Новые надежды

— Просыпайся давай, приехали, — голос отца грубо врезался в подсознание, но Глеб продолжал пребывать в нирване и не откликался, и глаз не открывал. Лежал, развалившись на заднем сидении машины, откинув назад голову. Лицо припекало от слепящего солнца, тело затекло и ломило, но просыпаться не хотелось — хотелось продолжать смотреть свои странные, яркие, цветные сны. — Просыпайся, еб твою мать, щенок! — раздался гораздо более громкий окрик отца, и почти сразу же Глеб почувствовал, как его окатили холодной водой. Он наконец-то открыл глаза, увидел, что отец льет на него воду прямо из бутылки, и прикрыл лицо руками, скорчившись на сиденье. — Че происходит? Ты чего? — возмутился Глеб. Он пытался уворачиваться, но отец все-таки вылил на него все полтора литра воды, потому что после двухнедельного марафона Глеб был не особо подвижным и не мог увернуться, а потом еще и бутылку в него кинул. — За что? — завопил Глеб, утирая воду с лица, которая текла с мокрых волос. — За что? — заорал мужчина. — Ты еще спрашиваешь за что? Да мы тебя всю ночь по всем клубам Москвы искали! — Зачем, можно было бы просто позвонить, — буркнул Глеб, отплевываясь. — Не стоило так усложнять себе жизнь. — Вон из машины, или я за себя не отвечаю, — рявкнул отец. — Бери сумку свою и выметайся! Мужчина развернулся, взял большую спортивную сумку, которая лежала рядом с Глебом и швырнул ему в лицо. — Да за что? Что происходит? Мам? — Глеб с надеждой посмотрел на сидящую рядом с отцом, но она даже не обернулась и ничего не сказала — продолжала молчать. — Где мы? Куда мы приехали? — Ты отправляешься в лагерь для таких же долбаебов как ты. Вон автобус, ждут только тебя, так что поторапливайся, — ответил сухо отец. — Что? Лагерь? — Глеб насмешливо хмыкнул — он никогда раньше не ездил в лагеря, только с командой на выезды, но это было давно, очень давно. Казалось, что в прошлой жизни — до того, как он открыл для себя все прелести тусовок по клубам с веществами и алкоголем. — Я, что, маленький что ли, ездить в летние лагеря? — Это такой лагерь, по сравнению с которым армия — это детские игрушки, так что поменьше рассуждай и вымётывайся нахуй из машины. — Мам, что происходит? — осознав, что пытаться достучаться до отца бесполезно, Глеб обратился к матери, которая всегда была к нему добра, даже слишком. Но сейчас она ответила неожиданно холодно: — Иди в автобус, там ждут только тебя. Надеюсь, что в лагере тебе помогут, потому что у нас больше нет никаких сил. — Да что это за цирк? — воскликнул Глеб. — Давайте заканчивать спектакль и поедем домой. Я спать хочу. И вообще — мне нехорошо. Я плохо себя чувствую. — Я тебе сейчас покажу спектакль, — отец вылез из машины, обошёл ее, открыл дверь, вытащил наружу слабо сопротивляющегося Глеба, а следом выкинул на дорогу его сумку. — Уважаемые, вы задерживаете, — окликнул их водитель автобуса, который презрительно наблюдал за барахтаниями Глеба в пыли на обочине. — Да, уже идём, — отец подхватил Глеба за шкирку — и тогда тот уже реально начал сопротивляться и подскочил на ноги. — Я сам, — он отшатнулся. — Сам дойду. Он не мог себе позволить, чтобы весь автобус наблюдал за тем, как его будут таскать, поэтому Глеб собрался, распрямил плечи, гордо поднял голову, решив, что неизбежное должен принять достойно, но даже сумку не смог поднять — ему было все ещё тяжело держаться на ногах. Пошатнувшись, он огляделся вокруг ошалелым взглядом и направился к открытым дверям автобуса, волоча за собой по земле сумку. — Ну, — перед тем как занести ногу на ступеньку, Глеб повернул голову и обратился к отцу: — Не поминай лихом. Передай маме, что… Но мужчина не стал выслушивать и резко направился обратно к машине быстрым шагом. Проводив его взглядом, Глеб вздохнул и с трудом вскорабкался, удерживаясь за перила свободной рукой. И тут же получил тычок в спину — его старался побыстрее запихать внутрь потерявший всякое терпение водитель. — Эй, полегче, — Глеб отдёрнул от него плечо и тут же замер как вкопанный — его окатило таким сильным облаком перегара, свежего, вперемежку с позавчерашним, что он еле устоял на ногах. К горлу подкатила тошнота, в глазах зарябило. На переднем сиденье, перекинув ноги через перила, сидел пацан, который пил, присасываясь к полторалитровому пакету с соком, от которого шел сильный запах водки. — Ну че, мажор, — парень махнул в его сторону пакетом, приветствуя. — Присоединяйся к нашему огоньку. Ждать тебя тут на солнцепёке пиздец как кумарит. — Это какая-то ошибка, — прошептал Глеб, оглядывая хмурые лица, сидящих в автобусе пацанов. Большинство одеты в какое-то тряпье, словно с чужого плеча, будто вчера откинулись из тюрьмы. Все, как один, либо нетрезвые, либо с похмелья, вид у всех, до одного, угрожающий и воинственный. Ему определенно здесь не место, решил Глеб про себя. Родители решили его разыграть, проучить таким образом. Просто жесткий прикол от бати, который устал терпеть его выходки. Глеб попятился назад, чуть не выпал спиной, запутавшись в ногах на ступеньках, выскочил из автобуса и побежал, забыв про оставленную в салоне сумку. — Да ты заебал, мажор, — недовольно протянул парень в кепке и снова приложился к соку. — Будешь? — предложил он сидящему рядом с ним блондину в панамке. — Фу, убери, — парень наморщил нос и отвернулся к окну. — Это что, технический спирт? Пахнет как ацетон какой-то. — Обижаешь, — нахмурился парень. — Это чистый медицинский! — Мерзость, — блондин повёл плечами. — Как это можно пить. — Поверь, побудешь пару дней в этом лагере, воду из лужи станешь пить и жрать волчьи ягоды, чтоб тебя вставило, — сообщил парень со знанием дела. — Ты первый раз туда? Ну вот… Пей, пока можешь, пользуйся моментом, — и он снова сунул блондину под нос свой напиток. — Ой, убери нахуй, серьезно. — Пользуйся, пока я предлагаю! — парень в надвинутой на глаза кепке был уже пьян в дрова и с трудом сохранял вертикальное положение тела — ему так и хотелось прилечь. Его манили коленки соседа, которые казались ему в таком состоянии достаточно мягкими и удобными для его отяжелевшей от недельного запоя головы. — Отвали, — блондин попытался отодвинутся к окну, но ему и так было мало места, поскольку Гриша раскинулся на сидении, широко раскинув ноги, как батя. Обогнув фырчащий, готовый стартануть автобус, Глеб выбежал на поляну, надеясь увидеть там автомобиль, но увидел только столб пыли, который он поднял за собой. — Мам, — прошептал Глеб в отчаянье, уже зная, что его не услышат, не остановятся, не притормозят. Но мозг все ещё отказывался верить в то, что обожающие его родители, которые до определённого момента ни в чем ему не отказывали, действительно решили бросить его вот так, с этими молодыми, но уже матёрыми уголовниками. — В автобус, живо, — водитель подошёл и довольно грубо и резко схватил Глеба за плечо, увлекая за собой. — Отвали. Не имеешь права меня трогать, — хмыкнул Глеб. — И вообще — я никуда ехать не собираюсь. Сумку заберу свою и останусь тут. Поймаю такси. — Такси? — недобро усмехнулся усатый мужчина с красным, будто обваренным, лицом. — В этой глуши про такси и не слыхали. А теперь иди и поменьше разговоров. Привыкай. Лагерная охрана с тобой церемониться не станет. — Мне надо позвонить, — упрямился Глеб. — Мне нужно позвонить родителям, произошла какая-то ошибка. — Позвонишь, — водитель дернул парня в сторону автобуса. — В родительский день. В субботу через две недели. Глеб отчаянно пошарил по карманам, извлёк телефон — он был безнадёжно разряжен, даже не реагировал, и, кажется, был мокроват — возможно, он вчера утопил его в туалете клуба, когда в очередной раз нюхал, закрывшись в кабинке со своими корешами. Где они сейчас — его друзья по дорожке? С тоской Глеб вспомнил вчерашнее веселье, которое все ещё отдавалось молотом у него в голове. Ночью все как-то резко оборвалось, но Глеб не помнил как именно — такие провалы в памяти случались все чаще, ему все труднее было себя контролировать. Возможно он уже дошёл до крайней точки, но ему все казалось, что пока еще он может разгуливать по самому краю на опасной вершине, как профессиональный акробат, в то время как он уже вовсю катился кубарём вниз с горы. — Нет, я не согласен ехать, — Глеб предпринял последнюю попытку сопротивления, после чего мужчина просто приподнял его и внёс в салон, провонявший спиртом, потом, табаком и травой. На задних рядах, судя по царившему там оживлению, пустили по кругу косячок. — Последний раз я подписываюсь возить этих долбаебов без охраны, — мужчина вздохнул и с такой силой толкнул Глеба вперёд, что он пролетел половину автобуса. Телефон из его рук выпал, стукнулся, покатился куда-то под сидения, исчез среди чужих рюкзаков и кроссовок. Глеб нагнулся, начал шарить, пытаться его искать, но тут автобус резко дёрнулся, Глеб дёрнулся вместе с ним, и приложился головой о металлическую ручку сиденья. Он упал на колени, одной рукой держась за ушиб, а второй продолжая шарить по полу. Остальные пассажиры не спешили ему помогать — напротив, им казалось забавным пинать его телефон ногами, играть дорогущим айфоном в футбол. Автобус, громко фырча, развернулся и двинулся по проселочной дороге, набирая скорость. Он был старый, раздолбанный, из тех, которые в народе называют «труповозки». Пассажиры подскакивали на каждой кочке, больно бились боками и коленями об жесткие сиденья, их шатало из стороны в сторону. Очень скоро тем, кто уже успел выпить или мучился от похмелья, стало нехорошо, а Глебу так и совсем плохо. В нос ему ударил резкий запах бензина, голову сковала резкая боль, разум заволокло туманом, и он обмяк, растянувшись на пыльном, грязном полу. — Минус один. Нормально, — Гриша вместе с остальными наблюдал за трепыханиями Глеба, развернувшись на своём месте. Увидев, что парень затих, он потерял к нему интерес и снова повернулся к своему соседу. Алкоголь у Гриши уже закончился, поскольку он принялся угощать им всех рядом сидящих — он успел перезнакомиться со всеми, когда они ещё ждали последнего пассажира, который сейчас валялся на полу. Сейчас Гриша был не просто пьяный, а в лютые дрова, но это тоже было частью плана, поскольку он хорошо знал, что дорога им предстоит долгая, и ее лучше переживать в состоянии летаргического сна. — А ты, кстати, натуральный блондинчик, я давно хотел спросить? — он полез к соседу, который сидел, уставившись в окно, максимально от него отодвинувшись. — Или притворяешься? Дай-ка проверю. Гриша стянул с парня панаму и запустил пальцы в отросшие до шеи волосы, поерошил их небрежно. — Не отстанешь от меня, я тебе вмажу, — предупредил его Артем — они уже успели познакомиться. — А ты можешь? — усмехнулся Гриша. — Что-то я сильно сомнева… Ой! Ты че, серьезно драться со мной решил? Получив довольно ощутимый тычок под рёбра, Гриша хотел было уже обидеться, но через секунду забыл об этом инциденте. Ему жутко хотелось спать, выпитый на жаре алкоголь его уже почти вырубил. Он начал клевать носом и ронять голову на грудь. В салоне стоял не замолкающий ни на секунду гул из разговоров, смешков и переругиваний, но ему это не мешало. То и дело голова его опускалась на соседское плечо, и сколько Артём его ни скидывал, Гриша упрямо раз за разом возвращал ее на место. Наконец Артёму это надоело, и он с силой дёрнул плечом. От этого голова Гриши отлетела и на этот раз приземлилась прямиком соседу на колени. На этом он крепко заснул, и ничто уже не могло его разбудить — он мирно проспал на коленях Артема всю дорогу, не обращая ни малейшего внимания на тряску на многочисленных кочках и на попытки соседа его с себя сбросить. Артёму стоило больших трудов растолкать его, когда автобус притормозил возле ворот, над которыми красовалась огромная вывеска «Исправительный лагерь для подростков «Новые надежды». Встречал новоприбывших сам директор лагеря в сопровождении вожатых и нескольких «чоповцев». Автоматические двери автобуса распахнулись, и ребят, большая часть которых спали, утомленные долгой дорогой и разморенные духотой в салоне без кондиционера, разбудил грозный окрик директора: — Выметайтесь все живо из автобуса! Гриша, который спал на переднем, от этого вопля вздрогнул и открыл глаза. Лежалось ему на чужих коленях очень удобно и мягко, вставать не хотелось совершенно, и он смотрел снизу вверх на склонившееся над ним лицо. — Просыпайся, приехали, — буркнул Артем и двинул коленом. — Я умер и попал в рай? — пьяно улыбнулся Гриша. — И ты ангел, который встречает меня у ворот? Иначе как объяснить неземной, небесный цвет твоих глаз? — Нихуево заливаешь, — цыкнул Артем. — Вставай, у меня уже ноги затекли. Реально, убил бы тебя за то, что расположил на мне свою тушу. Гриша медленно начал подниматься — мимо них текла толпа хмурых подростков с сумками и рюкзаками. Обернулся — пацаны оставили после себя какую-то нереальную гору мусора и бычков на сиденьях и под сиденьями. Один из пассажиров, тот самый, который задержал их отправление в лагерь на час и сорок минут, так и валялся в отрубе на одном из сидений, куда его поднял с пола сердобольный Слава Михайлов. Грише Славик был знаком с предыдущей смены, с прошлого года — они хоть и были в разных отрядах, но пересекались на общих лагерных мероприятиях, на секретных ночных попойках и даже пару раз бегали в одной компании в расположенный в нескольких километрах от лагеря деревенский ночной клуб «Корзинка». Слава стоял над парнем, который не подавал признаков жизни и выглядел чрезвычайно бледным, и не мог решить, что ему дальше с этим телом делать. Он поднял голову, посмотрел на Гришу. — Поможешь его поднять? — С хуя ли? — Гриша сам с трудом встал на ноги. — Оставь его здесь. Пусть валяется. Может проспится. Он стянул с верхней полки сумку и кивнул Артёму: — Пошли, принцесса. — Не стоит меня так называть, — хмыкнул тот. Наконец, все новоприбывшие высыпали на улицу и выстроились в ряд перед автобусом. Они щурились, прикрывая лица рукой или кепкой от яркого солнца, которое уже минуло зенит и катилось к земле. Многие с трудом стояли на ногах, кое-кто даже присел на корточки или на брошенные на землю сумки, но злобный окрик директора, который заслуженно носил кличку «Капитан», поскольку попал на эту должность прямиком из действующей армии, заставил этих смельчаков нехотя подняться. — Сейчас шмонать будут, — шепнул Артему снова оказавшийся рядом с ним Гриша. — Запрещенное что-нибудь есть с собой? — В смысле? — удивился Артем. — В смысле шмонать? — А вот в прямом, — Гриша кивнул в сторону Капитана, который начал медленно подходить ближе к ребятам. Стоящие за его спиной охранники тоже двинулись за ним с хищным видом. — Сумки для осмотра приготовили, — гаркнул директор. — И карманы. — Че? В смысле? — начали тихо возмущаться пацаны, судорожно вспоминая как много и где именно у них распихано «запрещенное». Те, кто был в этом лагере уже не в первый раз, были к такому повороту готовы — начали сами расстегивать рюкзаки, сами выворачивать пожитки, чтобы охранники их не потрошили, отыскивая сиги, алко и наркоту, сами с невинным лицом демонстрировали пустые карманы. Но директор тоже работал тут не первый год и знал наизусть все приемчики бывалых, поэтому им уделял при осмотре особое внимание. — Эй, за что? — возмутился один из пацанов, когда охранники развернули его лицом к автобусу, уткнули лицом в его горячую обшивку и принялись по-настоящему шмонать. Искомое быстро нашлось в носках и кроссовках. — Гниды ебаные, — парень сплюнул в сторону отходящих от него охранников и пнул собственную сумку. На его лице его отразилась неподдельная, душераздирающая тоска, которую невозможно было скрыть за злостью. Представив себе следующие четыре недели без того самого, что только что у него отняли, парень еле сдерживал слезы. У следующего осматриваемого оказалась полная сумка алкоголя — стоящие рядом восхищенно ахнули, увидев такое разнообразие. Но уже в следующую секунду забористая текила из полторалитровой стеклянной бутылки, которая, безусловно, скрасила бы целому отряду вечерок, пролилась на буйно растущую крапиву и лопух. — Успейте выпить, пока не отняли, — крикнул Гриша. Он извлек из своей сумки банку крепкого пива, с громким шипением открыл ее, разбрыгивая вокруг пену, и сделал жадный, похмельный глоток. Остальные сразу же последовали его примеру — дважды им повторять не пришлось. Все тут же, как один, по команде, достали заныканные бутылки с алкоголем, которые должны были повторить судьбу вылитой на крапиву текилы, и начали торопливо хлебать. То тут, то там слышалось шипение, крышки полетели в стороны. Директор с охраной в первые секунды растерялись от такого безобразия, но очень скоро им на подмогу прибежали ещё двое охранников, которые до этого лениво патрулировали территорию, прохаживаясь по периметру вдоль забора. Но остановить одновременно всех было невозможно — кто-то даже умудрился раскурить косяк, и очень скоро все почувствовали сладковатый запах травы. Растерянно наблюдавший за этой вакханалией Артем не сразу заметил, что его сосед по шумок исчез — а когда вернулся, бодро подмигнул ему. — Сделал заначку на будущее, — сказал довольный Гриша и выставил вперед руки, демонстрируя подошедшим охранникам своё полное смирение. — У меня ничего нет, товарищ начальник, — бодро отрапортовал Гриша директору. — Можете даже не трудиться искать. Я лагерные правила хорошо знаю, мы с вами давно знакомы. Так что никаких нарушений нет. — Его хорошенько обыскать надо, — кивнул директор охраннику. — Ты мне, Григорий, не звезди! Я с тебя сдеру три шкуры, ты у меня под особым контролем будешь. Знакомы мы с тобой так давно, что меня только один вопрос интересует — ты когда сюда ездить перестанешь? — Последний год, начальник, — ухмыльнулся Гриша, глядя как его вещи выворачивают наизнанку. — Старше не пускают. Так бы я ездил и ездил к вам, ездил и ездил. — Если в этом году не исправишься, в следующем поедешь на настоящие лагеря, — хмуро буркнул директор. — Что толку кататься, если ты не исправляешься? — А можно меня в этом году опять на кухню распределить? — попросил Гриша с широкой улыбкой. — Там-то я точно исправлюсь. — Думаешь я забыл как ты в прошлом году всю колбасу с кухни вынес и на самогон в деревне обменял? — возразил мужчина. — Даже и не мечтай. — Вроде пусто, — сообщил охранник после быстрого шмона. — Ладно, — директор мрачно кивнул. — Отдыхай пока, — и двинулся дальше, охранники принялись шмонать следующего. К концу осмотра алкоголь уже не выливали — это занимало слишком много времени, а солнце тем временем уже перевалило за зенит и теперь слепила лучами через густые кроны высоких, столетних деревьев. Кроме того, поляна перед воротами была уже насквозь пропитана всевозможными видами алкоголя. Банки и бутылки просто погружали в телегу, после чего увезли в неизвестном направлении. — Вас меньше, чем должно быть, — заявил директор после пересчёта. — Где ещё один? — Там валяется, — Гриша кивнул в сторону автобуса. — Принести? Директор сам залез на ступеньки, сморщил нос, увидев какой срач устроили пассажиры, и обнаружил на заднем сидении мирно спящего Глеба. — Живо подъем! — заорал мужчина командным басом, который поднял бы даже мертвого. Глеб вздрогнул, приоткрыл сначала один глаз, потом второй, потом медленно приподнялся. — Мне нужно позвонить родителям, — сказал он, вскинул голову с до ужаса растрёпанными волосами. — Здесь какая-то ошибка. Меня не должно быть здесь. — Быстро с вещами на выход, — гаркнул директор. — Или тебе помочь? Из-за плеча его в этот момент показались охранники, и Глеб решил, что будет лучше спокойно и с достоинством выйти самому. Ему нужно было сейчас любой ценой добраться до телефона. Его собственный — разбит и разряжен, а ему нужно хотя бы две минуты, чтобы убедить родителей его забрать. В глубине души у него жила надежда, что, когда он выйдет на улицу, снаружи его будет ждать знакомый автомобиль — что родители просто решили его проучить, попугать. Что ничего серьёзного на самом деле не случилось, что чаша терпения ещё не до конца полна, что он не проебал все шансы, которые ему давали на исправления. Никакая машина снаружи Глеба, разумеется, не ждала. Вместо неё только толпа озлобленных после шмона, заебанных дорогой и жарой пацанов, которых он уже взбесил необходимостью постоянно его дожидаться. Глеб сполз по ступенькам — и у него тут же отнял сумку один из охранников, который уже тоже устал рыться в чужих вещах на жаре. — Запрещённое есть что-нибудь? — лениво спросил он, щупая шмотки. — Понятия не имею, — Глеб равнодушно пожал плечами. — Не я ее собирал. — А кто? — насторожился охранник. — Мама, наверное. На этих словах мужчина потерял интерес к его сумке, убедившись в отсутствии там алкоголя, и откинул в сторону. Когда обыск окончился, им разрешили пройти за ворота, на территорию лагеря. Но только через маленькую калитку, только по одному — на входе они должны были сдать мобильные телефоны. На красочном сайте лагеря обещали, в числе прочего, избавление от всевозможных зависимостей, включая зависимость от гаджетов и соцсетей, поэтому тут они были под строгим запретом для всех. Все телефоны хранились в сейфе у директора и один раз в две недели выдавались на позвонить — это называлась родительская суббота. Ездить сюда родителям было не положено — воспитанникам полагалось полное погружение в среду и абсолютный отрыв от привычного окружения, в том числе и семьи. Это делалось в том числе и из-за того, что семьи многих воспитанников были деструктивны. Пока пацаны кучковались у входа, Глеб сидел в сторонке на своей сумке. Он разглядывал их, время от времени бросая осторожный взгляд исподлобья. Это был явно не тот контингент, с которым ему доводилось общаться и дружить. Ну как дружить — тусоваться, потому что по-настоящему близкими друзьями он так и не обзавёлся, только собутыльниками и товарищами по дорожке. Здесь он чувствовал себя ужасно неуютно, не в своей тарелке — и если к этому добавить тот факт, что его все ещё жестко потрясывало после вчерашней бессонной ночи, то становилось понятно, что состояние его было крайне плачевное. Он вчера действительно так обдолбался, как не долбал ещё никогда, переборщил сильно, и ему по-хорошему сейчас нужна была бы медицинская помощь. Но, судя по всему, никто ему ее оказать не собирался. Остальные не обращали на сидящего в стороне Глеба, который клевал носом и дрожал от озноба, ни малейшего внимания. Только один пацан бросил на него взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но это только на долю секунды, поэтому Глеб решил, что ему это показалось. — Я имею право на один звонок? — спросил Глеб, когда зашёл в ворота лагеря после всех. — Только один. — Позвонишь из моего кабинета, — бросил директор, отнимая телефон. — Перед отбоем. А сейчас марш за остальными — будет распределение по отрядам. Это распределение Глеб помнил смутно, потому что, увидев домики, в которых им предстояло жить, погрузился в состояние глубокого шока. Он сразу же захотел покурить, как и в любой стрессовой ситуации, и по привычке потянулся к карману джинс, но там, разумеется, ничего такого не было. Пачку с двумя одинокими мятыми сигами и почти полную электронку изъяли при обыске, и Глебу оставались только нервно кусать губы, глядя на сарайчики на четыре комнаты, которые выглядили так, словно их как построили ещё при совке, так и ни разу с тех пор не модернизировали. Но гораздо хуже было другое — от домика тянулась дорожка, которая вела к другому, уже гораздо меньшему домику с рукомойниками. Рукомойники были почти что на улице, а в самом здании очевидно находился туалет. Глеб решил подойти и убедиться лично — внутри самые настоящие сельские туалеты. Спасибо, что хотя бы с перегородками. — Пиздец, — тяжело вздохнул он и направился к жилому домику. — Пиздец, — повторил Глеб, когда на него налетели двое чуваков, сцепившихся в драке, едва он открыл дверь и оказался на пороге комнаты. Дрался Гриша, и дрался он не на жизнь, а на смерть со здоровым, жирным пацаном, который на первый взгляд обладал явным преимуществом, хотя бы в весовой категории. Но Гриша бился как лев, хотя повод был, на самом деле, смехотворный — они зацепились на этапе распределения коек и тумбочек. Кроватей в комнате было десять, а тумбочки полагалось делить на двоих, но кто-то хотел преимуществ, а кто-то более опытный, как Гриша, знал, как важно место, где придется спать. Он помнил, как здесь бывает холодно дождливыми летними ночами и как дует с двери и окон, знал, что места под окнами ещё и самые рисковые для ночных розыгрышей, поэтому поставил своей целью отбить дальний угол, максимально удаленный от окон и дверей. Кроме того, он прекрасно понимал, что должен показать себя перед остальными, особенно перед новенькими, потому что те, кто хоть раз побывали в лагере «Новые надежды», были уже наслышаны про легендарного Гришку Ляхова. Истории об его прохождениях и выходках младшие отряды пересказывали друг другу наряду с местными страшилками. Когда в комнату влетел вожатый, все сразу же кинулись их разнимать, хотя до этого с удовольствием наблюдали за процессом и только подначивали. Когда их растащили, Гриша плюнул в лицо здоровяку кровью, которая хлынула ему в рот из-за разбитого носа, чем окончательно деморализовал противника. Тот убежал к рукомойникам, а Гриша, моментально успокоившись после того, как утвердился в своей победе, подхватил сумку и швырнул ее на самую дальную койку у стены. Потом неожиданно подхватил сумку Артема, который в числе прочих их разнимал, и кинул на соседнюю кровать. — Можешь не благодарить, — он похлопал ошарашенного Артема по плечу и гордо прошествовал к своему месту, утирая кровь с губ и подбородка. Все остальные сразу же бросились занимать места, стараясь выбрать лучшие из тех, что остались. Даже толстяк, умывшись, кинулся на койку в противоположном от Гриши углу, а Артем, растерявшись, прошляпил свой шанс. Он не очень хотел соглашаться на милость с барского плеча Гриши, потому что подспудно догадывался, что ничего просто так быть не может, что здесь за каждую услугу надо платить, а платить ему было совершенно нечем. Но деваться было некуда — оставшееся спальное место, самое паршивое, у самого входа, его совершенно не привлекало, кроме того, там уже стоял не менее растерянный Глеб. Тяжело вздохнув, Артем направился к Грише. — Я тебя об этом не просил, — буркнул ему. А Гриша только подмигнул ему — он был занят тем, что переставлял тумбочку, которая стояла между их койками. В итоге он разместил её возле кровати Артема, таким образом отгораживая их две кровати от остальных. — Сумки складываем в кладовку и быстро на пробежку все, — скомандовал вожатый, который стоял в дверях, сложив руки на груди и глядя на то, как пацаны суетятся между койками. — Но нам же ещё даже переодеться не дали? — возмутился Гриша. — И поесть! — Вы опоздали, времени у нас в обрез, так что вы, восьмой, и седьмой отряды по ускоренной программе идёте. Девять пар пылающих гневом глаз уставились на Глеба, как на главного виновника опоздания, но тут вожатый добавил, что эта пробежка им в наказание за употребление алкоголя в дороге и во время осмотра перед директором. Инициатором последнего был Гриша, и вот в его сторону уже никто не зыркнул, только может пару человек и то исподтишка. Зато Глеба, стоящего растерянно возле двери, не толкнул плечом только ленивый — никому не хотелось идти на пробежку, которая была призвана выбить из них остатки алкоголя и не только, и таким образом они вымещали злость. — Погнали, — скомандовал вожатый и побежал вперёд сам. — Через лес до речки и обратно через поле — шесть километров. Раздался горестный коллективный стон, и все, в чем были — кто в шортах, кто в джинсах, кто в спортивках — лениво побежали вслед за вожатым. За ними на улицу высыпал и седьмой отряд — их домик находился совсем рядом, но ближе к лесу — там жила смешанная группа: в двух комнатах шестнадцатилетние, в двух семнадцати. Очень скоро два отряда, смешавшись, побежали гурьбой. Глеб бежал одним из последних. В начале забега он был настроен на борьбу, у него, как у бывшего спортсмена, автоматически включился инстинкт соревнования, но уже очень скоро силы его покинули. Дыхалка сбилась, в боку закололо, перед глазами начало темнеть. Он сбавил скорость, потом и вовсе сбился на шаг. Мимо него пробежали оба отряда, и Глеб оказался в самом хвосте. Ещё какое-то время он плёлся, пытаясь выровнять дыхание и набрать скорость, но он явно переоценил свои силы — в глазах замелькали темные круги, в затылке резко заломило. Глеб остановился — но его тут же обогнали несколько пацанов, которые бесцеремонно спихнули его с дороги. Голова закружилась, и он вцепился в ближайшую березу, чтобы устоять на ногах. Ничего не слышал из-за гула в ушах и не видел из-за того, что в глазах потемнело, и изо всех сил старался не упасть. Некстати вспомнилось, что он минимум двое суток не ел, что две недели марафонил, и от ебаной пробежки ему стало совсем плохо, даже хуже, чем утром. Несмотря на все усилия остаться в вертикальном положении, Глеб начал медленно сползать, вслепую поводя пальцами по стволу березы. К горлу подступила тошнота, захотелось прилечь, спрятавшись от всех в высокую траву — там точно никто не найдёт, ни злобные товарищи по комнате, ни вожатый с кличкой Майор. — Эй, тебе плохо? — Глеб почувствовал как ему на плечо опустилась тёплая ладошка, хотел было скинуть ее резким движением, но даже пошевелиться не смог. — Ты такой бледный… Тебе опять плохо? Тебе помощь нужна? — кто-то стоял, нависая над Глебом, загораживая слепящее, обжигающе, надоевшее солнце, которое стремилось в закат, но не сдавалось. — Отстань, — прошептал Глеб, утыкаясь лицом в прохладную кору дерева. — Ничего мне не нужно. Парень отошёл, но очень скоро вернулся — с водой в ладонях, и окатил этой водой пылающее лицо Глеба. Удивительно, но ему сразу как-то полегчало, хотя сначала он вообще-то собирался окатить пацана с водой трёхэтажным матом. — Давай к речке подойдём. Сможешь? — предложил тот. — Давай руку. Закинь на плечи, я помогу. Глеб настолько устал, и ему было настолько плохо, что он послушно последовал за настойчивым пацаном. По большому счету, ему было все равно, накатила какая-то апатия, поэтому он позволил себя увести, усадить на берег у самой кромки воды и даже позволил себя ещё раз умыть. — Я сам, — буркнул Глеб, подбираясь к краю речушки. Он тут же едва не скатился в неё, но парень, который вдруг вздумал ему помогать, крепко держал его за руку. Сколько они просидели на этом берегу — Глеб не знал, видел только, что оранжевый раскалённый диск потихоньку стремится к водной глади. Сидеть тут было хорошо — спокойно, тихо, и только стрекот кузнечиков и кваканье лягушек нарушало тишину, но даже не нарушало, а скорее гармонизировало, добавляло очарования. — Зачем ты мне помогаешь? — спросил Глеб, когда уже начал потихоньку приходить в себя. — Ну кто-то же должен, — пожал плечами парень. — Все пробежали мимо, а я… — А ты? — А я не смог, — он улыбнулся, и Глеб растерялся, заметив какая очаровательная у него улыбка. Милая и открытая, и какая-то искренняя, бесхитростная — давно он не видел таких. Или просто не смотрел, не замечал? Глеб замер, глядя на его губы, и парень, кажется, это заметил, потому что его улыбка тут же погасла, а Глеб сразу отвёл глаза. — Пойдём, наверное, — кашлянув, Глеб попытался приподняться. — Кажется, отряды возвращаются. После пробежки их, потных, злых, вымотанных, грязных, загнали в душ. Гриша, который ещё на этапе бега по пересечённой местности снял майку, теперь вовсю демонстрировал рельефный пресс и подкачанную грудь и руки. Он искоса поглядывал по сторонам, рассчитывая произвести сильное впечатление, но на него особо никто не смотрел — все были слишком заебанны событиями прошедшего дня. Зато он, заметив в самом углу душевой полуголого Артема, на несколько секунд задержал дыхание. Ему сразу же, ещё в автобусе, понравился этот парень с голубыми глазами, пухлыми, явно рабочими губками и мягкими, светлыми локонами, ниспадающими на лицо. Но его тело понравилось Грише даже больше — стройное, гибкое, со светлой кожей, которая даже на вид казалась мягкой и нежной. И Грише, конечно же, сразу захотелось это предположение проверить, причём как можно скорее. Не в переполненной душевой, разумеется, но в ближайшее время это нужно было устроить. Гриша, который был в этом лагере далеко не в первый раз, хорошо знал, как тоскливо тут бывает без девчонок. Девчонки тут, конечно, были — местные, деревенские, чьего расположения можно было добиться, сбегая по ночам из лагеря. Завязав отношения, можно было потом звать их к себе (и многие приходили, потому что в деревне с женихами был серьёзный напряг). Но Гриша не был уверен в том, что в этом году можно будет с лёгкостью это все провернуть — каждый год руководство лагеря закручивало новые гайки, делая пребывания здесь по-настоящему невыносимым. Поэтому гораздо проще было закинуть удочку прямо здесь и не бегать далеко для того, чтобы удовлетворить базовые потребности. Гораздо приятнее иметь это все тут, под рукой, на соседней койке, в соседней душевой кабинке — вот он, стоит, подставляя по очереди то грудь, то шею под бегущие потоки воды. По коже — мурашки от прохлады струй, отвернулся лицом к покрытой кафелем стене, демонстрируя случайному зрителю чуть изогнутую в пояснице спину, расправленные плечи и прочие прелести. Хотя почему в соседней? Все кабинки заняты, а Гриша не любит ждать. Сбросив с себя полотенце, он, слегка подтолкнув Артема плечом в сторону, сам встал под душ. Неспешно расправил намокшие пряди волос, открыл глаза и как ни в чем не бывало улыбнулся Артёму, который смотрел на него, удивлённо приподняв бровь. Тому смелости не хватило сказать вслух о том, что его так удивило — «Гриш, у тебя член стоит» — но это буквально отобразилось у него на лице. Нимало не смутившись, Гриша ухмыльнулся — вообще-то он совершенно не собирался это скрывать. Напротив, желал продемонстрировать. Тем более, демонстрировать ему было что — и он хотел, чтобы Артем заранее оценил то, чем он так гордился. После душа им выдали форму — поло, спортивные штаны, ветровки и ещё один комплект — майка и шорты. Все это защитного цвета типа хаки, так что теперь они почти сливались с окружающей средой. Этой унылой, грязно-зелёной массой они и поползли на поздний ужин — все отряды к этому времени уже поели, и только два стола оставались накрытыми. Выставленные на них тарелки с уже заветренной едой выглядели максимально неаппетитно. По крайней мере для Глеба — у него от одного только вида куриной ножки с жидким, застывшим картофельным пюре снова подкатила тошнота. — Не будешь? Ну я тогда заберу? — сразу же подсуетился Гриша. Не дождавшись его ответа, тарелку к себе пододвинул. Глеб сдержано кивнул и поискал глазами директора. Тот обещал ему один звонок, который должен был решить его судьбу. Оставаться тут Глеб был не намерен — пробежка, душ и ужин только утвердили его в своём намерении. И в тот момент, когда он подумал про это, в столовой вырубили свет. — Это ты зря, — тараторил ему над ухом Гриша, уплетая его порцию. — Вот поживёшь здесь день-два, запоёшь по-другому. Тут и кору с деревьев жевать будешь. — Не буду, — Глеб резко встал, грохотнув стулом. — Почему вырубили свет? Почему не включают? — Так отбой скоро, поэтому и отключают. У лагеря единая система освещения, — ответил Гриша с набитым ртом. — Не, ещё слишком рано, — возразил один из пацанов, который сидел за их столиком. — У них видать снова генератор полетел. Хорошо хоть не холодно, а то замёрзли бы насмерть без отопления. — Мне нужно к директору, — засуетился Глеб. — Мне срочно нужно к нему. — Паническая атака, — усмехнулся Гриша. — Стадия отрицания. Привычная тема для новичка, особенно для такого нежного как он. Видели, в каких он был шмотках? Краем уха Глеб слышал, что за столиком принялись обсуждать его самого и стоимость его кроссовок, но старался не обращать внимания. Главное было, чтобы ему разрешили позвонить родителям — в своей способности их уломать он не сомневался. Прошмыгнув в темноте мимо вожатого — в столовой было хоть глаз коли, но все продолжали есть, поскольку были ужасно голодными — Глеб припустился бегом к зданию за столовой. Он уже знал, что там находится местная администрация — Гриша, на правах старожилы, просвещал их отряд, пока они шли на ужин. Кто-то окликнул его, кто-то, вероятно из вожатых, рявкнул что в лагере запрещена беготня, но Глеб бежал на всех парах, словно за ним гнались демоны. Он влетал в кабинет директора, когда тот шел к двери с фонариком. С ним было ещё двое, и они, очевидно, собирались на починку полетевшего генератора. — Один звонок, пожалуйста, — Глеб перегородил им дорогу. — Только один, вы обещали! — Слушай, давай не сегодня! — мужчина махнул рукой. — Давай завтра с утра, сейчас не до этого. У Глеба все внутри похолодело, когда он представил ночь и ещё один день в лагере. Ещё одна помывка в душевой, до верху набитой чужаками, где невозможно развернуться, чтобы не натолкнуться на чью-то жопу, где по углам растёт странная, чёрная плесень, как новый вид жизни, готовящаяся захватить помещение, где скользкий пол, полусломанные лейки, из которых бьет то слишком горячая, то слишком холодная вода, но никогда — нормальная. Ещё один приём пищи в этой ужасной советской столовке, которая провоняла кислой капустой и подгоревшей колбасой. Одна ночь в маленькой комнатке на десять человек с полным отсутствием какого-либо личного пространства в компании гопников, быдляков и будущих, а, может быть, даже нынешних уголовников. Нет, подобного он не вынесет, об этом невозможно даже думать. — Слушайте, это вопрос жизни и смерти, — выпалил Глеб. — Ты знаешь, сколько раз я это слышал? — усмехнулся мужчина, светя по полу своим фонариком. — Что, домой, к мамочке захотелось? Соскучился по домашним пирожкам? — Мне срочно нужны мои лекарства, а я их не взял, — заявил Глеб. — У меня ээээ, очень страшное заболевание, если родители не привезут мне мои лекарства, я… Я буду кататься по полу, пускать пену изо рта и вообще… — Эпилепсия? — сочувственно произнёс директор. — Ну типа того. Глеб очень надеялся, что трубку возьмёт мама, и, когда это произошло, его буквально накрыло волной облегчения. — Мам! Мам, это я! — обрадовался он. — Слушай, я хотел тебе сказать, что произошла какая-то ошибка. Этот лагерь, он… Совершенно не для меня! Я не знаю, как вам пришло в голову… Но здесь, ты бы видела, какие здесь люди. Тут беспризорники, малолетние зеки, из каких-то бичевых семей. Если вы хотели, чтобы я исправился, это точно не то место… — У них очень хорошие отзывы, — спокойно ответила женщина. — Поверь, мы тщательно все изучили, взвесили все против и за. Там очень сильная программа, они… — Тут ужасные условия! — перебил ее Глеб. — Просто ужасные! Сельские туалеты, убитые душевые на двадцать человек, в комнате сыро, ужасно… Есть нечего, еда как для скота! Тут просто кошмар! Нечеловеческие условия. И отношение! Нас заставляют… Бегать! И черт знает, что будут заставлять ещё! — Сын, это дело решённое, — так же спокойно ответила мать. — Не вешай трубку! — заорал Глеб. — Вы не можете так со мной поступать! — Разговор окончен, — телефон перехватил батя. — Счастливого исправления! — Стой… — но в трубке уже звучали гудки. Глеб застыл, вцепившись в трубку старого, ещё с круглым диском, телефона. Он все ещё не верил в то, что это конец, не хотел верить, что это правда — он останется здесь сегодня, завтра, и на ближайшие четыре недели, если он не сдохнет раньше. — Ну что, может тебя к медсестре отвести? — директор тут же показался из-за угла. Он, очевидно, весь разговор слышал и уже понял, что про припадки было враньё. — Она, правда, только завтра с утра приедет, но все равно. — Не надо, — Глеб повесил трубку и понуро поплёлся на улицу. — Проводить тебя до отряда? — Я сам, — буркнул Глеб. Слёзы застилали ему глаза, он не видел, куда идёт, и меньше всего ему хотелось, чтобы кто-то видел его в таком разбитом состоянии. Достаточно унижений на один день. Пройдя несколько метров вслепую, он завернул за какое-то здание, покачнутся и опустился на землю. Нестерпимо хотелось курить, до зуда в горле, до обкусанных губ, а он даже эту малость не мог себе позволить. Он будто попал в тюрьму. Ещё вчера в это же время он курил кальян, запивая ледяным розовым шампанским и занюхивая дорожками в выложенном мрамором и зеркалами сортире дорогого клуба, а сейчас сидит на земле в каком-то лагере для конченых бичей, где вокруг на много километров ничего, кроме непролазного леса, полей, озёр и рек, бесконечно далеко от цивилизации, да ещё вдобавок в уебищном колючем костюме и дешмановских кедах. Глеб всхлипнул. Тут никто не видит, так что можно и поплакать. Его бил озноб от отходосов, кроме того, от них же навалилась привычная, выдирающая нутро, грусть-тоска. С одной стороны, он был рад хотя бы с того, что первый раз за день оказался наедине с собой, а с другой ему стало себя до слез жалко и одиноко, хотелось, чтобы рядом был кто-то, но не просто кто угодно, а близкий. Почти сразу же он вспомнил, что у него нет никого близкого, ни здесь, ни там, на свободе, от этого Глеб окончательно расклеился и шмыгнул ещё раз носом. — Я сейчас, — совсем рядом раздался знакомый голос. Мимо проходил отряд, но от него отделился кто-то, кто прямо сейчас направлялся к нему. Глеб огляделся, увидел, что именно он выбрал местом своего уединения — он сидел за зданием туалета, а это место в основном использовалось как курилка, если было, что курить. В следующую секунду туда вбежал тот самый парень, который сегодня помогал ему на пробежке — носил воду и умывал его. — О, привет, — он тут же резко притормозил, сщурился, разглядывая его. — Ты как? Уже получше? Глеб отвернулся, кивнул. Но парень, кажется, успел заметить что-то, потому что тут же присел рядом с озабоченным видом. — Тебе плохо, да? Или, может, просто тут не нравится? — он с напряжением вглядывался в лицо Глеба. — Ничего, привыкнешь. Хочешь сигарету? — Ничего я не хочу, — при мысли о том, что кто-то увидел его в таком состоянии, может быть, увидел даже его слёзы, щеки Глеба моментально налились краской. — Отвали. Он отодвинулся, потому что парень присел слишком близко, тут же резко вскочил и быстро зашагал в сторону, подальше от надоедливого незнакомца, у которого он за целый день даже имя не удосужился спросить. Отряд он свой, разумеется, не нашел, заблудился, и его отвёл туда один из охранников, который заметил его метания из будки снаружи. В комнате его уже не ждали. — А мы думали, ты сбежал, — заявил Гриша. Он лежал на своей кровати, скрестив за головой руки — освещала помещение одна маленькая свечка, которую выдали на комнату, пока генератор не починят. — Куда тут сбегать, — буркнул Глеб и завалился на свою кровать. — Здесь вокруг один только лес. — Ну не один только лес, предположим, это во-первых, — продолжил говорить Гриша с умным видом. — А во-вторых, каждый год, в каждую смену обязательно кто-то сбегает. Ну или исчезает — это уж как посмотреть. — Что значит исчезает? — спросил кто-то заинтригованный из темноты. — А то. Ты, когда тебе телефон выдадут на руки, почитай в интернете сколько в этом лагере уже пропало детей. Каждый год пропадает — и думаешь кому-то до этого есть дело? Мы же тут все неблагополучные элементы. Пьянки, драки, воровство — обычное дело в лагере. И побеги — никто не удивится, если очередной сбежит. Поищут для вида, да и забудут. Страдать никто не будет, кому мы нужны? Здесь же много тех, на кого родителям наплевать, и детдомовских. Те, кто здесь уже был, обязательно вспомнят, что в каждой смене обязательно был хотя бы один пропавший. — У нас утонул один! — крикнул кто-то. — А у нас нашли в пруду за деревней! — послышались голоса остальных. — Вот-вот, — поддержал Гриша. — Это все лес. Лес или озеро. А может и то, и другое. Что-то не так с этим местом. Говорят, лагерь стоит на месте старого кладбища или большого захоронения со времён войны. А ещё говорят, что местные жители занимаются чёрной магией и приносят жертвы лагерных духам леса. Потому что как иначе объяснить то, что деревня стоит здесь, так далеко и все ещё почему-то существует? — Ты здесь страшилки вздумал рассказывал? — подал голос побитый толстяк. — Иди, пизди лучше в младшие отряды. — Ты сейчас запиздишься, я сам тебя в озёре утоплю, — фыркнул Гриша. — Поэтому нам и не разрешают купаться в озере, — поддержал кто-то Гришу. — Только в реке. А озеро вообще-то чистое, хорошее. Даже называется «Святое». — И через него самый короткий путь в деревню, за самогоном, — напомнил Гриша. — И в этом году я собираюсь этот путь испытать. Раз уж это моя последняя поездка в лагерь, надо попробовать все. На этих словах он повернул голову налево, туда, где на соседней кровати лежал Артем. Их глаза встретились, и Гриша шепнул тихо: — Если тебе страшно, можешь перебраться ко мне. Вдвоём совсем не страшно, да и теплее. Артем в ответ только закатил глаза и отвернулся. А Глеб в это самое время думал: «Что за пиздец. За какие грехи я сюда попал» Он уже не рассчитывал отсюда выбраться — он прикидывал как бы ему тут выжить и жить. Наутро, сразу после первого горна, они узнали, что ночью в одном из отрядов пропал человек.