Нуна

Мы с тобой, как звёзды — далёкие, слишком сложные — огонь и вода. Ты плывешь по судьбе белых карликов, а во мне зияет дыра.

***

Чонгук Если ты игнорируешь меня, хотя бы внятно назови мне вескую причину!.. Ты делаешь мне больно, Ённи. Если я тебе так мешаю, просто скажи и я перестану тебе докучать. Уже в десятый раз я читаю слова брата, но так и не могу найти в ответ ни единой причины, что была бы достаточной, чтобы оправдать моё поведение. Если я сама себя не понимаю, как я могу пытаться объясниться кому-то ещё?! Мне страшно, хочется плакать, а губы Чонгука, как назло, вновь и вновь появляются в воображении, стоит мне хоть на секунду прикрыть глаза… Я боюсь даже моргать. Я не могу поделиться своими чувствами с родителями, не могу с друзьями и даже к Чонгуку сейчас путь закрыт. Он — последнее, что я хочу видеть или слышать, вообще осязать… За окном, с периодичностью около раза-двух в час, проезжают машины. Луна протягивает свои руки и обнимает полупрозрачную тюль, огибает её плавные изгибы и спешит добраться до зеркала. А там, они — отражающиеся лучи — скачут во все стороны, задевают платяной шкаф и ковёр, не избегая и моих ног, выглядывающих из-под одеяла. Они перепрыгивают с одной на другую, щекочут пальцы и я снова, вспоминая одну единственную ночь, спешу спрятать их обратно. Тошнит. Меня выворачивает от одной мысли, что я могла делать… такое со своим братом. Противно от самой себя, потому что мне… понравилось. Мне хотелось почувствовать больше, получить удовольствие и любовь, не отдавая ничего взамен. Утонуть в этих ощущениях, забыться и просто довериться в сильные и надёжные руки. К несчастью, руки брата… Тогда, я хотела даже не Чонгука. Я отчаянно хотела любви… Простой, чертовски избитой, но от того не менее желанной мною — искренней любви. И Чонгук готов был мне её подарить. Только глупец бы не заметил с какой нежностью он смотрел на меня в ту ночь, нависая надо мной, умирая и возрождаясь внутри, пока я изучала чертоги его тела. Пока касалась его вновь и вновь, подогревала желание, совсем того не стыдясь… Я всё понимала, но не могла прекратить. Не хотела ничего прекращать. Потому, что Чонгук казался таким тёплым и близким, потому, что его касания разжигали во мне, давно погасшие, чувства. Потому, что… Впервые в жизни, я могла попробовать себя в роли эгоистичного подростка. Это, на самом деле, такая безумная роскошь!.. И мне так чертовски отвратительно от самой себя, потому что, из нас двоих, именно я была ответственна за здравый смысл. Только я. И это на меня сейчас, многотонным грузом, давит вина и совесть, сожаление и злость за то, что вовремя не остановила… Что сама не остановилась. Ужасно хочется спать. За последние дней пять я ни разу не смогла спокойно сомкнуть глаз и уснуть. Не получалось. Но я никогда не любила лишний раз принимать какие-либо препараты. Разве что, если была неотложная необходимость, но в этот раз мне не помогало ни одно успокоительное средство, которое я могла бы купить без рецепта врача. Так что я просто сдалась. Бессмысленным стало пробовать провалиться в сладкие невесомые грёзы, ведь отдыха от них я получить все равно бы не смогла. Мне снились кошмары, которые снова и снова пробуждали ото сна, а злорадствующая надпись «Корвалол», заманчиво глядящего на меня с рабочего стола препарата, только больше выводила из себя. Начались первые тревожные звоночки от недосыпа. Где-то около полуночи, когда подводят нервы, меня начинает трясти; я ненавижу всё вокруг в одну секунду, а в другую — готова выть от отчаяния и лезть волком на стену и это самая отвратительная часть, потому что я никогда не могу предугадать сколько она продлится. Она может терзать меня пол ночи, всю или только несколько часов, но дальше всегда становится легче. Это заставило меня выработать привычку — брать с собой перед «сном» мягкую игрушку или дополнительную подушку; что угодно, что невозможно было бы разбить. А ломать всё в щепки хочется просто невыносимо! В особо мирные ночи такое состояние проходит спустя час. Потом наступает стадия «апатии» — это самое подходящее название тому, что я ощущала. Не хочется ничего: спать, есть, плакать или ненавидеть… Жить не хочется совсем. Вместе с тем нет сил встать с кровати, потому что… разве нужны здесь ещё объяснения? Я просто не могла. Состояние «амёбы» позволяло набраться капельки сил перед предстоящим днём. Конечно, нормальный сон заменить не могло ничего, но чем раньше меня отпускала первая стадия и накрывала вторая, тем больше времени я могла просто сидеть или лежать, сумасшедше втыкая в одну точку на противоположной стене или потолке. И думать, думать, думать…

***

Слабый уличный ветер утих и глупые полупрозрачные шторы, за неимением в округе своего озорного друга, вовсе перестали танцевать, более неведомые призрачным лунным светом. Одиноко проезжающие ранее машины куда-то испарились, унеся с собой последние живые звуки и оставив Джин в полном одиночестве. В совершенной тишине, давящей своим звучанием на измученное сознание. Проходит всего мгновение, в которое Ён, резко выскочив с кровати, хватает осточертевший пузырёк со стола и швыряет его на пол, разбивая на множество янтарно-бурых осколков. Любимый ковёр укрывается россыпью новых капель, что совсем не противятся и одномоментно впитываются в мягкие белые ворсинки. Ён Джин скомкано выдыхает, под рёбрами у неё нестерпимо больно и громко колотится. Она даже не поняла, что в порыве гнева забыла как дышать. Ресницы подрагивают и тишину разрывает звук сглатываемой вязкой слюны, камнем застрявшей у неё в горле. «Так продолжаться не может...», — где-то тихо-тихо, в отдалённом углу сознания, но достаточно, чтобы услышала Ён. И это правильно, иначе она медленно, но верно, сойдёт с ума. А вдруг… она уже? Вдруг она ещё тогда, укутанная жаром другого тела, облюбленная чужими ласками и убаюканная после приторным тенором — рехнулась? Джин медленно спускается на пол, разваливается громко на ковре, и нелепо, до конца не осознавая, вытирает, покатившиеся с глаз, капли руками. В угнетающем мраке ночи такой вывод кажется очень правильным. Кажется превосходным аргументом в доказательство её невиновности. От такого умозаключения внутри неё, чудесным образом, что-то перемыкается. Становится легче и, изнурённый стрессом, организм девушки, наконец, погружается в вожделенный сон.

***

Я встала, незримо уставившись на настольные часы, показывающие семь тридцать два утра, и просидела так на краю кровати где-то… где-то неизмеримое количество времени, потому что ощущением оно длилось вечность — одну небольшую и тихую, а ещё невероятно спокойную и непоколебимую. В доме не шлёпали чужие тапочки, не раздавался в кухне стук столовых приборов и дверь ванной привычно не хлопала, пропуская других сожителей в два разных помещения. Только птицы остро и глухо, наверное издали, с верхушек гостеприимных деревьев, перекидывались утренними приветствиями друг с другом и прохожими, спешащими кто куда. Не смотря на то, что передо мной пролетела вечность, заставив испытать все прелести бесконечно монотонно тянущегося времени, одинаково остановившегося в единственном моменте, мне стоило всего пару раз моргнуть, чтобы эта иллюзия разбилась вдребезги. Хватило одного воспоминания, чтобы привести меня в чувства и до понимания дошло, что на самом деле, вот так, пока я перетирала между собой от утренней прохлады лодыжки, прошло всего девять минут, может быть, с тридцать одной секундой, или с сорок двумя… потому что стрелочки безустанно мчались по кругу, и совсем точно запомнить нужный миг было невозможным. А потом, достаточным стало лёгкого дуновения ветра и, сопровождающего его, покачивания занавесок, чтобы заставить меня сбросить остатки сна и закрыть плотнее окно, почему-то, оставленное мной на проветривание. Морозный воздух холодил голые ступни и голени, обволакивая их и пробираясь всё выше, по кистям и до плеч, бесстыдно гуляя повсюду и, равномерной реакцией волосинок, пробуждая дрожь у полусонного тела. Но даже спустя десять минут и тридцать пять в среднем секунд осознать самого удивительного не получилось. Это заняло намного дольше. Заняло ещё три зевка, капельку влаги в уголке глаз и поход в ванную, где, смотря на отражение уставшей девушки, я наконец-то поняла. — Я… спала… — видеть свои заспанные и опухшие глаза было чудом. Спасением. Благословением. Настолько невообразимым, что я замерла, разглядывая своё лицо и общупывая его мокрыми от струящейся из крана воды руками. И плевать, что это самая обычная для любого человека вещь. Необходимая, важная и повседневная. Такая, что вошла в привычку, в обычный распорядок жизни, потому что так правильно, так должно быть. И так наконец станет у меня… На радостях мне даже захотелось обнять всех-всех: неприветливую бабушку, сидящую каждые утро, день и вечер (будто у неё вообще нет никаких дел) у входа в подъезд моего дома, бубнящую каждый раз невнятно о чем-то неважном; затискать молодого соседа, которого несколько раз успела повстречать на площадке по возвращению, ведь он единственный, кто видел моё подавленное состояние и, ничего не зная, в знак поддержки давал мятные конфетки, а потом сразу же неловко убегал от разговора, не оставляя шанса его поблагодарить; очень зудело вернуться к родителям, хотя бы позвонить и поговорить пару минут, рассказать, что скучаю и люблю, упустив часть с трёхнедельным одиночеством в тишине уютной новой квартиры. На мысли о звонке Чонгуку я поёжилась... Освежающие капли воды стали липкими и противными, ледяными, пока скатывались по щекам и носу, встречаясь и падая вниз к шумящему в раковине потоку. Ноги потеряли часть своих сил и мне пришлось упереться ладонями в умывальник, не обращая никакого внимания на утекающую в никуда воду и крутящийся, не в пользу моему бюджету, понемногу счётчик. — Нужно с ним поговорить, — говорю сама себе, вглядываясь в маленькие отверстия, пропускающие ручейки вглубь, дальше по трубам, и не заботясь о том, что со стороны выглядит всё это, мягко говоря, по-сумасшедшему. Я знала, что Чон переживал, что знатно оплошала и провинилась перед ним, не сказав о новом месте жительства, игнорируя сообщения и установленную на его контакт «Sing for You», теперь въевшуюся настолько, что будто выцарапана у меня под черепом и на бесконечном повторе. Но поговорить с ним было необходимо. Причём срочно и неотложно, без страха и стыда, взросло и объективно… стоило давно расставить всё на свои места. Сон… он был не просто отдыхом для моего организма. Он был важен не только для нормального физического и психического состояния. Для меня... где-то внутри был важен. Необходим был ради принятия решения и смелости, для силы и желания побороть собственный созданный в голове кошмар. Эта ночь была важной, потому что помогла завершить мой внутренний, давно терзающий душу, монолог. Если кто-то во всём и виноват — то это мы оба. И ни я, ни он одновременно. Если среди нас и есть дефектные — это мы вдвоём. Ненормально использовать чувства младшего брата, чтобы восполнить собственное одиночество. Ненормально желать касаний своей сестры, что знает и заботилась о тебе практически с пелёнок… Мы испорченные вдвоём, с разницей в степени. В несопоставимых плоскостях, измеримые отличными друг от друга единицами. Если я неправильная — это не вина Чонгука. Так же, как и не моя вина, что он питает тёплые чувства к собственной сестре. Я не несу за него ответственность и ничем не обязана, равно как и брат не должен разгребать проблемы касаемо меня. Убегать от Чонгука дальше… неправильно куда больше, чем то, что было между нами. Игнорирование проблемы никуда её не денет, не растворит в воздухе, только налепит больше снега к снежному кому, угрожающе летящему на нас с горы. Становится противно от понимания, что я делала из себя единственную жертву, так что я вновь ополаскиваю лицо и устало выдыхаю. Я слишком зациклилась на себе, абсолютно не обращая внимания на чужие чувства. Наплевав на переживания Чона, на его попытки всё исправить… Не только мне одной плохо, ведь так? Чонгук не писал бы мне и не пытался встретиться, если бы не чувствовал себя хоть долей лучше моего, не так ли?.. Я тону в эмоциональном котловане не одна, и понимание этого делает чуточку легче. Даёт немножечко сил и надежды. Ему, должно быть, также плохо и ничуть не меньше мучает совесть, возможно — ежедневно грызёт страх… Страх, что мы больше не сможем вернуться к «до». Испуг, что я отвернусь, никогда не прощу, не пойму и… Не приму. А ведь кто бы мог подумать, что однажды я буду бояться встречи с милым Гуки… Кому бы в голову пришло то, что брат будет вызывать во мне столько противоречивых чувств и доведёт до бессонницы одним единственным вопросом? Самой катастрофической просьбой. До невозможного превратно использованным — «нуна»…

***

Когда экран телефона загорелся впервые, я его даже не заметил. Когда это случилось во второй раз — не обратил внимания, смахивая на глупые сообщения одногруппников в групповом чате. В третий — об оповещениях на устройстве мне сообщила девушка, которая, с уж больно великим интересом, весь прошедший час засматривалась на меня из другого конца зала. Я и не заметил, когда она оказалась так близко, протягивая мой смартфон, будто бы это я не настойчиво его игнорировал всё это время, а просто нелепо "не замечал", всецело погружённый в тренировку. Идиотка. И вообще, кто дал ей право брать чужие вещи? Кто дал разрешение трогать мои вещи? Придётся продезинфицировать телефон после её грязных лап. — В-вот, у тебя тут... — блондинка замялась, протягивая мигающий от сообщений смартфон мне, а потом продолжила, — то есть, у вас... — я стал заметно раздражаться и решил забрать свою вещь, не дожидаясь последующих объяснений её отвратительного поведения. — Вам, кажется, ваша девушка звонила. Не то чтобы это было моё дело и вообще меня это не касается, но... В общем, я думаю, это важно... — Я знаю, — коротко и сердито, не поднимая взгляда на собеседницу. А она заслуживает большего? Блондинка ещё немного потопталась на месте, в ожидании хотя бы простого "спасибо", но поняв, что ничего не дождётся, разочарованно выдохнула и ушла обратно. Я понаблюдал за ней ещё немного, пока она неспешно собирала свои немногочисленные вещи, явно удручённая тем фактом, что я уже занят и не проявил к ней и малейшего интереса. Стоит отметить — формы у неё были что надо и, при другом раскладе вещей, может быть, разочек я бы и встретился с ней в каком-нибудь более укромном месте, нежели спортивный зал. Но сейчас меня больше волновали три новых сообщения от сестры и даже один пропущенный вызов. Ённи Чонгук... Прости пожалуйста, что заставила тебя переживать.

19:24

Всё в порядке?... Прости меня, Гуки. Мне нужно было некоторое время побыть наедине...

19:41

Не удивительно. Я ожидал чего-то такого от Джин. «Побыть наедине» — могло значить буквально что угодно и она прекрасно это знала. И захотела скрыть всё под напускным волнением за младшего брата. Я знаю Ён и она ни за что не расскажет истинную причину такого своего поведения, если только не захочет того сама. А я заставлю её захотеть. А ещё обязательно узнаю, когда она успела стать такой актёришкой и врунишкой. Дальше телефон показывает один пропущенный вызов, через пол часа после последнего сообщения. Ён не отличалась особым терпением, если в ней загоралась какая-либо идея — будь то внезапная поездка в другой город или подъём мёртвого с того света. Обычно, мне это нравилось, но сейчас — очень бесило. Вдруг, мне тоже нужно время? Что, если теперь я не хочу её видеть? Ложь. Очень хочу. Но также сильно хочу придушить за всё то, что она заставила меня испытать за последний месяц. Скрипя зубы, я смахнул назойливое уведомление и продолжил чтение уже нового сообщения. Ённи Гук, ответь, пожалуйста... Нам нужно поговорить.

20:14

О чём? О том, как она отдалилась ото всех и поместила своего брата в тотальный игнор? О том, что эгоистично бросила, стоило мне сделать что-то не так?! Я же знаю, что она этого хотела! Желала меня не меньше... А потом просто скинула все проблемы на младшего брата. Ведь, это у меня спрашивали: «куда подевалась Ён Джин?» Это я был ответственен за её резкое исчезновение и в мою сторону сыпались отцовские упрёки. Это мне пришлось успокаивать родителей, врать им и самому себе, что всё в порядке, когда понятия не имел, что могло пойти не так! Когда ничего не понимал сам..! Это отвратительное чувство... И мне очень не нравится, когда сестра вызывает во мне любой негатив, потому что держать его в себе оказывается излишне трудно. Я занят.

20:17

Краткость — сестра таланта, а я всегда был гением. Ённи Ты сейчас в зале? Я знаю, ты ходишь туда теперь каждый божий день. Узнала от тётушки Бо.

20:18

Я могу подъехать. Прошу, давай встретимся.

20:19

Я был абсолютно к этому не готов. Видеть сестру не сейчас не хотелось, даже если я безумно скучал и нуждался в её присутствии в своей жизни. Всё-таки, она сумела меня изрядно расстроить. К тому же, сейчас я был в не особо презентальном виде: весь потный, уставший, с растрёпанными и влажными волосами. Мокрый и без сил, а потому сильно нуждался в холодном душе и хорошем отдыхе. Я немного переборщил с тренировкой — сегодня было больше свободного времени, чем обычно; меня выбесил преподаватель, бессовестно указавший на то, что своими силами зачёт у него я не получу, так что пары для меня пошли нахер и я попросту прогулял. Впервые прогулял. И мне, на удивление, не совестно. Было необходимо куда-то сбросить напряжение и накопленную злость на него, родителей, одногруппников и... Да, на Джин тоже. Спортзал помог как нельзя кстати. А вот настырность сестры напротив — распаляла прежний бушующий во мне костёр гнева. Я не хочу. Не хочу тебя видеть.

20:25

Я не солгал. Может... только наполовину. Потому что не хотел, чтобы она видела меня. Не сегодня. Не сейчас. Ничего хорошего из этого не получится. Ённи Чонгук...

20:26

Пожалуйста... :'(

20:27

Впервые смайлики от сестры меня не умиляли, а бесили с тройной силой. Она хотела, чтобы я испытывал жалость? Думает, что мою злость так просто смягчить? Ох, глупая... Глупая Ён, ты чертовски пожалеешь, если ещё хотя бы раз отнесёшься ко мне, как к ребёнку! Я больше не «маленький Гуки» и более такого не потерплю. Пускай помучается хотя бы на одну десятую так же сильно, как страдаю из-за её бестолковости я. Для убедительности своего недовольства пришлось выждать некоторое время, прежде чем скупо ответить Джин. Иначе до неё бы не дошло. Пятница, 15:30, кафе «Сахарная лилия». Если опоздаешь — не мои проблемы.

20:42

На улице уже стемнело и спортзал вскоре должен был закрываться. Телефон я больше не проверял, хоть и знал, что Ён точно дважды всё прочла и ещё что-то да ответила, а ещё наверняка ждала того же от меня. Но не слишком ли много она на себя взяла? Все привыкли считать, что старший обязательно должен быть умнее, что его нужно слушаться, ведь он мудрее и знает лучше тебя — не смышлёного, зелёного и вспыльчивого. Все привыкли быть дураками, потому что так было легче. Каждый вешал себе медали за верно принятые решения, но точно так же никто ни нёс ответственности за их ложность. Тогда вспоминались младшие — тогда виноваты были они. Стыд и совесть заставляли вешать вину на других, потому что те самые — зелёные, не смышлёные и вспыльчивые — оказывались правы. И в отношении Ён Джин — всегда прав был именно я. Стрелка часов перешагнула отметку девяти, и я заметил, что был единственным, кто всё ещё оставался в зале, так что, сделав последний марш-бросок по тренажерам и сменив провонявшуюся спортивную одежду в раздевалке, я поспешил домой — не хотелось выслушивать тошнотных упрёков матери, потому что тогда я точно взорвусь и обязательно сломаю что-нибудь. Или... кого-нибудь.