Рыцарь Храма Соломона

      — Бертран…       Эсташ, какое-то время топтавшийся за спиной, душераздирающе вздохнул. Бертран удивлённо глянул на приятеля. Что за душевные метания у непробиваемого подмаршала?       — Ты чего?       — Зима началась.       — Ну?       — Что «ну»?! Все сроки вышли, что мне Зое давала! Свататься надо.       — Так сватайся, чего ждёшь? Жослен разрешил, ты теперь просто на шесть лет меня старше. Как будто.       Эсташ снова душераздирающе вздохнул.       — Как ты это представляешь?       — Никак. Я понятия не имею, как это делается, — старших братьев-сестёр у меня не было. Ну… Сватов заслать надо, да? Или к родителям, или к аббатисе, чтобы она дала благословение и родителям Зое письмо написала. Подарки сделать всем.       — Это я всё знаю. Дом у Зое далеко, надо к аббатисе идти. Потом от неё письмо увезти домой к Зое. Монастырю деньги, родителям Зое тоже подарки приготовил. Но где я возьму сватов? Посмотри на нас. Представляешь, какое впечатление произведут на аббатису наши рожи? Не говоря о том, что кто-то из сестёр может вспомнить, что как раз жених два года назад напал на монастырь и напугал до смерти предыдущую настоятельницу.       Бертран бессердечно заржал.       — Как у тебя всё сложно. Надо было при налёте грабить, а не послушниц разглядывать.       — Бертран!       — Да понял, понял. Приличного поручителя, внушающего доверие… Ноэль?       — Нет, опасно — командора могут узнать.       — Может, Робер? Он оправдан. Живёт с легальными документами и официальным статусом, Госпиталь ему пенсион платит. Барон как никак, хоть и небогатый. Вполне производит благоприятное впечатление.       Эсташ помрачнел.       — Нет.       — Эсташ… Помиритесь. Он сам не свой ходит.       — Не могу. Как вспомню, как он над Жаном с ножом стоял… Как над бараном. Я, значит, того, как нашёл, отмывал, переодевал, чуть ли не заново по-человечески есть учил, через всю страну тащил в безопасное место, туда, где не обидят, а тут свой же чуть не зарезал!       — Ну… Он исходил из того, что оказывает Жану благодеяние, прекращая его позорное существование. Этих благородных нам не понять. И он страшно раскаивается. Его уже и Жан простил. Говорит, всё к лучшему, а то так и ходил бы с котёнком игрался да у кухарки хлеб подворовывал.       — Он не помнит, потому и простил.       — Он помнит. И именно потому простил. Говорит, что его душа вернулась назад на голос Робера. Самого страшного не случилось, Эсташ. Помиритесь.       — Хорошо тебе говорить, не ты «длань Божия, смерть несущая»!       — Ну так Божья же, а не… чья-то ещё. Тут уже никуда не деться. Назначили — исполняй. Ладно, понял, не Робер. Ну тогда из приличных людей остаётся только его дама сердца. Вот уж к кому бы на поклон мне не хотелось идти! Мы с ней друг друга терпеть не можем вот уже двадцать лет как, к тому же за ней надо на побережье ехать.       — Больше некого. А Чёрная донна девушкам много лет покровительствует, к ней все бедные невесты приходили по осени, когда она виконтессой ещё была, она на приданое и на новое платье денег давала.       Бертран скривился и вздохнул.       — А сам почему не попросишь?       — Ну… Я с ней как-то тоже не очень. Если помнишь, мы вдвоём им по молодости мешали. Поедем со мной, а? Как шафер?       — А давай. Поедем злить донну вместе.        Найти донну Мариз, до того постоянно мелькавшую то в одном месте, то в другом, оказалось удивительно непросто. Письма она писала, распоряжения отдавала, но лично её застать не удавалось нигде. В конце концов Бертран плюнул и подошёл к командору с вопросом, где же обретается его неуловимая племянница. Ноэль, всегда хорошо относившийся к Бертрану, неожиданно зло прищурился и процедил:       — Мариз гостит в родительском замке у брата, чувствует себя нехорошо. Зачем она вам понадобилась?       Бертран прояснил ситуацию, попутно объяснив свои умозаключения по поводу выбора именно донны, а не самого командора для беседы с настоятельницей, и отчего-то разозлил Ноэля ещё больше.       — Вот как. Жениться собираетесь, Эсташ? И обеты не преграда, да?       Эсташ побагровел и, уткнувшись взглядом в пол, забубнил что-то о роспуске Ордена, новых правилах в новом братстве и личном дозволении нового Магистра. Командор обладал волшебным даром одним взглядом превращать взрослых, битых жизнью мужиков в шестнадцатилетних, опять нашкодивших мальчишек.       Командор выслушал, раздражённо постучал ногой о пол, потом махнул рукой:       — А пожалуй, поезжайте, встретьтесь. Вряд ли донна согласится на разговор с настоятельницей — у неё некоторые… затруднения, о коих, если посчитает нужным, расскажет сама. Всего хорошего, бра-а-атья.       — Я не понял, что случилось и отчего командор такой злой? — растерянно спросил у Бертрана Эсташ, когда они остались одни. — Что мы такого сделали? Он никогда не был… м-м-м… фанатичным.       Бертран растерянно пожал плечами — он тоже никогда не видел командора в состоянии такого тихого бешенства.       «Господина барона и его спутника» в замке графа де Фуа приняли прохладно и неохотно. Было ощущение, что их сейчас начнут бить. Причём молча, без пояснений за что. Никто не предложил согреться и отдохнуть с дороги, и Эсташ напрасно выжидательно водил носом, пытаясь унюхать аппетитные запахи закусок, которые всегда учтиво предлагали гостям с неблизкой дороги. Донна Мариз встретила их в непарадной комнате, складывалось впечатление, что «господина барона» приняли бы и в сарае и не пошли на это только затем, чтобы донна не испачкала туфелек.       Бертран, впадающий во всё большее изумление, но привычно державший лицо, учтиво склонился. Кратко изложил просьбу. Донна, выглядевшая уставшей и равнодушной, слушала Бертрана невнимательно. До того момента, как поняла, о чём её просят. Чёрные глаза вдруг свернули яростью.       — Ах, вот как. Свадьба… Ну да, ну да. Я же всегда помогаю невестам обрести счастье. — И Мариз рассмеялась горько и почти истерично.       Бертран с Эсташем переглянулись изумлённо, непонимающе — Чёрная донна всегда поражала их своим хладнокровием. А Мариз, нервно пройдясь из угла в угол, резко кивнула.       — Я не смогу вам помочь лично. Но я поговорю с братом — он прекрасно подойдёт на роль поручителя. Графа знают и уважают многие. Он не откажет. Будьте здесь через неделю и не забудьте, что настоятели очень любят щедрые подарки монастырям. Прощайте.       Донна сжала вдруг затрясшиеся губы, резко развернулась и пошла к выходу, оставив просителей озадаченно смотреть ей вслед.       — Чем мы её обидели? — шёпотом спросил Эсташ. — Нас даже в Лангедоке не было!       — Не знаю. Если бы что-то с домашними, Ноэль бы сказал. Может, арестовали кого?       Бертран перебрал в голове возможные варианты. Да нет, ничего такого: никто не пойман, все живы. Что её так гнетёт? Что-то было не так. Бертран моргнул, задумчиво посмотрел на дверь, в которую вышла Мариз, и стукнул себя по лбу.       — А-а-а… Пойдём отсюда, пока нас и правда не побили, по дороге объясню.       Эсташ стоически держал вопросы при себе до тех пор, пока ворота замка злобно не грохнули у них за спиной.       — Да ты можешь объяснить, в чём дело? И куда ты так целеустремлённо рванул?       — Мы срочно едем искать Робера и вразумлять. Если надо — разрешаю снова его поколотить. Благородные… Развели проблему из ничего!       — Робера? А при чём тут?.. Я же тебе всё сказал!       — Обстоятельства изменились. Засунь свои обиды куда-нибудь поглубже и забудь. Иисус велел прощать.       — С чего бы?! В смысле, с чего мне его прощать?!       — С того, что сговорились вы, Эсташ, не иначе! И всё же не совсем дурак наш барон, зря ты на него наговаривал.       — Я не… Я ничего не понял! Ты нормально можешь объяснить?!       — Эсташ, Роберу срочно нужны шаферы. Срочно!

***

      Робер снимал комнату на приличном постоялом дворе, где кормили хорошо, а служанки не слишком ленились прибираться. На этом плюсы постоялого двора заканчивались. Бертран скептически оглядел убогую комнатушку и самого хозяина, который, отворив дверь, сел на лавку и уставился в пол. Кажется, Бертран оторвал его от этого увлекательного занятия. Робер был в дорожной пропылённой одежде, на пристенный сундук были небрежно брошены плащ и дорожная сумка.       Бертран прошёлся по комнате, выглянул в мутное оконце и снова глянул на Робера. Тот сидел, опустив голову, и не собирался развлекать гостя разговорами.       — Ездил куда-то? По делам нашего общего знакомого?       — Что? А. Нет. По своим…       — Судя по твоей смурной физиономии — неудачно.       Робер даже не улыбнулся. Бертран без спроса хлопнулся напротив него на колченогий табурет. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал.       — Робер! Ну ты бы хоть вид сделал, что рад меня видеть! Я, вообще-то, неделю тебя искал! Поздороваться не хочешь?       Робер поднял на старого приятеля равнодушный взгляд:       — Здравствуй. У тебя какие-то поручения? Что надо сделать?       — Да нет, поручений никаких, хотя сам я умаялся страшно — для одного дурака за неделю переделал массу дел.       В глазах Робера не мелькнуло ни искорки интереса, был он весь какой-то бесконечно уставший, словно дорожная пыль пропитала не только одежду, но и тело. Бертран раздражённо цыкнул.       — Кстати, видел донну Мариз. — Робер перестал изображать равнодушие — по лицу пробежала болезненная гримаса, а Бертран продолжил: — Мне показалось, что стан донны не так тонок, как раньше. Это донна увлеклась заморскими диковинными сластями, которые ей привозит господин Паоли, или ты имеешь к этому какое-то отношение?       Робер взвился, мгновенно переходя от апатии к кипучей ярости.       — Ты! Не смей так о благородной даме! Смешно? Тебе смешно?! Я — мерзавец! Я опозорил женщину, которая меня спасла! Мой ребёнок родится с клеймом незаконнорождённого! Что мне делать?!       — Во-первых, никто ещё не опозорен. Во-вторых, что за вопросы? Если ты считаешь себя благородным рыцарем, то вариантов немного, точнее — один.       — Я государственный преступник! Я еретик! Я нищ, как церковная мышь! Я ездил к брату, просил… Ну хоть что-то, какую-то небольшую долю. Объяснял… У меня даже на платье невесте и свадебный пир нет средств! Пенсиона от госпитальеров хватает на еду, одежду и жильё, но и всё на этом. Брат отказал…       — Это ты от него приехал? Понятно… Робер, ты еретик, но раскаявшийся и примирившийся с церковью — это раз, с тебя сняты все обвинения и перед королевской властью ты чист — это два. И третье: Робер, а друзья у тебя есть?       Робер слабо пожал плечами:       — Не знаю. Это ты мне скажи, есть у меня ещё друзья или нет.       — Про Эсташа говорить ничего не буду, а я у тебя точно есть. И, Робер, скажи, ты вообще помнишь, кто я? Какую должность занимаю?       — А при чём тут…       — А при том, что мне не посмеют отказать в такой малости, как устройство твоего будущего. Это я свёл Орден с семьёй Паоли, это мне Магистр обязан и жизнью, и саном. А ещё я лавочник — по крайней мере, был им когда-то. И я как никто умею разговаривать с людьми.       — Да какой бы ты ни был уважаемый и пронырливый человек! Что ты можешь? Кто позволит?       — Была бы нужда. А нужда у тебя острейшая. У тебя и так ребёнок родится, по моим прикидкам, — скольки? — шести- или пятимесячным?       — Семи всего лишь! — возмутился Робер и наконец смутился. — Но я всё равно…       — Не всё равно. Ты ещё кое-что обо мне забыл. Мой отец в своё время струсил. Там, правда, были действительно непреодолимые обстоятельства: и Орден ещё здравствовал, и мать моя была простой горожанкой. Нет, я не в обиде, у меня были любящие родители. Но тем не менее — я тот, о чьём существовании отец предпочёл не знать. И я не хотел бы знать, что мой друг такой же. Трус. Это же проще, правда? Сбежать.       — Я не пытаюсь сбежать, я не понимаю, что делать!       Бертран вздохнул, прошёлся по комнате.       — У тебя нет хорошего выхода, есть лишь лазейка — служить Ордену. В другом качестве, но служить. Донна и так это делает — из-за командора, а тебя я спрошу ещё раз: если ничем поступаться не надо будет, и никто не спросит тебя про обеты безбрачия, и твои проблемы будут решены мгновенно, ты готов быть членом нового Ордена? Собственно, ты и так выполняешь поручения, но пока что это было на добровольной основе. Взятые обязательства будут тяжелее, но и плата за них будет значительнее.       Робер нервно усмехнулся.       — Похоже на сделку с дьяволом.       Бертран без улыбки кивнул:       — Похоже. Не мне тебе рассказывать, кто наш новый Магистр. Но я не вижу другого способа тебе помочь. Орден защищает только своих. Однако, как я и сказал, ты можешь отказаться. Семья донны найдёт достойный выход — они, как ни странно, действительно семья, в отличие от твоей, например. Так что?       — Я… Я согласен. Я обязуюсь служить новому Ордену верой и правдой, как служил прошлому. Что ты потребуешь?       — Пока только согласие.       — Да согласен я, согласен. Но ведь надо же устраивать свадьбу! Надо… Столько всего надо!       — Ну коли ты согласен… Так поспешно, конечно, дела не делаются, но у нас обстоятельства. Всё готово. Я взял на себя смелость решать всё сам, пока искал тебя. Я же говорю — за неделю ужасно умаялся устраивать судьбу одного дурака. Я, как твой шафер, уже просил у юного виконта де Нерак руки его матери для барона Сен-Лари.       — Какого ещё Сен-Лари?       Бертран вытащил из дорожной сумы документы.       — После задушевной беседы с некоторыми значимыми людьми Ордена, мы пришли к общему соглашению, что ничто не должно омрачать брак такой ценной для Ордена фигуры, как Чёрная донна. К тому же донне пришлось бы выйти замуж рано или поздно — слишком лакомый кусок для холостых рыцарей и монастырей представляет её вдовья доля. Утомимся каждую аббатису и каждого неугодного жениха убивать. Вот твои документы на принятие наследства в небольшом арагонском поместье. Наследство от своего дальнего родственника ты принял вместе с фамилией. Ну, по легенде. Орден расщедрился на свадьбу, но ты должен понимать, что никакого наследства на самом деле нет.       Робер потёр виски и осторожно проговорил:       — Бертран, я сейчас не очень ясно мыслю, переспрошу. Это только для того, чтобы я выглядел более презентабельным женихом?       — Так. Я совершенно беспардонным образом пользуюсь своим саном, устраивая твою судьбу, но, сам понимаешь, просто раздавать направо и налево имущество Ордена не могу. Сейчас все решения по местным землям принимаю я. Нам скоро покидать Францию. Фактически, Орден ставит вас с донной управлять Окситанией. Пока что это делает командор Ноэль, но ему, вообще-то, за семьдесят… Нам нужна достойная, добропорядочная, не вызывающая подозрений у властей и в то же время преданная Ордену семья, под чьим именем Орден будет и дальше заключать сделки и устраивать свои дела.       — Погоди! Погоди… Это серьёзно? Ты…       Робер смотрел на бумаги и не верил.       — Но ведь кто-то меня знает как Сент-Илера!       — А что странного в том, что ты, примирившись с церковью, решил забыть и старые обеты, и старое имя? И немного подправил звучание на местный манер. Ну и нашёл выгодную невесту. А невеста польстилась на импозантность, ум и обходительность жениха. Вполне понятная и удобная для общества версия.       — На что там польстилась донна? — скептически фыркнул Робер.       — Донна польстилась на красоту зрелого мужа, ум, образованность и волшебный голос. А теперь скажи, что из этого неправда?       — Да ну тебя! У меня даже одежды приличной нет к алтарю идти!       — Это мы в силах поправить. Барон, я прошу вас встать, выйти из этого клоповника и проследовать за мной в более приличное место для встречи с портными и цирюльниками. У нас катастрофически мало времени!       Когда Робер и Мариз встретились перед венчанием, оба замерли, словно увидев друг друга впервые. На губы Мариз предательски поползла робкая улыбка, а по щеке быстро скользнула не менее предательская слезинка. Робер моргнул, и словно в это мгновение осознал, где он и с кем. И, как по волшебству, усталость, волнение, возраст и печаль стёрлись с его лица — он улыбнулся светло, влюблённо и нежно.       Словно и не было этих бесконечных лет. Словно ему опять девятнадцать, словно он буквально вчера влюбился в самую красивую девушку Лангедока.       — …Какая красивая пара.       — Неудивительно, что донна прервала своё вдовство ради такого рыцаря. Тут и умудрённая жизнью матрона голову потеряет.       — Ерунду говорите! Епископ наш имел с ней беседу, настоятельно рекомендовал мужа — достойного и благочестивого барона. Ибо не подобает женщине вводить в смущение холостых мужчин красотой и самой рисковать бессмертной душой, не прилепившись к мужу.       — Не знаю, поглядеть на жениха — так чистый бес прельщающий. За таким пойдёшь и на епископа не оглянешься. Я б к такому тоже… прилепилась.       — Тьфу ты, Анна! Языком-то потише мели! Но да — какой сумрачный красавец…       Эсташ слушал досужие шепотки и усмехался. Какой там из Бертрана маршал, непонятно, а вот лавочника они потеряли гениального. Бертран лично выбирал наряды жениху и невесте, забраковал несколько, придираясь к малейшему неверному отсвету ткани. Эсташ, раз попытавшись вникнуть, перекрестился и сказал, что свой свадебный наряд выбирать Бертрану не даст — иначе сбежит. А теперь понял, ради чего была суета. Оттенок ткани у платья донны был подобран так, что её бледность превратилась в свежесть, а складки богато отделанного мехом плаща, накинутого поверх платья, удачно прятали всё, что не надо было показывать, и превращали донну в хрупкую статуэтку на фоне внушительной и грозной фигуры жениха.       А Робер! Эсташ никогда не обращал внимания на то, что Робер хорош собой. Тем более что после тюрьмы это было бы очень смелое утверждение. Но сейчас, в придирчиво выбранном Бертраном наряде, выбритый до синевы, с уложенными лучшим цирюльником волосами, тот казался придуманным рыцарем, шагнувшим прямиком из баллад. Высокий, стройный и широкоплечий, с безупречной воинской выправкой, в чёрном, расшитом серебром парчовом сюрко, перехваченном драгоценный поясом с ножнами, Робер своими тёмными очами, кажется, поразил сердце не одной горожанки. И лёгкая хромота и посеребрённые виски только прибавляли ему популярности и женского восхищения.       Эсташ снова усмехнулся и двинулся за процессией в храм, нащупывая за пазухой драгоценную ношу, бережно обёрнутую в шёлк, — Бертран безапелляционно сообщил, что кольца новобрачным вынесет именно Эсташ, и это приказ Маршала.       В конце концов, помириться можно и без слов.       — …Мариз Беренис Адель, перед лицом Бога и всех собравшихся здесь я беру тебя в жёны. Я обещаю быть твоим верным мужем, защитой и опорой. Клянусь любить тебя такой, какая ты есть, поддерживать в трудные минуты и делить с тобой все радости. С этого дня я отдаю тебе своё сердце и обещаю хранить нашу любовь и верность во все дни моей жизни.       — …Робер Персиваль Жозеф, перед лицом Бога и всех собравшихся здесь я беру тебя в мужья. Я обещаю быть твоей верной женой и надёжным тылом. Клянусь любить тебя, уважать и быть рядом в горе и в радости, в болезни и здравии. Я принимаю тебя и обещаю хранить наше единство и верность во все дни моей жизни.       Пообещайте мне любовь,       Пусть безответную.       Узнаю в облике любом       Её приметы я,       И в целом мире, ты пойми,       Всего дороже мне       То обещание любви       Неосторожное.       Пообещайте мне любовь,       Такую нежную.       И мир для нас родится вновь,       Маня надеждою,       Чтоб разлилась живой водой       И песней грустною,       Любовь не может быть другой,       Я это чувствую…       Пообещайте мне любовь,       Такую вечную,       Что будет длиться вновь и вновь       До бесконечности.       Пусть не сорвутся никогда       Слова отчаянья,       Коль не минует нас беда,       Пообещайте мне.       Пообещайте мне любовь,       Хоть на мгновение       Хочу изведать эту боль       Как откровение.       Я за собой сожгу мосты,       Не зная жалости,       И всё прощу, но только ты       Люби, пожалуйста, люби!       Люби, пожалуйста, люби!       Люби, пожалуйста, люби! (И. Вознесенский)