Белое золото

      Знаете, многие люди сетуют, мол, вот где мои молодые годы? Я в свои двадцать так тоже частенько подобное говорила, когда после бессонной ночи с трудом поднималась из кресла. А потом раз — и мне снова шестнадцать. И это по-настоящему отстойно. Но, думаю, мне стоит начать историю с начала.       Я умерла в двадцать лет по очень глупой причине: подавилась глазированным арахисом, когда засмеялась над смешным моментом в обзоре одного старого фильма. Тогда было смешно, после смерти — не очень. Света в конце тоннеля не было, апостол Петр тоже не встретил, как и его коллега этажом ниже. Просто как по щелчку пальцев стало темно, и так же резко я пришла в себя.       Первым, кого я тогда увидела, была спящая на стуле около кровати женщина, которая… сжимала мою руку? Сейчас уже неважно. Она выглядела довольно молодой, но темные круги под ее глазами, отсутствие косметики, черные волосы, заплетенные в неряшливый низкий хвост и мятая одежда смело прибавляли ей лет десять. Почувствовав мой пристальный взгляд, женщина проснулась и неверяще посмотрела на меня, а после подорвалась со стула и выбежала за дверь.       Дальнейшая суета, когда вместе с взволнованной женщиной вошли люди в белых халатах, мне не запомнилась. Видимо, мой мозг решил, что хватит с него столь насыщенных событий за день, и благополучно отключился. В следующее мое пробуждение рядом уже никого не было, и я позволила себе немного приподняться, чтобы осмотреться. По зашкаливающему количеству белого цвета и аппаратуре около моей кровати было не сложно догадаться, что это больничная палата. Вот только я могу с уверенностью сказать, что такого ремонта в больницах моего родного города отродясь не водилось. Да и покоя не давала та брюнетка, что держала меня. Я ее не знала, да и не могла понять, как же я здесь оказалась. Жила я одна, спасти меня от злосчастного арахиса никто не мог. Меня бы даже искать сразу не стали, потому что родные знают, что иногда я выпадаю из жизни на несколько дней, особенно после сессии. В это время я максимально разгружала свой мозг сном и играми, прерываясь только на естественные нужды организма. И обычно это состояние длилось от пары дней до недели. Иронично, что сессию я как раз недавно закрыла, и теперь отдыхала от учебы. Картина вырисовывалась не самая оптимистичная.       Размышления прервали неожиданные посетители: пожилого возраста мужчина в белом халате и та самая женщина, которую я видела в свое первое пробуждение. Выглядела она намного лучше: под глазами не было той темноты, темные волосы тщательно уложены, а серый брючный костюм, на который был накинут халат все того же уже бесившего белого цвета, идеально выглажен. Сейчас я бы не дала ей больше тридцати-тридцати пяти.       Как только они увидели, что я не сплю, а очень даже внимательно их разглядываю и не совсем из положения лежа, то тут же подскочили ко мне. Мужчина — логично предположить, что доктор — заставил меня снова лечь, и, аккуратно надавив на плечи, принялся тут же расспрашивать меня:       — Как вы себя чувствуете? — он пытливо посмотрел на меня из-под очков-полумесяцев.       — Нормально чувствую, — неуверенно ответила я, пытаясь понять, что здесь происходит. Что-то царапало на задворках разума, но вот что — понять так и не могла. — Как я здесь оказалась?       Ответить доктору не дала молчавшая до этого незнакомка, которая с громким всхлипом схватила меня за руку, приговаривая, что это она во всем виновата. У дамочки, судя по всему, начиналась истерика, а я не могла понять, в чем заключалась ее вина? Не она же мне арахис в глотку пихала. И она явно не представитель компании, которая обрабатывала и выпускала этот несчастный орех. Я понимала, что ничего не понимала. — Если бы не эта ссора, то все было бы нормально. Прости меня, прости, — женщина все продолжала извиняться, пока доктор не подхватил ее под руку, заставляя отпустить меня.       — Ну-ну, мисс Купер, давайте пройдем к медсестре, чтобы она дала вам успокоительное, а я поговорю с Шарлоттой. Если все будет нормально, то через неделю вы с ней сможете уже поехать домой, — мужчина ободряюще улыбнулся, уводя ее из палаты.       Я выдохнула, присвистывая. Понятнее не стало. Вся эта ситуация была похожа на какую-то шутку, а я единственная, кто ее не понял. Вопросы множились с каждой секундой, а ответом на них не находилось. Но долго думать мне не дали — вновь вернулся доктор, явно довольный, что теперь ничего не мешает ему в моем осмотре. Подойдя ко мне, он достал фонарик и стал светить мне в каждый глаз по очереди, после чего удовлетворенно улыбнулся.       — Что ж, мисс Хокинс, вы оказались удивительно крепки! Многим везло намного меньше, а вы отделались лишь переломом ноги да легким сотрясением. Есть ли сейчас жалобы на что-нибудь?       Я медленно кивнула, пытаясь переварить все, что мне сказали, и добила эту абсурдную ситуацию своим вопросом:       — Как вы меня назвали?       Признаться честно, глядя на то, как с пожилого лица сползает улыбка, я чувствовала какое-то неправильное удовлетворение. Не мне одной же чувствовать непонимание!

***

      Так закончилась история двадцатилетней студентки Марии Чаровой и началась шестнадцатилетней школьницы Шарлотты Хокинс. Выяснилась и причина, по которой она (я?) оказалась в больнице.       Как оказалось, два месяца назад родители девочки погибли в автокатастрофе в результате несчастного случая. Сама Чарли — так называли девочку родные — переживала это очень тяжело, она скатилась в апатию и депрессию. Ее опекуном стала младшая сестра матери — тридцатилетняя Меган Купер. Именно она была той женщиной из больницы. Позже я поняла, за что она просила прощения. Характер Хокинс был и до смерти родителей не сахар. Единственный ребенок, который появился у них в достаточно позднем возрасте, был максимально избалованным и безбашенным, а после трагедии девочка совсем скатилась в неадекватность, вымещая свою злость и тяжесть подросткового характера на Меган. Тетя, не имевшая до этого дел с детьми, а особенно с подростками и их переходным возрастом, первое время пыталась игнорировать откровенное хамство и грубость девочки, и даже отводила ту к психологу, но однажды после плохого дня не выдержала, — сорвалась. В тот день тетя и племянница наговорили друг другу много гадостей, и последняя, не выдержав, сбежала из дома. В итоге через три часа девчонка была доставлена в больницу — какой-то незадачливый водитель сбил ее на пешеходном переходе и сам же вызвал скорую. Хоть за это ему спасибо.       В общем, отделалась Чарли только сотрясением и переломом, это правда. Вот только, правда, потом что-то пошло не так. Внезапно у нее случился странный приступ, который закончился так же неожиданно, как и начался. Подозреваю, что после него настоящая хозяйка тела умерла, а я заняла ее место. Как бы я не радовалась второму шансу, но девчонку мне было искренне жаль, и в душе я желала, чтобы она воссоединилась с родителями и была счастлива.       Что касается меня, то первые ночи я провела буквально в истерике, днем притворяясь, что все хорошо. Я оплакивала свою прошлую жизнь и всех, кто в ней был. Я рыдала, вспоминая родителей, даже не представляя их чувства, когда они узнали, что их дочь мертва. Не понимала, как они все объясняли младшему брату, говоря, что Маша больше не приедет. От таких мыслей было больно не только морально, но и физически — после долгих рыданий болела голова, а живот нещадно сводило от нервов. Но к утру, когда приходила медсестра, я делала вид, что все хорошо — я и так привлекла слишком много внимания, теперь же мне хотелось просто остаться наедине со своими мыслями, не впутывая в свои проблемы кого-то постороннего. Надо заметить, что получалось это очень даже неплохо.       По вечерам ко мне заходила Меган. После того, как ей сказали о моей амнезии, она старалась как можно дольше быть рядом со мной, рассказывая о Шарлотте все, что знала. Но, увы, информации было ничтожно мало, потому что с родственниками, в том числе с сестрой и ее семьей, женщина практически не общалась. Она не рассказывала причину, а я и не настаивала — это не моя семья, и я не хотела бы влезать и ворошить чье-то болезненное прошлое, с которым даже не связана.       Больше я узнавала о бывшей хозяйке тела через сны, но, опять же, всплывали только наиболее яркие воспоминания. Они не давали полный образ Шарлотты, но какие-то черты характера можно было уловить. Через них я узнала и про ссору с Меган, которую сама тетя старалась не поднимать. Им двоим было тяжело: одна потеряла родителей, вторая взвалила на себя ответственность за ребенка, которого практически не знала. Поэтому в приоритете у меня было укрепить отношения с Купер. В конце концов, сама я давно прошла стадию ужасного подросткового характера и умом двадцатилетней понимала, что до совершеннолетия тела надо жить хотя бы в мире и согласии.       В больнице было неимоверно скучно, а кроме тети, медсестер и врача (того пожилого мужчины) ко мне больше никто и не заходил. Когда я попросила принести свой телефон — у какого подростка его сейчас не было? — выяснилось, что он пал смертью храбрых при столкновении с машиной и ремонту не подлежал. Меган, утешив, пообещала купить новый и слово свое, кстати, сдержала, принеся мне на следующий день новенький «кирпичик» Nokia. И вот держала я это чудо техники своего детства и не понимала — то ли женщина решила так на мне сэкономить, то ли где-то здесь подвох. Но дареному коню в зубы не смотрят, поэтому я лишь поблагодарила женщину и поинтересовалась датой, чтобы настроить ее в телефоне. Тут и всплыл этот подвох. На дворе — внимание! — было тринадцатое мая две тысячи четвертого года. В ту ночь я снова не могла уснуть, крутя в руках несчастный телефон. Не только другое тело, но и время! Все это и так не хотело укладываться нормально в голове, а теперь стало только хуже.       Через два дня меня наконец выписали, когда выяснилось, что моя недо-амнезия временная, и память восстанавливается. Этому я была бесконечно рада, и даже тот факт, что идти придется на костылях, не мог омрачить мою радость. Честно, у меня уже начиналась ломка по любимым играм, музыке и соцсетям, которые были надолго утеряны в будущем. Единственной радостью и утешением были классическая «Змейка» на телефоне да какой-то женский журнал, который одолжила мне одна из молоденьких медсестер, заметив мой скучающий вид.       Меган приехала за мной еще до полудня, отпросившись на оставшийся день с работы. Как я позже «вспомнила», работала она в школе учителем английского языка. Ее «Жук» встретил меня ослепительной белизной, и я быстро (насколько это вообще возможно на костылях) приблизилась к этой очаровашке, чуть ли не капая слюной.       — Получишь права, и, возможно, я буду давать тебе на ней покататься, — посмеялась Купер, открывая мне дверь и забирая костыли, чтобы положить их на заднее сидение.       Клятвенно ее заверив, что эти слова я не забуду, я быстро шмыгнула на свое место и приготовилась внимать виду города. Даже странно как-то осознавать, что я теперь в Америке. Сама я никуда не ездила дальше России, а чтобы полететь в США, даже и мысли не возникало — уровень моего английского был на уровне стандартного и затертого до дыр «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Британ», а повышенная стипендия едва покрывала расходы на необходимые на месяц продукты. В общем, мне было совсем не до путешествий. Жаль, конечно, что для того, чтобы начать свой «тур», пришлось умереть, но нужно же искать плюсы и в самых плохих вещах, верно?       Мимо проносились улицы Портленда, и в этот момент я могла с уверенностью сказать, что началась моя новая жизнь…