Часть 1
1 ноября 2021 г., 00:00
На первую ночь ерундук протанцевал по двору даоса справа налево, а на вторую — слева направо. Даос ничего не понял, но на всякий случай обрел просветление. Свитки ерундзы
«Перед прочтением — сжечь». — Лань Чжань! — озадаченно позвал Вэй Усянь, стоя перед полкой. — Ваша библиотека не перестает меня поражать. Это как — перед прочтением?! Лань Ванцзи встал из-за стола, подошел и воззрился на грозную надпись на бумажном ярлыке, запиравшем толстую тетрадь в переплете из бамбуковых пластин. — Я вижу такое впервые, — признался он, помолчав. В потайном зале библиотеки они проводили не первый вечер. В поисках «Собрания Смятения» тогда, несколько лет назад, Вэй Усянь обнаружил некоторое количество крайне интересных нотных сборников и теперь осваивал их в те месяцы, что они с Лань Ванцзи проводили в Гусу между путешествиями. Пускать его в потайной зал одного отказался даже Лань Сичэнь. Лань Цижэнь так и вовсе бушевал, требуя исключить посещение этого места кем угодно, не принадлежащим к старшей семье Лань. Его можно было понять: после того, что учинил Цзинь Гуанъяо, могло бы захотеться и вовсе опечатать это подземелье и открывать только в присутствии самое меньшее троих старейшин. Однако в потайном зале хранились самые разные книги, в том числе такие, которые могли раз в сто лет потребоваться срочно, поэтому совсем жестко перекрывать туда доступ было бы неверно. Лань Ванцзи, однако, упрямо настаивал, что супруг его должен считаться частью старшей ветви семьи, и в конце концов добился для Вэй Усяня дозволения посещать подземелье — но только в присутствии самого Лань Ванцзи, или Лань Сичэня, или Лань Цижэня. Первый вариант, разумеется, устраивал Вэй Усяня более всего, поскольку за ним не надзирали, а помогали найти и переписать нужное. Вот и теперь Лань Ванцзи копировал выцветшие строки нот, а Вэй Усянь бродил по залу… и в дальнем углу наткнулся на загадочное распоряжение. — Может, кто-то ошибся и написал «перед» вместо «после»? — предположил он, но Лань Ванцзи только покачал головой. В самом деле, писцы Облачных Глубин обыкновенно не делали столь глупых ошибок, а предки были мудры в достаточной мере, чтобы иероглиф «перед» сделать отличающимся от «после» так же явно, как песок отличается от глины. Вэй Усянь потянулся за тетрадью, Лань Ванцзи придержал его руку. — Это… может быть что-то очень опасное. — Но, Лань Чжань, если б оно было опасно самим своим существованием, его бы не хранили, так ведь? И тут не сказано, что его нельзя читать. О! Слушай, а может, если эту книгу сжечь, она превратится во что-то другое?! Давай попробуем? — А если нет? — почти испуганно возразил Лань Ванцзи. — И нельзя ничего жечь в библиотеке. — А мы наружу выне… а, нет. Нельзя выносить отсюда. Но тогда почему так написано?! — Чтобы не читали. Совсем. — Не может быть, Лань Чжань. Книги — они для того, чтобы их читали. Или сразу уничтожали, если там что-то не то. И вообще, если здесь запрет, наверное, книга запечатана и не откроется просто так. Неужели тебе не интересно?! С ответом Лань Ванцзи промедлил: солгать, что ему ничуть не интересно, он не мог, а сознаться, что интересно и очень даже, означало сподвигнуть Вэй Усяня на что-нибудь рискованное. Некогда его спасала «Ерунда!», но теперь он не произносил этого в адрес супруга. Вэй Усянь воодушевленно взмахнул тетрадью, и бумажный ярлык, соскользнув с бамбука, медленно спланировал на пол. — Вот!!! — возликовал Вэй Усянь. — Теперь-то можно читать! Логика этого решения от Лань Ванцзи ускользала, но он уже привык, что не успевает за прихотливыми извивами усяневой мысли. Кроме того, в самом деле, будь книга опасна, она была бы запечатана чем-то посерьезнее абсурдного ярлыка. Верхнюю бамбуковую плашку они сняли вдвоем, и в глаза прыгнуло начертанное ранним лишу заглавие:СВИТКИ ЕРУНДЗЫ
— Почему свитки, — удивился Вэй Усянь, — ведь это книга. Ерунда какая-то… — и открыл первую страницу. Впоследствии Лань Ванцзи часто думал, что если бы он насторожился в тот момент, как Вэй Усянь произнес слово, частенько характеризовавшее его самого, но никогда от него не проистекавшее, всей дальнейшей истории удалось бы избежать. С другой стороны, на ту пору сам Ванцзи уже полностью утратил заботливо взращенную в нем некогда дядей привычку избегать историй, поэтому не все ли равно… — «Мудрый Лю говорил: «Все беды мира от того, что даже ерундук чахнет, не найдя себе применения!» — прочел Вэй Усянь вслух. — Лань Чжань, что такое ерундук? Это цветок такой? — Не знаю… — Ладно… «Мудрый, живя у реки, познает повадки рыб. Живя в горах, познает речь птиц. Тао из Ю жил у норы ерундука и познал медицину, военную науку, строительство, торговлю и управление государством». У норы, слышишь, Лань Чжань? Ерундук не цветок. Он по меньшей мере живет в норе. — Ерунда какая-то, — повторил Лань Ванцзи, чувствуя себя очень странно. Ему случалось читать книги, не поддающиеся мгновенному осмыслению, но здесь было нечто другое: с виду обычное логическое построение с уподоблением, но не имеющее никакого смысла. — Строительство, торговлю и управление государством? — Так написано, — подтвердил Вэй Усянь и переложил разом несколько страниц. — А вот… «Когда ерундук из Цзу слышал вещи, которые не мог осознать, он закрывал глаза и начинал говорить. Обычно, когда он снова их открывал, вокруг уже никого не было». Слушай, а какая отличная идея. Лань Чжань? Лань Ванцзи протянул руку за книгой. И хотя делать так было совершенно неподобающе, открыл странное писание наугад. — «Ерундук из Ланье, — прочитал он, — был обладателем огромной учености. Но поскольку она не влезала в нору, ерундук хранил эту ученость высоко в горах и редко кому-либо показывал»… Вэй Усянь упал на спину и задрыгал ногами от хохота. — Лань Чжань, Лань Чжань! Не знаю, как выглядят ерундуки, но тот, который хранил ученость в горах, наверняка походил на почтенного ланьского старейшину!.. — Вэй Ин. — Ну правда же! Ахахаха! И редко… кому-либо… показывал… Дай, дай мне, я еще что-нибудь прочту! И, давясь слезами восторга, зачитал: — «Истинный ерундук может не только исполнить неисполнимое, но и послужить предостерегающим примером». О-о! Это что-то мне напоминает… — Вэй Ина. Сорвалось это у Лань Ванцзи с губ как-то само собой. Вэй Усянь перестал смеяться и уставился на книгу подозрительно. — А ты прав, Лань Чжань. Это… прямо-таки про меня. И вот то, про говорить, когда не понимаешь… И еще вот: «Ерундуки умеют беседовать с духами. В доме, где есть ерундук, нежить никогда не заведется». — «Один ерундук все время выменивал печеньки с Темной стороны Силы на всякую ерунду», — иероглифы перед глазами Лань Ванцзи почему-то начали напоминать странных зверьков: черных, лохматых, с длинными хвостами и вытянутыми мордочками. — Печеньки, Вэй Ин? — Не помню я печенек на Луаньцзан, — буркнул Вэй Усянь, захлопнул книгу и воззрился на нее, как на воришку, которого не удалось схватить за руку. — Все-таки, Лань Чжань, что такое ерундук? — Не знаю. Нужно спросить у дяди. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Нет, — чистосердечно ответил Лань Ванцзи. И, как показало утро, оказался совершенно прав. Заслышав про ерундуков, Лань Цижэнь сначала побледнел, потом пошел бурыми пятнами и, немилосердно дергая себя за бороду, возопил: — Не говорил ли этот старик, что Вэй Усяня нельзя подпускать к потайному залу и на три ли! Как, скажите на милость, пришло вам в голову открыть эту проклятую книгу?! Ванцзи, ты!.. Там был запрет!!! — Он упал. Выражение лица Вэй Усяня было настолько невинным и простодушным, что даже Лань Ванцзи чуть было не обманулся. Лань Цижэнь задохнулся от возмущения и некоторое время бурно жестикулировал, что хоть и запрещалось правилами Облачных Глубин само по себе, но могло быть сочтено допустимым, если заменяло человеку изустную речь. Вэй Ин жадно всматривался; Лань Ванцзи предпочел сделать вид, что не понимает. Браниться молча дядя умел даже более выразительно, нежели вслух. Иссякнув, Лань Цижэнь опустился на подушки и некоторое время взирал на пришедших к нему растерянно и скорбно. — Ерундука невозможно ни определить, ни описать, — произнес он наконец тоном, каким обыкновенно наставлял младших учеников, склонных к шалостям, но еще по возрасту не способных на злонамеренность. — Сумма косвенных упоминаний не дает четкого представления о нем. Личный опыт взаимодействия можно получить, но нельзя передать другому. Этот старик полагает, что ерундуки суть персонификация малого хаоса, но эти слова пусты вне соприкосновения с их реальностью. А еще у ерундука абсолютно достоверно есть хвост. Лань Ванцзи едва не сел напротив дяди: у него резко ослабели колени. Он очень любил Вэй Усяня. Он готов был мириться с любыми особенностями характера, вывертами мышления и заусенцами поведения обожаемого супруга. Кроме того, годы странствий по миру приучили его к мысли, что мироздание отнюдь не стройно и гармонично по сути своей, как ему представлялось в детстве и юности, а напоминает скорее очень большое поместье, где каждое поколение жителей пристраивает, надстраивает и перестраивает павильоны по своей прихоти, и в итоге прямых коридоров почти что не бывает, лестницы ведут в самых диковинных направлениях, а крыши через одну подперты жердями, а где нет жердей, там на полу тазы, чтобы собирать воду во время дождя. С этим Лань Ванцзи кое-как стерпелся, сознавая, что не ему, да и ни единому из живущих, менять что-либо в тысячелетиями складывавшемся порядке. Но детские представления никуда не делись, и когда после очередного путешествия Лань Ванцзи возвращался в Облачные Глубины, он испытывал величайшее облегчение, ощущая, что есть на земле место, где мир строен и гармоничен, люди живут в соответствии с правилами и даже все еще согласны его, грубо поправшего большую часть этой гармонии, принимать как своего. А опорой этого безмятежного мира был, конечно же, дядя. И вот теперь дядя ломал об колено логику высказывания, самое святое, чему он учил поколения молодежи… — Даже самое малое соприкосновение с ерундуком необратимо изменяет человека, — тихо сказал дядя, и Ванцзи понял вдруг, что про личный опыт тот говорил не просто так. — Дядя, вы… — Помолчи, — скучным голосом оборвал его Лань Цижэнь, — ты уже сделал шаг, в очередной раз презрев запреты. Обратного пути не существует. Если бы кое-кто не был одержим жаждой познания превыше чувства меры и самосохранения, можно было бы здесь остановиться и постараться обрести душевное спокойствие. Однако… — тут он горестно махнул рукой и встал, позабыв от расстройства притвориться, что у него болят колени и спина, как приличествовало бы его образу наставника в почтенных годах. — Досточтимый дядюшка, а как так вышло, что книгу не уничтожили, раз она так опасна? — не утерпел Вэй Усянь. Лань Цижэнь посмотрел на него, как воробей на муху: искоса и весьма пронзительно. — А ты попробуй. — Не-е. Она веселая. Но то для меня, а разве мудрейшие Лани… — Шутовство не подобает тому, кто относит себя к старшей ветви Ланей из Гусу! Впрочем, увы нам всем, это происходит с любым. Вначале книга кажется веселой, или возмутительной и взывающей к дискуссии — но чтобы дискутировать, следует прочесть ее до конца и внимательно… после же прочтения что-либо с ней сделать решительно невозможно. А уничтожить книгу, не осведомившись о ее содержании, не решится никто в Облачных Глубинах. Обреченные интонации в голосе дяди пугали Лань Ванцзи, как не пугало ни одно встреченное чудовище. А Вэй Усянь уже задавал следующий вопрос: — Но почему же тогда книга не запечатана, не замурована в стену, а запрет изложен так… призывно? Лань Ванцзи мгновенно вспомнил все вариации призывного «нет!», с которым Вэй Усянь падает на постель, на траву, на берег реки, в кусты и куда угодно еще, и наклонил голову, пытаясь скрыть за волосами пылающие уши. — Это же очевидно, стоит дать себе труд подумать немного! Запрет написан человеком, прочитавшим книгу целиком! И Лань Цижэнь удалился, причем Лань Ванцзи мог бы безошибочно сказать, что — в сторону холодного источника, если б его кто-то спросил. Вэй Усянь почесал в затылке, глядя вслед. — Знаешь что, Лань Чжань… — начал он и оборвал фразу, обратив взгляд то ли сквозь стену, то ли внутрь себя. Впрочем, Лань Ванцзи и так уже знал, что тот хочет сказать. — Но где их искать? — осторожно возразил он. Вэй Усянь собрался почесать в затылке еще раз, но придержал руку. — «Никто и никогда не видел ерундука стоящим на распутье. Однако ерундуки, обустраивающие перекрестки, встречаются сплошь и рядом», — процитировал он. — Может, так и искать? На перекрестках. То есть на дорогах. — Мы много странствовали и до сих пор не видели ни одного. — А много ли мы странствовали по дорогам, Лань Чжань? На это Лань Ванцзи возразить не сумел. Дороги — настоящие дороги с обустроенными перекрестками — и вправду были редкостью и роскошью в их скитаниях. Куда чаще попадались тропы, хорошо если человеческие, а по большей части звериные… или же пути поднебесных птиц. — Когда выходим? — улыбнулся Вэй Усянь задорно, и Лань Ванцзи с трудом подавил острое желание поцеловать его прямо тут. — Три дня, — ответил он, отворачиваясь, чтобы унять соблазн. — Нужно сходить с младшими на охоту. Книгу они забрали с собой. Точнее, Вэй Усянь ее забрал, а Лань Ванцзи старательно сделал вид, что не заметил, как опасное сокровище исчезает в рукаве-цянькунь. Разумеется, выносить книги из Облачных Глубин было запрещено, а уж из потайного хранилища и подавно, но… Порой Лань Ванцзи ужасался самому себе. Он закрывал глаза и даже способствовал таким поступкам Вэй Усяня, за которые самому себе, пожалуй, выписал бы палок, а то и кнута. А уж если бы узнал дядя… Хотя иной раз Ванцзи казалось, что дядя видит и знает куда больше, чем показывает, но по какой-то неведомой причине смотрит сквозь пальцы на нарушения, изобильно допускаемые Вэй Усянем — и самим Ванцзи заодно. Нарушать с детства затверженные, пустившие корни глубоко в сердце правила было и страшно, и сладко. И если дядя этому попустительствовал… Нет, Лань Ванцзи не хотел об этом задумываться. А если случайно задумывался, с некоторых пор ему начал при этом мерещиться лохматый черный хвост, выглядывающий из-за углов. Поскольку куда точно идти, они не знали, — шли куда глаза глядят, и всей разницы с обычными путешествиями было — что теперь они шли по дорогам. Пешком, лишь иногда позволяя себе подняться на меч, чтобы миновать особенно грязные, разбитые, запруженные телегами или глухие участки, где уж точно не могло быть никаких перекрестков. И то Вэй Усянь настаивал лететь над самой дорогой, пусть бы она и петляла, как беглый преступник, удирающий от погони. Вэй Усянь считал, что так правильнее, а Лань Ванцзи с ним не спорил. Во-первых, потому что он искренне считал, что Вэй Усянь лучше понимает повадки ерундуков. Во-вторых — потому что вообще не спорил с ним по несерьезным вопросам. Он и по серьезным не спорил бы, если б не ощущал то и дело, что Вэй Усянь переоценивает свои возможности. Все-таки в прежней жизни тот был куда сильнее — и как заклинатель, и физически, а теперь… нет, Чэньцин за поясом делала Вэй Усяня грозным противником для чего или кого угодно, и знания не делись никуда, но вот выносливость или даже просто способность махом взлететь с опасного места — это пока еще не восстановилось, а Вэй Усянь порой будто бы забывал, что чего-то лишен, и рисковал. Так рисковал, что у Ванцзи сердце обрушивалось в пятки. Ничего он так не боялся, как потерять Вэй Усяня снова. Ужас этот не сравним был ни с чем. Порой в попытках хоть как-то держать себя в узде Ванцзи вспоминал другие страшные моменты своей жизни: смерть мамы, пожар Облачных Глубин, пещеру Черепахи… Вспоминал и понимал — а от этого становилось только хуже, — что все это меркнет перед воспоминанием о том, как дядя пришел и сказал, что Вэй Усянь мертв. Было стыдно и жутко, но очевидно: на жизнь и благополучие Вэй Усяня Лань Ванцзи променяет все. Вообще все, что в его власти. Собственную жизнь — не задумываясь. Золотое ядро или зрение — лишь бы был толк. Чью-то чужую жизнь… вот здесь становилось больно, особенно если, пришпоривая разум, Ванцзи пытался представить, что выбирает между Вэй Усянем и братом… дядей… Сычжуем… Нет, он не мог бы решительно ответить на вопрос, кого предпочтет — но боялся, что ответ слишком очевиден. Он не был хорошим человеком. И добродетельным мужем не был. Бедный дядя, если б он знал… А может, дядя и знал — и смирился с Вэй Усянем в Облачных Глубинах, смирился с их браком, чтобы сберечь хоть видимость гармонии и того, что Ханьгуан-цзюнь носит свой титул по праву. Так размышлял Лань Ванцзи — и не позволял себе упрекнуть Вэй Усяня хоть словом, если тот исчезал на два-три дня и возвращался пьяным, или окровавленным, или и то, и другое разом. Вернулся живым — и хвала Небесам, больше Ванцзи ничего не смел желать. А сейчас, когда Вэй Усянь отлучался разве что сходить до ветру, а все остальное время, днем и ночью, был рядом и даже не пытался очертя голову ринуться в объятия какой-нибудь интересной опасности, Ванцзи был сам не свой от счастья. Вечерами — в гостинице, если ночевка приходилась на городок или село, и у костра, если остановиться довелось в лесу или на лугу, — на свет извлекались «Свитки ерундзы», и оба они читали, открывая книгу где придется: — «Безупречен и решителен тот ерундук, что обладает умением уходить от суеты, которую сам и создал». — «Когда решимость мудрого не колеблют сомнения, он непременно встречает ерундука!» — «Если собрать все свитки, в коих разъясняются деяния небес, в одну кучу, то в середине этой горы мудрости окажется нора ерундука». — «Одного ерундука жизнь так ничему и не учит. Слава Владыке Пэнлая!» — «Ерундук отличается от других, но не отличается от других ерундуков». — Мне все больше кажется, что это гениальная книга, Лань Чжань. Тут можно найти изречение на любой случай в жизни. Как у Конфуция, только по-настоящему. — По-настоящему? — Не как должно быть, а как взаправду. Вот посмотри! «Истинный ерундук может лениться пятью способами одновременно: морально, физически, вдохновенно, бездумно и с угрызениями совести». — Вэй Ин считает, что так и происходит в жизни? — Истинно так! А разве у Лань Чжаня не так? Ай, я забыл! Лань Чжань никогда не ленится. М-м, а почему это мой Лань Чжань освещает ушами полянку? Неужели даже с Ханьгуан-цзюнем случается такая нелепица, как леность? Да не может такого быть, я не верю. — Вэй Ин… — У истинного нефрита нет изъяна и малейшей ерундуковости, вот. Могу доказать! Лань Чжаню никогда не бывает лень целоваться — вот так — и обнимать меня — вот так… и делать еще много всяких вещей… вдохновенно… и без всякий угрызений… ай, Лань Чжань, без угрызений, говорю же! Да, так-то лучше, вот так… вот так… И если дело бывало в гостинице, то приходилось зажимать Вэй Усяню рот, потому что вести себя тихо в постели он даже и не собирался. А если в лесу — то его крики будили птиц на ветвях, но стыдиться за это Лань Ванцзи не собирался тоже. Лишь когда роса перед рассветом начала становиться не росой, но инеем, Ванцзи осознал, что странствие их длится уже более полугода, и места, в которые они забрели, значатся мало на каких картах. Селения стали редки, и можно было идти и два, и три дня, не встретив не только жилья, но и ни единого перекрестка. Впереди и по сторонам виднелись горы в снеговых шапках. — Не стоит ли повернуть обратно? — спросил он, но Вэй Усянь ответил — уже не открывая книги, наизусть: — «Если в идее нет силы, встреча с ерундуком невозможна. Если в идее нет сути, встреча с ерундуком бессмысленна, но неизбежна». Мне кажется, Лань Чжань, мы уже вплотную приблизились к неизбежности! …и бессмысленности, подумал тогда Лань Ванцзи, но ничего не сказал. Они продолжали двигаться приблизительно вперед, следуя дороге и не зная, куда она ведет, и как-то раз, когда в воздухе уже то и дело кружились снежинки, а по ночам Вэй Усянь старался завернуться в Лань Ванцзи, как в одеяло (не то чтобы Ванцзи возражал, но становиться плоским он не умел), — наткнулись на остатки давно уже разоренного обоза. Откуда и куда шел обоз, было неясно, но вез он, судя по клочьям распотрошенных тюков, то ли писчие принадлежности, то ли книги. — «Стая горных ерундуков чует каплю туши за два ли и способна растащить на цитаты три повозки отборнейших текстов», — продекламировал Вэй Усянь. Лань Ванцзи тоже помнил это изречение и находил его абсурдным, но изящным. Однако на этой дороге, шедшей из бедных окраин в никуда, телегам с книгами было решительно нечего делать. Если только… — Там впереди должен быть крупный монастырь. — Нет чтобы ерундучье гнездо, — вздохнул Вэй Усянь. — Ладно, монастырь так монастырь… Может, это тот самый монастырь в предгорьях Ы, где когда-то настоятелем был ерундук? Следующим утром, проснувшись на восходе, Лань Ванцзи открыл глаза и увидел прямо перед собой лохматый черный хвост. Миг спустя он осознал, что это просто волосы Вэй Усяня, скорчившегося под боком… но впечатление было очень уж сильным. — Ну нет, Лань Чжань, — хохотал Вэй Усянь, когда, поразмыслив, Лань Ванцзи все же поделился с ним причиной своего испуга, — какой же из меня ерундук! Когда-то все, что я говорил или делал, казалось тебе ерундой, но ведь это было так давно! — Давно, — согласился Ванцзи, которому и вспоминать об этом бывало неловко. И тут же подумал: а если только новое тело Вэй Усяня человеческое?.. — Лань Чжань, с тобой все в порядке? — обеспокоился Вэй Усянь после очередного откровения и даже, привстав на цыпочки, коснулся губами лба Лань Ванцзи, на удивление не зацепив ленты. Обычно он не упускал возможности нашалить таким образом, и само то, что не стал этого делать, говорило: Вэй Усянь смертельно серьезен. — Может, ну их уже к гуям, ерундуков этих, полетим назад? — Нет, — ответил Лань Ванцзи твердо. В груди у него разливалась волна горячей нежности от этой заботы: Вэй Усянь готов был отказаться от вожделенной цели, лишь бы не навредить ему! — Все в порядке. Мы их найдем. Вэй Усянь глянул остро и внимательно — и расплылся в привычной улыбке: — Раз ты так говоришь, то точно найдем! Но с этого мига что-то стало проступать в нем — знакомое, но непривычное: легкая настороженность под игривым весельем, мимолетные паузы, будто собственная болтовня мешала Вэй Усяню слушать мир вокруг… Ванцзи не вдруг припомнил, где он прежде видел эту манеру, а припомнив, даже вздрогнул: таким был Вэй Усянь еще до того, как стал Старейшиной Илина. В войну. Вокруг на десятки ли было пусто, если не считать зверье в поредевших лесах предгорий. Никакой темной энергии, никаких людей — ни живых, ни мертвых, ни немертвых. Что же так встревожило Вэй Усяня? Ванцзи спросил, но получил в ответ россыпь шуток и ничего внятного. Это тоже было очень памятно из тех же времен, и это пугало. В первый год после возвращения Вэй Усяня Лань Ванцзи мучили ночные кошмары. Ему мерещилось, что он просыпается и понимает — нет никакого Усяня, вся эта история с воскрешением пригрезилась ему. Или — что не было кровавых мертвецов, и орда восставших, поднятых Печатью, погребает их под собой, и последний крик Вэй Усяня звенит в ушах. Или — что, выбравшись из храма Гуаньинь, Усянь говорит: «Прощай, Лань Чжань, у меня еще много дел» и уходит куда-то вместе с Вэнь Цюнлинем… Ванцзи просыпался в холодном поту, с сердцем, колотящимся у горла, и долго успокаивал дыхание, обнимая живого и настоящего Вэй Усяня, беспробудно спавшего у него на груди. Постепенно кошмары прошли. И теперь вернулись снова. Только сейчас Вэй Усянь не исчезал и не погибал — он превращался в ерундука и убегал с издевательским хохотом, задрав хвост, или играл на флейте что-то столь невообразимое, что деревья выдирали из земли корни и уходили подальше, а у самого Ванцзи начиналось кровотечение из цицяо, или же с беспечным видом нес околесицу и непременно желал, чтобы Ванцзи выполнял выраженные этой околесицей желания, и очень сердился, когда Ванцзи не понимал, что от него требуется… — Лань Чжань, Лань Чжань! Проснись скорее! Вэй Усянь будил его поцелуями, запускал под одежду озябшие руки, жался теснее, ласкался, прося любви или просто тепла: Лань Ванцзи в эти холода мог спать хоть бы и нагишом, но Вэй Усянь мерз даже в пяти слоях одежд подле костра. Уже не так отчаянно, как в первые месяцы, когда Ванцзи старался в путешествии не отходить слишком далеко от Облачных Глубин: боялся не успеть вверить Усяня заботе лекарей, если тот простудится и заболеет всерьез. Прошли годы, совершенствование нового тела улучшилось, и зимние ночи не доставляли больше беспокойства — но то дома, в теплых краях. А здесь дыхание ледников обдавало лицо и руки, пробиралось в рукава и покусывало пальцы ног через сапоги. Если бы знать точно, куда именно они направляются, можно было бы долететь за несколько дней, но они не знали — и не знали даже, верно ли выбрано направление. Но отступить не хотели оба и упрямо шли дальше, борясь с холодом и страшными снами. Монастырь — его руины — показался на пятый день. Когда-то он был и вправду крупным и богатым. Время, ветер и вода не проявили милосердия, но даже теперь, спустя десятилетия после того, как люди оставили это место, прежняя мощь виднелась в толщине стен и фундаментов, в остовах многочисленных построек, в до сих пор яркой росписи на стенах там, куда не достали бураны и ливни. Однако никаких следов недавних посещений кем бы то ни было развалины не несли. — Интересно, что здесь случилось и почему место брошено, — Вэй Усянь протянул руки к огню, разведенному в закутке с тремя целыми стенами и даже почти целой крышей. — Отсюда не бежали в панике. Ушли, тщательно собравшись. Возможно, стало накладно кормить здешних насельников. Далеко от жилья. — А раньше ближе было? Хотя, может, и было… Наводнение там, засуха, холодная зима, и сразу несколько деревень кончились… — Или чудовища. — Или ерундуки. — Вэй Ин… — Ну а что? «Когда ерундук из Гуанлина оставил присутствие, чтобы посвятить себя преподаванию в Столичной Академии, коллеги плакали навзрыд. А уж как убивались в Академии!» Вот и представь, спустилась тут с гор стая горных ерундуков в высоких гуанях… сутры читать… вот такими голосами — слышишь, как ветер поет? — Вэй Ин. Это не ветер. Произнося это, Лань Ванцзи почувствовал себя очень странно. Он как будто и не должен был говорить этих слов: самому Вэй Усяню уже через несколько мгновений стало бы ясно, что они слышат звук струн; но что-то тянуло за язык, похожее на привычку приветствовать старшего родича поклоном, при том что он просил этого не делать. Словно существовало правило, утверждающее, что некоему событию подобает вполне определенный комментарий. Как когда сказку рассказываешь про героев и красавиц, и обязательно, непременно в том месте, где сюжет совершает резкий поворот, требуется начать фразу с «и тут». Когда А-Юань был мал, а Ванцзи только и мог, что лежать на животе, он рассказывал ребенку сказки… — Лань Чжань, а Лань Чжань. Подыграй этому не-ветру на гуцине. Вэй Усянь в мгновение ока от веселой беспечности перешел к веселому же охотничьему азарту. Привстал, глядя во внешнюю тьму горящими глазами, были бы уши звериные — насторожил бы и еще хвостом бил бы по земле, будь у него хвост. Не надо, не надо хвоста! — одернул себя Лань Ванцзи и, зная, что никаких объяснений сейчас не получит, достал гуцинь. Собственно, он понял, к чему была просьба Вэй Усяня, почти сразу — когда звук гуциня мягко отразился от стен, сплелся с диковинным пением, доносящимся извне, и тут же будто бы выпал из узора. Лань Ванцзи был одним из лучших музыкальных заклинателей, и не только в своем поколении, но вот музыкантом он не был, и подхватить сходу незнакомую, нечеловеческую к тому же мелодию у него не выходило. Тем более, что и снаружи явно заслышали его игру и пришли то ли в недоумение, а то ли в негодование, сменив несколько раз подряд и темп, и настроение песни. Вэй Усянь не дал знака прекратить, он, затаив дыхание, всматривался во мрак; Ванцзи попытался еще раз. И услыхал за спиной вполне ожидаемое: — Это мелодия горных ерундуков. Лапы ваши, господин, для нее не годятся — очень уж длинны и узки! И верно в сказку попал, — подумал Лань Ванцзи, оборачиваясь, и едва удержался от прыжка поглубже в их закуток, прямо из позы сидя с гуцинем. Ерундук мало того что был подобен самой ночи, втекшей в их убежище по зову струн, — он был еще и огромен. В следующий-то миг Ванцзи уже припомнил, что ерундуки из «Свитков» не раз и не два заменяли в присутствиях разных чиновников и, стало быть, если не все, то многие были размером примерно с человека, но этот косматый гость с длинной мордой и очень длинным хвостом тянул на изрядного медведя. — Раз вы, почтенный, отвечаете на то, о чем вас не спрашивали, то вы, наверное, горный ерундук? — живо поинтересовался Вэй Усянь, едва не ерзая на месте от нетерпения, покуда Лань Ванцзи очень медленно и очень аккуратно отодвигался в сторону, чтобы убрать гуцинь и на всякий случай подложить под руку меч. В книге ни слова не было сказано о том, чтобы хоть раз ерундук напал на человека, и никакой темной энергии от гостя не исходило, но если б Ванцзи его увидел, не читав прежде «Свитков», — однозначно принял бы за чудовище. Ерундук меж тем посопел несколько озадаченно. — А, я знаю. На то, о чем спрашивают, отвечать ведь, получается, не следует! Или нет? Не отвечают на вопросы равнинные ерундуки. А различить горного и равнинного не может даже сам Яньло-ван. Ерунда получается! — Ерунда, — довольным тоном подтвердил гость. Лань Ванцзи вздумал было попытаться описать его голос хоть мысленно и тут же почувствовал легкое головокружение: сущность вроде как была ему явлена чувственно, но слов для ее описания не находилось, потому что ни одно из известных ему не передавало истину в хоть каком-то приближении. Если бы три слепца, описывавшие слона, стали бы одним человеком, наверное, они чувствовали бы себя схожим образом. Меж тем ерундук покосился на Ванцзи, на Усяня, снова на Ванцзи, а затем издал звук, которой мог бы быть разом свистом, криком и звоном струн. Звук не был особенно громок, но уши от него заложило порядком, и пока Лань Ванцзи пытался сглотнуть так, чтобы отпустило, и при этом не дать понять ерундуку, что что-то не так, тьма за пределом света от костра зашевелилась, заблестела бусинками глаз, и в закуток полезли другие ерундуки. Много сразу. Большие и совсем маленькие, гладкошерстные, встрепанные и с шерстью, заплетенной в косички, некоторые в шапках, кое-кто — с чайными чашками или кистями для письма в лапах. Вся эта бессчетная толпа ввалилась в полуразрушенный павильон и каким-то образом расселась у огня — частично друг у друга на головах, кое-кто прямо на стенах, а некоторые… нет, Ванцзи был уверен в своем зрении (хотя в здравости рассудка уже начинал помалу сомневаться) — в воздухе. И уставилась на людей очень внимательно. «Если долго вглядываться в ерундука, то ерундук позовет всю свою родню, чтобы как следует на тебя полюбоваться», — говорилось в книге. Возможно, следовало вглядываться менее… выраженно? Или вообще смотреть мимо, как должно поступать при встрече с некоторыми тварями, которые не видят тебя, пока ты на них не глядишь? Ерундуки тихо пере… говаривались. Речи их немного напоминали свист и тявканье большого семейства выдр, и Лань Ванцзи только было ощутил облегчение от того, что все же сумел подобрать хоть малейшее сравнение ерундука с тем, что было ему знакомо и понятно, как в голосах загадочных существ зазвенели струны, загудели колокола и зашаркали подошвы, причем ничто из этого не было в точности тем, с чем Ванцзи сравнивал, и вдобавок все это было членораздельной речью, а не бессмысленными шумами. Стоило вслушаться, и становилось ясно, что ерундуки обсуждают одежду, прически и манеры пришельцев, спорят о том, нужно ли предложить им чаю, или у них самих есть чай и они должны предложить его гостям, и кто тут, собственно, гости, и гости ли кто-то вообще, а если да, то не незваные ли, и как надлежит поступать с незваными гостями, и что говорили по этому поводу старейшина из О, госпожа из У и даже Чжуан-цзы и Владыка Пэнлая. Постепенно ерундуки углублялись в настолько подробные и пространные рассуждения, каких Ванцзи не слыхивал даже от старейшин собственного клана — а те частенько любили обсудить введение новых правил с привлечением мудрости былых времен. Слушать было интересно, и то и дело тянуло поправить какие-нибудь логические ошибки или неверно истолкованное выражение. Лань Ванцзи молчал потому лишь, что в беседу его не приглашали, а ерундуки не приходились ему младшими — то есть скорее всего не приходились, — и потому высказывать свое мнение было бы невежливо. Однако ошибки копились, ерундуки распалялись, и уже там и сям можно было увидеть лапы, тянущиеся к чужим хвостам, — весьма похоже на то, как в менее почтенных, нежели Гусу Лань, кланах старейшины иной раз доспорятся до того, что начинают таскать друг друга за бороды. Ванцзи видел такое однажды и ушел потрясенным, причем всего более тем, что даже в этой дискуссии, больше похожей на драку, старцы обращались друг к другу на «вы» и «почтенный собрат». Разговор ерундуков меж тем ушел уже в такие дебри, что проследить, в чем же смысл спора, становилось все труднее и труднее. Лань Ванцзи напряженно вслушивался, запоминал и сопоставлял — дома ему приходилось так делать для дяди, если тот не мог присутствовать на собрании клана, а такое случалось частенько. Дядя не успевал тратить время на степенные рассуждения старшей родни и просил изложить ему кратко, в чем суть и требуется ли его вмешательство по вопросу. К родне Ванцзи привык, с ерундуками было сложнее, но даже теперь он прилежно укладывал в голове, как связано направление расчесывания шерсти на задних лапах с радостью от встречи с другом, прибывшим из далекой стороны… Огонь костерка взметнулся вдруг едва не в потолок. Вэй Усянь поднялся, и кисточка на Чэньцин, остававшейся у него за поясом, закачалась, привлекая все ерундучьи взгляды. — С точки зрения банальной эрудиции, — изрек Вэй Усянь, улыбаясь широко и даже с какой-то загадочной безуминкой, — мы с вами, достопочтенные ерундуки, не можем игнорировать тенденции парадоксальных иллюзий, так как каждый индивидуум в силу своей концепции должен, метавизируя абстракцию, не пренебрегать и критериями утопического субъективизма! Наступила тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Лань Ванцзи задержал дыхание, силясь уразуметь хоть крошку смысла в том, что сейчас услышал. Ерундуки, казалось, тоже перестали дышать — если вообще дышали. А затем они, низко кланяясь Вэй Усяню, стали по одному удаляться из закутка. Тихо-тихо ступая мохнатыми черными лапами, прижимая к груди чайные чашки и кисти, обвернув вокруг бедер хвосты, они уходили в молчании, и даже ветер снаружи притих, словно не желая тревожить процессию. Лань Ванцзи ощутил небывалое желание устремиться следом. Он же не дослушал! Он же должен был понять, он был в шаге от постижения мудрости этого таинственного племени… Огненная кисточка качнулась у него перед глазами, голос Вэй Усяня произнес: «Прости, Лань Чжань, мне так жаль…», и ночь бросилась Лань Ванцзи в лицо. …Когда он очнулся, было позднее утро. Солнце пряталось в туманной дымке, костер погас, снаружи вздыхал в развалинах ветер. — Ох, Лань Чжань! Я уже испугаться успел. Солнце встало давно, а ты все спишь и спишь… Подумал даже, я тебя слишком сильно ударил. Голова не болит? Ты меня простишь? Лань Ванцзи приподнялся, сел. Место удара — похоже, Вэй Усянь огрел его флейтой — еле заметно ныло, но и только. Однако в целом Ванцзи чувствовал себя так, словно трое суток кряду копировал буддийские каноны, написанные на деванагари, которым он не владел. Голова не болела, а вот думать было больно. — Нельзя сердиться на Вэй Ина. Что случилось? — А ты не помнишь? — насторожился Вэй Усянь. Ванцзи поднялся, подошел к дверному проему. Землю с ночи тронуло инеем, и на белесом «покрывале» отчетливо виднелись многочисленные следы лап, не принадлежавшие ни зверю, ни птице… Ерундуки! В памяти сохранились только обрывки. Огромная лохматая тварь — «лапы у вас, господин, слишком длинны и узки», рассевшиеся прямо в воздухе пушистые гости, споры о… о чем же?.. — Зачем Вэй Ин меня по голове?.. — Так Лань Чжань в ерундука превращаться стал, — со вздохом пояснил Вэй Усянь. — Шерсть на ушах показалась, зеленая даже. Наверно, особо выдающийся ерундук получился бы. Только я как-то предпочитаю моего Лань Чжаня таким, какой он сейчас, а не в шерсти и с хвостом! Ты собирался с ними уйти, пришлось… ну… останавливать. Зеленая шерсть на ушах?! Почти в панике Лань Ванцзи ощупал уши. Нет, ничего сверх привычного. — Вэй Ин не шутит? — Ну, насчет цвета я мог ошибиться при свете костра. Может, и не зеленая была. А так нет, какие шутки. И когда изгоняющее заклинание сработало, а ты с ерундуками потянулся, я ничего лучше не придумал… «Когда беседа подобна бурной реке, весло подобно мудрейшему из поучений»! Весла у меня не было, пришлось флейтой. Изречение про весло Лань Ванцзи помнил. Как вспомнил сейчас и несколько историй о том, что человек, проведший ночь за беседой с ерундуками, сам становится одним из них или, по крайней мере, навсегда остается сам не свой. А вот о существовании Вэй Усяня, заслушавшись речами ерундуков, Ванцзи позабыл начисто. И ведь ушел бы, завороженный, ушел навсегда, отрастил бы шерсть, хвост… Он все боялся, что Вэй Усянь обнаружит какое-то сродство с ерундуками и покинет его. А бояться, оказывается, нужно было совсем другого! — Где же Вэй Ин взял заклинание, изгоняющее ерундуков? — давя дрожь запоздалой паники в голосе, спросил Ванцзи. Вэй Усянь принужденно хохотнул: — Не поверишь! Почтенный наставник Лань поделился. — Дядя?! — Угу. «Но почему не мне?!» Ванцзи вслух не произнес, но, наверное, это слишком явственно выразилось у него на лице, потому что Вэй Усянь ответил: — Он велел мне заучить это со слуха — сказал, что будучи написанными, эти слова теряют силу. И чтобы я не вздумал даже пытаться понять, что все это значит, а просто затвердил фразу, как учат сутру на незнакомом языке. И сказал, что доверяет это мне, а не тебе, потому что ты неизбежно попытаешься понять смысл, и тогда или заклятие не сработает, или ты обернешься ерундуком. Еще сказал, что оно подействует только однажды, поэтому его нужно беречь на самый крайний случай. Ну, я и берег, пока Лань Чжань не начал превращаться. Ванцзи помотал головой. Мысли ворочались, как шершавые камни, царапая что-то нежное вокруг себя, вспоминать прошедшую ночь было трудно, а что-то иное — еще труднее. Хотелось лечь навзничь и просто смотреть в непрозрачное низкое небо. Но что-то подсказывало, что именно этого делать как раз и нельзя. — Откуда дядя узнал это заклинание… вряд ли он расскажет. — Он рассказал, — Вэй Усянь придвинулся поближе, закинул руку Лань Ванцзи на плечо. — От моей мамы. — От мамы Вэй Ина?! — Угу. Они были знакомы еще до… всего. Пока мама замуж не вышла, она посещала Облачные Глубины. Почтенный дядюшка не особенно распространялся, но я так понял, это она ему и рассказала про ерундуков, а может, и показала их даже. Он еще ее назвал… дитя, воспитанное ерундуками. Лань Чжань, как думаешь, дядюшка умеет шутить? — Умеет, — отозвался Ванцзи. — Не любит, когда кто-то догадывается об этом. — Он был расстроен, наверное, и за тебя испугался, вот и… показал краешек умения. Как ерундучий хвост. Хвосты у них роскошные… — Да. И дядя был прав. Хвост точно есть. Остальное неописуемо. — Лань Чжань… а ведь ерундуков мы нашли. Путешествие окончено, верно? Лань Ванцзи огляделся, пораженный этой мыслью. Руины монастыря высились в тишине, тени размылись под бледным солнцем, ветер медленно затирал следы… еще стража-другая, и никакой памяти не останется о визите ерундуков. Странствие завершилось успехом, герои нашли то, что искали, и избежали беды от найденного. Все? Или… нет, сказка должна заканчиваться иначе. — Вэй Ин. Летим домой? — Да! Лететь, точно зная куда, оказалось неизмеримо легче, чем шагать в неизвестность. Бичэнь восторженно пел, рассекая ветер, а Вэй Усянь, тесно прижавшись к Лань Ванцзи, так же восторженно тараторил: — А помнишь? «Человек, отправившийся на поиски норы ерундука глубокой ночью, обязательно придет в библиотеку»! Может, нам просто нужно было нарушить пару правил и пойти в библиотеку ночью, и тогда мы нашли бы ерундуков! — Ванцзи ходил в библиотеку ночью. Никого не встретил. — Да? Значит, так оно не работает? Странно! Ведь сказано: «Если собрать все свитки, в коих разъясняются деяния небес, в одну кучу, то в середине этой горы мудрости окажется нора ерундука». Ну точно же она должна быть в библиотеке Облачных Глубин, где же еще ей быть?! На этом месте Вэй Усянь почему-то осекся и надолго затих. Когда Лань Ванцзи уже начал присматриваться к лесу внизу, подыскивая место для ночлега, Усянь вдруг сказал жалобно: — Лань Чжань, я тут подумал… гора мудрости… в горе нора… в норе ерундук. Если дядюшка не пошутил, и моя мама — дитя, воспитанное ерундуками… это получается, что Баошань-саньжэнь… — Дядя пошутил, — твердо ответил Лань Ванцзи и направил меч к полянке на высоком речном берегу. Они возвращались домой, и никаких больше ерундуков! И книгу… Книгу стоит хранить в более надежном месте. Например, у себя под подушкой.
