Рыцарь Храма Соломона

      Медленно тянулся к концу тяжёлый и для короля, и для всего королевства год. Зарядившие надолго холодные дожди ощущались как безнадёжность: они не несли прохладу после летней жары, не были желанным отдыхом крестьян от изнурительного труда, не были предвестниками весёлой череды Рождественских праздников и обильных застолий. Потому что не было ни весны, ни лета, ни осени. Не было летнего жара, наполняющего силой колосья и соком виноград. Нечего было ставить на праздничные столы: погиб урожай, пали животные, а те, что выжили, не нагуляли ни жира, ни мяса. Цены на хлеб упорно ползли вверх, и то там, то тут начали вспыхивать пока что гасимые хлебные бунты.       Не было покоя и благости и среди сильных мира сего, тех, кого неурожаи не касались напрямую. Ежедневно докладывали королю о недовольных, о ропоте подданных. О том, что не с чего платить подати. Да и не только об этом…       Придворные поспешно прятали глаза, едва взглянув на принцев, а Филиппу чудились шепотки: «Карл, бедняга, так просил отца за Бланку… Маргарита хоть и в монастыре, но всё ещё законная жена Людовика, сыновей нет, как же престолонаследие?» — и самое ужасное и несправедливое, то, что не могло быть правдой! — «Проклял… Бог наказывает».       От злости на всё на свете постоянно болела голова. Король, не привыкший хворать, обратился к королевскому лекарю, но тот, внимательно осмотрев пациента, только развёл руками:       — Вы совершенно здоровы, ваше величество, я не вижу признаков какого-либо недуга. Лёгкое дыхание, ясные глаза, ровный пульс.       — Но у меня теперь постоянно болит голова, и как будто не хватает воздуха.       — Переживания и тяжёлые мысли подчас действуют губительнее болезней. Я бы осмелился посоветовать вам отдохнуть, отвлечься от государственных дел.       Отдохнуть. Это было бы прекрасно — забыть обо всём хоть ненадолго. Король задумчиво кивнул. Ничто так не освобождает голову от мыслей, как быстрый бег коня и схватка с опасным зверем.       Желание короля — закон. Цвет придворного рыцарства начал собираться на охоту. Везли шатры и мебель, отряжали вперёд всяческую прислугу и, конечно, поваров, которые обладают искусством не на привычной приспособленной кухне, а в лесу над костром приготовить блюда, достойные внимания королевского двора и Его Величества.        Королевский ловчий обещался, что Его Величеству будет чем погорячить кровь — Филипп был опытным и умелым охотником, ему одинаково нравилась и соколиная охота, и гонка за быстроногими пугливыми оленями. Хаживал он не раз и на свирепого кабана. И, пожалуй, именно эта охота была ему по душе — самая азартная, самая опасная для охотника. Кабан — это не спасающийся бегством олень, это свирепое чудовище с щетинистой, чёрной и удивительно прочной шкурой, которое предпочитало вступать в бой и билось яростно и истово. Не раз и не два добыча выходила из схватки победителем, вспарывая клыками брюхо коня преследователя, а зачастую и самого незадачливого охотника.       Когда король начал преследовать подраненного кабана, прочие рыцари понятливо отстали сначала на несколько лошадиных крупов, а потом и ещё сильнее: дело двора — не только сопровождать Его Величество на войне и охоте, но и уметь в нужный момент отступить в тень. Кто самый умный? Его Величество. Кто самый ловкий? Его Величество. Кто самый удачливый охотник? Ну какие могут быть сомнения? Но Филипп не думал о таких тонкостях дворцового этикета — бурлящая азартом кровь вела, требовала битвы и победы. Добыча — мощный секач — сдаваться не собирался, но, по всей видимости, ранен был легко и пока что не чувствовал себя загнанным. Кабан быстро уходил всё дальше и дальше в лес. Следом, азартно и оглушительно лая, устремилась собачья свора. И король, не оглядываясь на свиту, уносился за ней всё дальше.       В какой-то момент он потерял из виду и кабана, и собак. Остановился, вслушиваясь в удаляющийся лай. Так. Туда. Но чем дальше он ехал, тем непролазнее становился лес, хорошо знакомые охотничьи тропы сменились сплошным подлеском и упавшими от старости стволами. Кабан, пытаясь скрыться, уводил свору всё глубже в чащобу, и вскоре Филипп натянул узду, с досадой понимая, что дальше на коне он не проедет. Он спешился, вытащил кинжал и углубился в густые заросли, вслушиваясь в совсем уже далёкий лай собак. Через несколько десятков пасов * он почувствовал, что обычно неутомимые ноги не служат ему как раньше, да к тому же его замучила одышка. Остановился, вздохнул и принялся выбираться назад к коню — надо было сразу попробовать объехать бурелом.       Вернувшись назад, Филипп с недоумением остановился: вымуштрованный, приученный ждать всадника без всяких привязей там, где его оставили, конь исчез. Филипп наклонился, рассматривая влажную землю, — по всему выходило, что жеребец чего-то испугался: вот обычные следы подков, там, где он спешился и конь, ожидая, переступал с ноги на ногу, вот глубокие, смазанные, словно тот шарахнулся вбок, взвился на дыбы, рыхля землю и вытаптывая траву, и рванулся прочь, ломая кусты. Что за… Король чертыхнулся, прикидывая, идти ли следом или дождаться свиты. Но те, ориентируясь на ставший уже почти неслышным лай собак, могли проехать мимо. Тогда ждать придётся долго. Он оглянулся и зябко повёл плечами: балка, в которую завёл его подранок, была глухая, тёмная и непролазная.       Собиравшиеся с самого утра тучи закрыли солнце, сразу превращая охотничьи угодья в мрачные и неприветливые. Деревья равнодушно шелестели, покачивая кронами, деревьям не было никакого дела до того, что человек, оказавшийся здесь один, — повелитель всей страны.       К мрачности леса добавлялось чрезвычайно неприятное ощущения чьего-то присутствия. В очередной раз ощутив взгляд, от которого хотелось передёрнуть плечами, король резко обернулся, и его сердце пропустило удар: совсем близко, в десятке шагов, теряясь в тени от переплетённых ветвей, стоял…       Король малодушно зажмурился на миг и снова распахнул глаза.       Призрак не исчезал. Он высокомерно и спокойно взирал на короля. В полном рыцарском облачении, в белоснежном сюрко и плаще с алыми крестами.       Ледяной ужас тонкими струйками побежал по спине. В голове тонко зазвенело, головная боль, донимавшая его последние дни, решила вернуться в самый неподходящий момент. Филипп перекрестился и побелевшими губами призвал Господа. Призрак презрительно и знакомо скривил губы. Он, точно он! То же лицо, та же привычка поджимать губы, тот же поворот головы! Что за бесовское наваждение! Этого не может быть! Филипп же видел! Своими глазами видел!       Казнённый Магистр медленно поднял руку и простёр её к своему убийце, хищно скрючив пальцы. Объятый ужасом Филипп схватился за меч, но внезапно перед глазами у него потемнело, висок пронзила резкая боль, и сознание померкло. Король ничком упал где стоял. Призрак помедлил, опустил руку и, обращаясь куда-то вбок, сказал:       — О, и правда лишился чувств. Я не верил. А дальше?       Пустые как будто кусты зашевелились, оттуда вынырнули ещё два человека с сосредоточенными лицами. Один склонился над Филиппом, бесцеремонно перевернул его, потрогал шею, приподнял веко. Удовлетворённо кивнул.       — А дальше — не ваша забота. Снимайте плащ, и уходим. Быстро. Люсиан, ты умница, идеально кабана шуганул сюда. Теперь сделай крюк и подъезжай к лагерю с другой стороны. Дальше, как обычно, я сам тебя найду, когда понадобишься. Всё, разбегаемся. Скоро свита хватится короля и начнёт прочёсывать лес, надо уходить. Бегом!       Уже на безопасном расстоянии от места разыгравшейся драмы, Бертран, на ходу ожесточённо обдирающий с головы седые пряди, спросил:       — Можно спросить, мессер? Я не до конца понял ваш замысел. Король — не трепетная мнительная дама, он крепкий, хотя и немолодой мужчина, к тому же никогда не был замечен в трусости. Он что же — просто лишился чувств от страха? Так тогда надо было добивать. Это было бы слишком хорошо, если бы он настолько неудачно упал с высоты своего роста, чтобы смертельно покалечиться.       — Нет, что вы, я всегда рассчитываю на удачу, но никогда не надеюсь только на неё. Последние три месяца в пищу короля ежедневно добавляли буквально пару капель сока одной замечательной травы. Сок совершенно безвкусный и безвредный, если выпить его один или два раза. Наши лекари даже поят им раненых воинов, если у них после ранения не унимается кровь. А вот если методично потреблять эту траву месяцами… Всё есть лекарство и всё есть яд. У Филиппа удар, как мне и обещали. Он умер бы и сам вскоре, но нервное потрясение спустило тетиву болезни. Всё, Бертран, больше вы в Париже не нужны, уезжайте в Лангедок, вместе с подмаршалом собирайте всех, кто лишний в благословенной Франции, и отправляйтесь через Альпы. Я прибуду к вам только следующим летом, когда завершу все дела по эту сторону гор. Прощаемся.       — Будет исполнено, Магистр. Я надеюсь, у вас всё получится. И храни вас Бог. Но… Зачем вы остаётесь? Убедиться в смерти короля? И Люсиана оставляете?       — Люсиан здесь дослужится до хороших чинов, я его оставляю за собой. И у меня здесь пока дела, Бертран, лекарские дела. Герра Бруно обязательно пригласят проконсультировать королевских медиков, такой опытный и уважаемый доктор! — Жёсткая усмешка тронула губы Жослена.       

***

      Низкие тучи, почти напарываясь брюхами на шпили, омывали мрачные серые стены замка ледяными струями. Время замедлилось, почти замерло. Король умирал, это было уже ясно даже самым осторожным придворным. Удар лишил короля не только движения, но и языка. Он ещё смог как-то объяснить, чтобы его доставили в Фонтенбло, но уже в дороге речь покинула его окончательно. Скорбная процессия доставила Филиппа в замок, где он когда-то родился и который очень любил, и препоручила лекарям.       Вместе с королём замолчал и двор. Любое неосторожное слово сейчас могло стоить очень дорого. В насторожённой тишине рушились карьеры, на ходу перестраивались хитроумные комбинации, рассыпались тщательно продуманные союзы и создавались новые.       И никому, по правде сказать, уже не было дела до человека, лежащего в роскошных покоях. Властелин страны, чьим словом начинались и заканчивались войны, в один миг превратился в обычного человека. Смертного. Где-то там, в других комнатах, уже кланялись наследнику — чуть ниже, чем раньше. Здесь же тягостная тишина нарушалась лишь дыханием больного да потрескиванием дров в камине — в замке было холодно.       Человек, сидевший у постели, поймал взгляд короля.       — Пришёл лично убедиться, как обстоят дела, — пояснил он и отрекомендовался: — Доктор Бруно, ваше величество, меня вызвали проконсультироваться ваши лекари. Вынужден с ними согласиться — вы угасаете. Ах, какая досада, что вы лишились языка! Это бывает при ударе. А мы так старались.       И, видя в глазах больного вопрос, доктор оглянулся, убедившись в том, что с пациентом они один на один, пояснил:       — Жаль, что вы не смогли поведать придворным про призрак. Мальчик так похож на отца, так похож, грех было не воспользоваться. Вы заметили, да? Одно лицо с покойным Магистром. О, ну полно вам! Не думали же вы, в самом деле, что это неупокоенный дух? Нет, это сын Жака де Моле. Магистр умер, зная, что его сын в безопасности, а смерть его будет отомщена. Вам я такой роскоши не позволю.       Лёгкая улыбка стекла с добродушного лица лекаря, он склонился ближе к умирающему.       — Я убью их всех, слышишь? Твоих сыновей. Одного за другим. Твоим прямым потомкам на троне Франции не сидеть. А за что — ты, верно, уже догадался. Ты убил мой Орден, я уничтожу твою династию.       Мужчина встал.       — Король Филипп, Орден Храма Соломона приговаривает тебя к смерти.       30 ноября одна тысяча триста четырнадцатого года Филипп IV, Милостью Божией король Франции и Наварры, пролежав парализованным три недели после несчастного случая на охоте и так и не оправившись от удара, отошёл в мир иной.       Примечания автора (если будете интересоваться предметно):       Из того, что я нашла: несчастный случай произошёл с Филиппом, когда он охотился около Пон-Сент-Максанс в Компьенском лесу. Но перевезти себя он велит в Фонтенбло, где и умирает. Это с разных сторон от Парижа! Рассматривая карту, я не совсем поняла, отчего парализованного короля провезли мимо Парижа в Фонтенбло. Надо понимать, что это начало четырнадцатого века, вертолётов нет, и каждая лишняя миля, на которой растрясает больного, нежелательна. В Фонтенбло тоже был королевский замок, построенный в 1137 году при Людовике VII младшем. До Парижа далековато, а охотничьи угодья и леса, пригодные для широкой охоты, как раз там есть. В общем, я чего-то недопоняла, где же с королём случилось несчастье. И также вы должны понимать, что семьсот лет назад леса вокруг Парижа — это были действительно леса, густые, далеко простирающиеся и полные диких зверей.       Минутка просвещения (я теперь знаю, и вы будете знать))):       Тот дворцовый комплекс, что сейчас стоит в Фонтенбло, построен в XVI веке Франциском I. Архитектор Жиль Ле Бретон построил на месте средневековой крепости дворец в стиле ренессанс, от самой крепости остался собственно только донжон. Изначально там была гораздо более брутальная постройка, предполагавшая оборону, как и положено средневековому замку. Написано, что первоначальная крепость сохранилась с одной стороны, а с другой добавлено монументальное здание и Золотые ворота в стиле итальянского Возрождения в качестве входа во дворец, галереи и прочее, прочее. Но я, сколько ни крутила фото, не смогла разглядеть средневековые реалии.