Рыцарь Храма Соломона

      Таверна в одном из пригородов Парижа принадлежала Ордену, по документам же числилась за какой-то семейной парой (Бертран, присмотревшись, узнал в хозяевах Барта и Жаннет из Реймса). «Свои» беспрепятственно приходили и уходили, смешиваясь с обычными, нуждающимся в отдыхе и еде путниками. Барт обеспечивал порядок шириной плеч, а Жаннет заботилась, чтобы кормили и обслуживали всех одинаково хорошо. Бертрану нравилась таверна за вечную сутолоку, в которой так легко было затеряться, а Эсташ высоко ценил умелые руки местного повара.       Уединившись в отдельной комнате, Бертран с Эсташем занимались строго порицаемым действием — напивались до положения риз. Официально — за здоровье и удачу нового Магистра, на самом же деле — просто пили. На столе стояло огромное, исходящее жаром и ароматами блюдо с жареным барашком, и Эсташ влюблённо осматривал его золотистые бока, пока Бертран махал руками, как взбесившаяся мельница.       — Представляешь, сука какая! Так и сказал, да ещё подгадал до секунды! Я думал, прямо там на Капитуле его на поединок вызову. Как будто я себе не задавал этих вопросов… Я же не потому за Жослена голосовал, что он мне нравится, просто он действительно смотрит на десятилетия вперёд — дальше нас всех. А эти старые козлы взялись за старое. Хватит, один раз уже доигрались до того, что Орден потеряли. У-у-у, всех бы поганой метлой из совета вычистить.       Эсташ налил кубок до краёв и пихнул под руку.       — Пей. И успокойся, чистильщик. Людей вокруг себя собери для начала. Лет через пять, не раньше, а пока будешь улыбаться и раскланиваться при встречах.       — Люди есть.       — Ниже рангом, гораздо ниже. Простые сервиенты все за тебя. На то ты и Маршал. Но мой голос, например, против голоса того же Фулка ничего не стоит. Да и ты… Пока ты на их стороне, они помнят, что ты сын Магистра, а как только начнёшь играть против, никто не даст тебе забыть, что ты бастард. Успокойся. Ничего вспять не воротишь, отца не оживишь, так какой смысл снова и снова рвать душу? А то, что тебе будут пытаться давить на больное, так это было ожидаемо: ты своё слабое место показал во время похорон. Теперь все знают, как тебя вывести из равновесия.       Бертран с досадой глянул на друга:       — Какой ты стал рассудительный и осторожный, аж противно. Нет бы сказать: «Да, все негодяи. Пойдём набьём им морды». И я бы враз остыл, представив сию картину и последствия.       — Так я же понимаю, что тебе просто надо пар выпустить, вот и слушаю брань, не мне предназначенную. Ты и сам всё знаешь и ничего не сделаешь, на самом деле. А для боевитых разговоров я стал уже стар, прости. Положение не то, и годы не те, так говорить, — рассеянно ответил Эсташ. Его внимание целиком и полностью поглотил приправленный травами бараний бок.       — Но всё равно! Фулк столько мне помогал! Мы бы с тобой не справились без него в кантоне.       — Помогал. Конечно, помогал. И рассчитывал перетащить тебя в свою группировку. Целый сын Великого магистра, а ныне — Маршал, да на его стороне, о! Ты, кстати, легко мог сейчас поквитаться с Жосленом. И не сделал этого. Жослен такой услуги не забудет. Правда, его противники — тоже.       Успокоившийся уже Бертран махнул рукой.       — Да, ты прав. Всё! Пускай хоть в преисподню провалятся на этот вечер! Не хочу больше ни говорить о них, ни думать. Мне тоже мяса отрежь.       Через полчаса сосредоточенного стука ножей, Бертран снова заговорил:       — Ты мне лучше подробно объясни, как ты решил дело с Робером, а то даже поговорить не успели перед Капитулом. Что означает твоё «Жан жив, всё хорошо, наверное»? В каком смысле — «наверное»?       — Шею бы твоему Роберу свернуть. Что я ему и пообещал, если он мне ещё раз на глаза попадётся.       Бертран моргнул.       — Роберу? Нет, я не спорю, он дурак, но… ты же успел? Жан жив?       Эсташ поскрёб щетину и вздохнул.       — Жан жив, я успел. В последнюю минуту, но успел. Только вот куда успел?..       — Не понял.       — Да там… Даже рассказывать стыдно, всё по отдельности — случайности, а всё вместе… Чертовщина какая-то. Смеяться не будешь?       Бертран удивлённо глянул на приятеля:       — Я — над тобой? Тебя Робер покусал со своими ритуалами? Какая такая чертовщина, ты о чём?       Эсташ снова вздохнул, по очередному кругу наполнил кубки.       — Это надо с самого начала начинать. Я вот тебе сейчас всё расскажу, а ты мне ответь, это просто совпадение и мне чей-то промысел мерещится, или… Ты только не обижайся, я не говорил тебе, потому что поначалу боялся, да и к слову не приходилось. Я только Роберу рассказывал перед первым боем в Малой Армении. Но там шансов выжить было мало, вот я и рассказал. А ты меня в самом начале знакомства почти поймал за язык. Помнишь? Когда нас наказали и ты спросил, почему меня, такого болтливого, ещё не повесили.       Бертран поставил кубок на стол.       — Всё настолько далеко надо рассказывать? Если не хочешь, не говори, я пойму.       Эсташ мотнул головой:       — Нет, надо. Иначе ты всего не поймёшь. Я… Начать надо с того, что я не Эсташ, я — Этьен…       Бертран снова моргнул. А потом слушал и чувствовал, как трезвеет.       — Н-да. Лихо. Не знаю… И правда чертовщина. Ну… Свечу поставить? Молебен заказать? Я даже и не знаю, к кому тебе идти спрашивать совета. Жан пришёл в себя, это уже хорошо.       Эсташ согласно кивнул.       — А то! Пожалуй, единственное, что хорошо. Я-то не в себе тогда был: толком неделю не спал — нагнать пытался, рука распоротая болит — еле кровь унял, дождь этот ледяной за шиворот льётся, Робера удавить хочется. Я Жана позвал и даже не понял, что он тихий. Он молчал всю обратную дорогу, я и не обратил внимания, что с ним неладно. То есть наоборот — ладно. Команды-то он чётко выполнял, даже когда не в себе был. Доехали, коней распрягли да и спать пошли — ночь глухая. А я же знаю, что ему нравилось на сеновале спать, он туда так молчком и пошёл, я не стал его в дом звать. Я его потом спросил, почему он молчал, сказал — сам не знает, не понимал, что происходит, вот и молчал. Говорит, лежал всю ночь и в потолок смотрел, пытался понять, где он и кто он. Ну к утру и соединил всё в одно. Утром пришёл на молитву в часовню тоже молчком, стоял позади всех, а все привыкли его не замечать, тоже никто не сообразил, что глаза у него совсем другие — ясные. А как есть пошли, так кухарка наша ему, как всегда, побольше да послаще положила, по голове погладила и говорит, кушай, мол, милый. Жан её руку поймал, как благородной даме поцеловал и говорит: «Добрая женщина, я вам сердечно благодарен за заботу, но прошу впредь ко мне не прикасаться, я, вообще-то, обеты давал».       Бертран фыркнул, представив сцену. Эсташ кивнул.       — Ага. Кухарка в обморок, пятеро подавились. Ноэль, кажется, от смеха.       — Дела… А… Робер?       Эсташ зло раздул ноздри.       — Понятия не имею. Только утром, когда я проснулся, его лошади в конюшне уже не было — значит, дохромал к рассвету, оседлал и уехал. Это ж он специально в глухомань забрался — Жана увести и обряд сотворить без свидетелей, а дела-то у него на побережье. Думаю, он и сейчас где-то там. На Капитул не поехал, струсил со мной пересечься, я слышал, как Ноэль Жослену от него какие-то оправдания передавал.       — А побережье чем лучше?       — Так там же донна Мариз! Мне кажется, он специально у Жослена туда напросился — всё вокруг Чёрной донны вьётся. А она сейчас в замке почти не появляется, младших детей забрала и переехала в Нарбонн. В замок пару раз в год наезжает. Там её старший сын управляется, ему же виконтство досталось.       Бертран глубоко задумался.       — И чего Робер сразу не сватался? Ходит теперь, страдает. Знаешь… если уж на то пошло, то и Робера не стоит обвинять. Если тебе кем-то сверху было предначертано отдать свою кровь в ритуале, то не было бы Робера — нашёлся бы какой-нибудь Ренар. Длань Божия, надо же…       — Угу, — угрюмо хмыкнул Эсташ, перевернув тыльной стороной руку с глубокой раной поперёк ладони. — Длань. Заживает долго, собака. Ладно… Как будет, так и будет. Ты мне другое скажи: ты с Жосленом про меня говорил? А то я наобещал Зое золотые горы и опять пропал.

***

      Робер возвращался в Нарбонн один — слуга, которого выделил ему Орден, застудился в очередной поездке из-за непрекращающихся ледяных ливней и сгорел буквально за несколько дней. Робер угрюмо озирал раскинувшиеся по обеим сторонам дороги безрадостные поля, серые, без единого клочка свежей поросли, и настроение его становилось всё более мрачным. Он поравнялся со стоящей посреди дороги телегой и растерянно топчущимся рядом крестьянином. Робер обежал глазами перекошенный транспорт и увидел причину задержки: правый передний угол телеги чуть скособочило, видимо от перегрузки сломалась ось. Виллан растерянно стоял над местом катастрофы и чесал в затылке.       — Что ж ты, братец, так нагрузился? Ось-то, поди, гнилая была, старая?       — Дык кто ж знал, ваша милость? — уныло ответил крестьянин. — Хотел за раз обернуться. Вроде ещё крепкая была. Сырость эта проклятая, будь она неладна, всё гниёт, всё плесневеет.       Робер глянул вперёд, обернулся назад… Но за серой пеленой дождя ни в одном из концов дороги не было видно больше ни души — надеяться, что беспечному крестьянину кто-то другой поспешит на помощь, не приходилось. Да тот и от Робера ничего не ждал. Где это видано, чтобы благородный господин помогал виллану?       «А ведь это ты виноват. Это ты кликал беду на эти земли. Это из-за тебя льют, не переставая, ледяные ливни, опал, не завязавшись, цвет с плодовых деревьев, гниёт в земле посеянное зерно, и даже трава не растёт. Это ты виноват. И в неприятностях конкретно этого человека тоже», — прозвучал в голове голос, так похожий на Эсташев.       Робер болезненно скривился и спрыгнул с коня.       — Показывай, что у тебя? Запасная лесина есть, или искать-рубить надо?       — Да есть, как нету? Завсегда с собой вожу, да только одному никак. Надо разгрузить, приподнять телегу и на весу менять, а я как?       Робер кивнул, скинул плащ и засучил рукава.       …К моменту, когда на дороге показалась повозка, измазанные по уши Робер и осчастливленный его помощью бедолага уже прилаживали колесо на новую ось. О том, что что-то происходит за его спиной, Робер понял по тому, как внезапно выпрямился и почтительно содрал шапку виллан. Робер отёр со лба пот, наверняка размазывая грязь, и обернулся. И тут же проклял всё на свете: на дороге стояла вычурно-дорогая повозка виконтессы де Нерак. А он, как водится, — мокрый, грязный и жалкий. Да что за!.. А впрочем, какая разница… И Робер с вызовом, почти зло, свернул глазами на повозку.       — Нужна помощь?       Знакомый кучер обращался к Роберу, но виллан из-за спины зачастил:       — Благодарствую! Добрый господин, пошли ему Господь удачу, уже помог. Что бы я один делал! Сейчас уже поеду.       Дверь возка отворилась. Прохладный голос Мариз прошёлся по рёбрам плетью:       — Ну раз благородный рыцарь спас бедного попавшего в беду крестьянина, то ничто не мешает рыцарю проводить дам до дома в эти неспокойные времена, верно? Вечереет.       И не откажешь ведь. Робер учтиво склонил голову и вскочил на коня.       — Я готов, донна.       Повозка тронулась вперёд, Робер поехал следом под многословные благодарности виллана. Через милю, когда благодарный крестьянин остался далеко позади, повозка остановилась и дверца вновь отворилась. Робер с каменным лицом подъехал ближе.       — К тому же благородному рыцарю не помешает согреться у очага и отужинать.       Робер едва не раскрошил зубы, так крепко он сжал челюсти.       — Благодарю, донна, я не голоден и не замёрз. Я только провожу вас.       Из темноты повозки показалось сердитое лицо неизменной Аннет (эта старая ведьма бессмертная, что ли?).       — А ну хватит кобениться! Коня сбоку привязывай и садись внутрь. Мокрый весь и замёрзший опять. Быстро сел в тепло, пока снова не застудился! Мало я тебя с того света вытаскивала. Что дети, что мужчины, одно упрямство! Я к кучеру пересяду. Ну!       Позже Робер мог списать своё послушание только на совершенное ошаление от того, как ему — ему! рыцарю! — скомандовала какая-то служанка. Но подумал он об этом, только когда оказался уже в повозке под прицелом тёмных глаз. Какое-то время они ехали молча.       — Здравствуйте, Робер. Отчего вы так не бережётесь? Разве ваш орден не велит вам не разбрасываться жизнью попусту? Она ведь вам не принадлежит? Жизнь.       — Я просто помог человеку. По этой дороге до завтра мог никто не проехать, — сухо ответил Робер и отвернулся к окну. — Прикажите кучеру остановиться, я сойду. Не думаю, что вам что-то действительно может угрожать на этих землях.       — Я… Простите, я наговорила лишнего. И сегодня, и… тогда. Я просто переживаю за вас, — ответила после недолгого молчания Мариз. — Не сердитесь. Будьте моим гостем, я прошу.