первая

Доракен ловит его взгляд на собрании. Стоя за лидером, просто не может не смотреть на подсвеченный закатом янтарь. Не видит привычной усмешки, ни скуки, ни жажды адреналина. Не видит ничего. Читать Ханму невероятно сложно. Он будто назло будет показывать те эмоции, которые от него не хотят видеть. Натянет маску, сымитирует голос, подделает чувства. Для Кена он чистый лист, на который Рюгудзи, будто художник масло, наслаивает свои желания, сны, идеи. Окрашивает улыбку в мягкие тона, покрывает острые плечи, скрытые черной формой, белилами, мажет ярким румянцем по высоким скулам. Реальность бьёт наотмашь. Нельзя. Нельзя хотеть, нельзя желать, нельзя чувствовать, нельзя влю… Реальность отрезвляет голосом Майки, который даёт слова капитанам отрядов. Вперед выходит Кисаки, за его плечом, верно, стоит Ханма и… И Шуджи пахнет грушей, и терпким табаком с вишней, немного йодом и солью. Пахнет так, что хочется захлебнуться, перекрыть преследующий запах грязи и разбитого носа, перекрыть запах непонимания и неприятия. Доракен вопросы себе давно перестал задавать. Еще в тот момент, когда неосознанно в драке прикрыл Ханме спину. Испугался тогда так, что руки затряслись. Лишь бы никто не заметил, лишь бы не понял. А как иначе, если сам не понимаешь, не знаешь, первый раз с этим безумным потоком сталкиваешься? Доракену 16. Он умеет ломать руки и защищать товарищей. Умеет готовить себе завтраки и обрабатывать разбитые кулаки. Умеет быть отличным слушателем, но ни черта не умеет справляться с теми чувствами, которые не может взять под контроль.

***

Ханма приходит, когда закат еще не догорел. Стоит в проходе, смотрит серьёзно, может, впервые в жизни. Доракен взглядом тянет его в комнату. Настороженно, неловко. — В общем, блять, хуй его знает, как это сказать… Голос Шуджи хрипит, будто он не мог накуриться, прежде чем прийти. — Я не знаю, что за хуйня происходит, но я уже заебался. Я хочу держаться с тобой за руки, и смотреть по ночам фильмы под одним одеялом, растрепывать косичку твою блядскую и жрать вот эти все сладости, которые бабы любят. Но с тобой, понимаешь? Спину твои прикрывать и по зауглам сосаться, как малолетки. И если ты мне сейчас въебешь, я даже тебе слова не скажу. Ханма тараторит, захлёбывается своими словами, как эмоциями. Руки, трясущиеся, не знает куда пристроить, челку выбеленную приглаживает. Доракен дышит так быстро, что, кажется, не дышит вовсе. Тянет руки вперед и будто падает. — Какой же еблоид, господи. Вжимает в себя Шуджи, одну руку с «наказанием» переплетает, сгибает его в три погибели, носом в макушку вжимается. И то ли сам дрожит, то ли ответную вибрацию ловит. Так не бывает. Хорошая история не про их жизни. Но реальность смеется голосом Ханмы, что вжимается в грудь Рюгудзи и тянется холодной рукой под его футболку. Кен на ощупь дергает Шуджи за подбородок и прижимается к терпко пахнущим губам, действует на инстинктах, скользит едва-едва отросшими ногтями по коротким волосам на затылке. Осознанно ловится в плен горящих глаз, в которых сейчас столько всего, что хочется зажмуриться, но Доракен тонет и еле-еле находит силы: — Будем и за руки, и по зауглам сосаться будем, и даже, блять, в кино на последний ряд пойдем. Они смеются уже вместе. Ни черта не понимают, что происходит и что с этим делать дальше. Но в груди щемит так тепло и приятно, а пузырьки в сосудах лопаются так щекотно, что всё уходит на второй план. Впервые в жизни так легко. Они обязательно разберутся.