное спокойствие. Такемичи — это бесстрашие, граничащее с безумием, с хрустальными жемчужинами любви на вечно детском лице. Он — ночь, что осыпает для путников дорожку из звёзд, до рассвета провожая самой яркой луной. Такемичи совершенно незнаком с любовью. Он может, сам того не зная, одарить ею весь свет, но сам навечно остаться в поисках. Он нежно прижмёт любящее сердце, даже если оно принадлежит незнакомцу, а о своём вспомнит лишь тогда, когда оно будет догорать в пепелище души. Он говорит о любви, несёт её. Он — любимое дитя жизни. В ночь Рождества, прижатый к холодной спине Майки, с ноющим телом, но спокойной душой он плачет. Во всём мире только он, ночной город, шум мотоцикла и нагревающаяся от объятий Такемичи спина Майки. Мелкие хлопья снега растворяются, едва-едва коснувшись опухшего лица. Ханагаки же понимает, он влюблён, как никогда раньше, до нежной ломоты, до тревожных бабочек. Он сильнее жмётся к, на удивление, мощной спине. Такемичи счастлив, что ещё может чувствовать любовь, которая цветёт не только в его сердце, но и лёгких. Ханагаки умиротворён, сейчас свободен. Их с Майки тени, прижатые друг к другу, слились в одно прямо на асфальте. Манджиро, Майки самый слабый и самый сильный, в него нельзя не влюбиться. Вокруг непреодолимо холодный мир, а из горла вырывается первый кашель, после которого остаётся только сглотнуть. Всё хорошо, будет хорошо. Такемичи — тот самый фонарный столб, одиноко светящий у забытой остановки. Такемичи — головоломка, смотря на которую тебе кажется, что ты его разгадал, но это не так, новая грань вырастет в тот же момент, когда ответ будет в твоих руках. Такемичи — свет, песок, вода… Неважно.

Это не изнеженность или слабость, Я просто люблю тебя. Я так думаю от всего сердца. Когда я с тобой, то чувствую, Что могу преодолеть что угодно. Я желаю, чтобы такие дни Продолжались бесконечно. Ветер сотряс окно, Разбудив тебя этой ночью. Но я превращу любую твою печаль В улыбку.

Снежинки продолжают мерно спускаться, когда байк останавливается возле дома Ханагаки. Всё смолкает. Будто отрезая их от проезжей части, от шумных людей, снующих совсем рядом. Они сидят, прижавшись друг к другу, и Такемичи кашляет ещё, и ещё, и ещё раз, с губ срывается чёрный цветок, какой именно — разобрать сложно. Майки сидит к нему спиной, словно так и должно быть, словно это что-то само собой разумеющееся. «Приехали, — весело подумалось Ханагаки, — влюбился в подростка. Хотя к чему всё это? Не так ли?» — Идёшь? — хриплый голос нарушает тишину, под подошвами хрустит белый снег, когда Майки слезает и помогает спуститься потрёпанному другу. Они молчат, когда расходятся. У Сано лицо скорчившееся, словно он что-то хочет спросить, но не может. Вглядывается тёмными глазами мягко, точно боится спугнуть, а холодный ветер треплет его волосы. Такемичи счастлив, что полюбил этого человека. У Такемичи холодные руки и нежный взгляд, когда он улыбается потрескавшимися губами и, махнув рукой, идёт домой.

Кружащиеся за окном Снежные цветы Всё время окрашивают наш город, Так что я даже не заметила, как они перестали падать. Но зато я поняла, что Желание что-то сделать для кого-то другого И означает любовь. Если бы я потеряла тебя, Я бы стала звездой и освещала бы тебя. Я бы всегда, всегда была рядом с тобой, И когда ты улыбаешься, и мокрыми от слёз ночами. В тот миг, когда мы, Прижавшись друг к другу, Любуемся первым снежным цветком в этом году, Я переполняюсь счастьем.

Дом тёплый, оттого колет всё тело, а ещё слёзы мешают увидеть, что же творится впереди. Мама, родная и такая далёкая, не смотрит осуждающе, только с беспокойством. Слёзы сильнее катятся по красным от холода щекам, по изодранной и грязной от недавней драки коже. Такемичи всё пытается остановиться, успокоиться, но не может, в груди разрастается тупая боль. Он плачет и цепляется за мать, прося прощения, словно исповедуясь на её руках. Просит простить, что полюбил того, кого не должен. Женщина только смотрит на него, обнимает, очень и очень давно эти объятия сменились холодным камнем, а сейчас они тёплые, прямо как спина, что нагрелась под грудью Такемичи. С новым приступом кашля вырываются целые цветы, шелковистые лепестки которых гладят тёплые руки его матери. Она утешает, говорит: — Хорошие цветы, фиалки… Я не слышала, как отъезжает мотоцикл, открой окно, дело же плёвое! — И улыбается солнечно, дерзко так, как не может иногда даже сам Такемичи. И он бежит. Прямо в обуви подбегает к окну, распахивает его и во всю мощь лёгких кричит: — Манджиро Сано! Я цвету от тебя! Майки, собиравшийся отъехать, чуть не свалился со своим байком. Он смотрит на фигуру в окне, а потом спрыгивает с сиденья, несётся, словно сумасшедший, в сторону дома, знакомой квартиры, чья дверь распахнута. Лёгкие жжёт от холодного воздуха, а Такемичи в его руках уже успел согреться и шипит от того, что надавили на его раны. Ханагаки — смесь всего самого наилучшего, того, о чём не говорят, это прячут в сундуках в глубине сердца. Он летняя ночь, он сон, он тот, к кому хочется прильнуть.

Это не изнеженность или слабость, Я просто хочу всё время Оставаться вместе тобой. Я могу так думать, не стесняясь. Белейшие снежные цветы, Укрывшие этот город, Мягко пробуждают воспоминания в наших сердцах. Теперь я навсегда с тобой…