как учила элисон

«Двое могут хранить секрет, если один из них мёртв»

— Раз говнюк Санзу всё ещё жив, значит этим мёртвым буду я, — бурчит себе под нос Риндо, тягучим движением руки открывая входную дверь.       Квартира встречает его кромешной темнотой, хоть глаз выколи, а пройти дальше реально страшно. Духота стоит адская: в печку зашёл, или же простуда заваливает из-за того, что он, балбес, без шапки ходит? Риндо перед тем, как идти домой, зашёл в церковь.       И как бы ну… в тот момент, когда он стоял со свечкой напротив цветных витражей святынь, ему было всё равно — верующий-неверующий. Желание остаться в этот вечер живым пересилило всё остальное, и то, что он дошёл до дома невредимый и не был избит дружками своего братца, уже есть хорошо, но с другой стороны: он дома, и это пиздец как плохо, потому что Ран — тоже где-то здесь.       Риндо делает на пробу два кропотливых шага вперёд. Он ощущает себя собакой с картины Драгана Бибина, что взирает в темноту и, кажется, что-то там видит. Кто-то однажды сказал, что если долго всматриваться в бездну, то бездна начнёт всматриваться в тебя, и Риндо тяжко сглатывает: уж лучше пусть бездна смотрит на него, чем лиловые глаза брата, сверкающие злобой и отвращением. На память Риндо старается нащупать выключатель. Щёлк-щёлк-щёлк. — Какого..? — Здравствуй, Рин, — от неожиданно раздавшегося совсем близко голоса Риндо подскакивает так, что неуклюже врезается в коридорную тумбочку, сталкивая всё, что на ней стояло.       Слышится бах, треск, звон, и все это обрушивается медным тазом на идею пробраться до спальни незамеченным.       Сердце уходит в пятки второй раз за день, и младший, поправляя съехавшие с носа очки, щурится с придурковато нелепым выражением лица в попытке разглядеть в этой давящей черноте черты лица брата. Ран тихо смеётся: — Электричество вырубили во всём доме. — М-м-м… Вот как, — кивает Риндо. Пальцы впились в углы тумбочки, словно она могла засосать парня внутрь себя и спрятать его от всех зол этого мира.       Привыкнуть к темноте вообще не получалось. Дыхание сбивчиво колеблет грудь вверх, а сердце внутри громыхает живым оркестром, желая барабанными палочками раскрошить бедному Риндо рёбра и выйти наружу. — Как прошли занятия? — абсолютно естественным тоном спрашивает Ран, не двигаясь с места.       Риндо на какое-то мгновение задумывается: не галлюцинации ли это? А может, кома? Может, по пути домой его сбила машина, или он случайно оступился где-нибудь на уличной лестнице и приложился головой о пыльный бетон.       Спокойствие Рана вселяло ужас. Липкая, присасывающаяся тревога села на шею Риндо, и он сгорбился. Он знал, какое сейчас лицо у брата — такое же, как и на забивах, куда они частенько ходили, будучи пиздюками помладше: пресное, пустое, выражающее бесцветное прозрачное ни-ху-я. — Ты голоден? — Заканчивай уже. Терпение не вечно, и это факт. Риндо пиздец как штормит. Позади него — стена. Справа — тумбочка. Спереди — Ран. Отступать некуда. Куда бы он не рванул, его везде настигнут. — Не понимаю, о чём ты. — Я знаю, что ты знаешь.       Правильно писалось в рассказе: "Всё тайное становится явным". Даже если вы совершенно точно уверены в том, что избавились от всех улик, помните — кто-то что-то да видел, кто-то что-то да слышал, так что наслаждайтесь спокойной жизнью пока можете, ведь каков шанс, что завтра вас не повяжут прямо в вашей ванной? — Знаю — что? — чуть ли не пропевает Ран. — Прикидываться тупым — моя тактика, — язвительно чеканит Риндо, представляя, как он вырывает свой наглый безалаберный язык.       Старший промолчал, хотя Риндо готов поспорить, что заветное «Я заметил» так и норовилось выскользнуть из его рта. В отличие от его собственного рот Рана — не помойный. Он ругается в тысячи раз меньше младшего и почти всегда говорит по делу. Ран реально умный, а Риндо — только с виду.       Тишина становилась звенящей. Создавалось гадкое ощущение, что с каждой секундой высота её повышается на один килогерц и залезает в уши, целясь пробраться прямиком к мозгу. Ситуация — хуйня. Санзу — дебил. Риндо — дебил, но в квадрате. Какие ещё итоги прошедшего дня можно подвести?       К такому жизнь его не готовила. Ран никогда не должен был узнать об этом. Риндо не планировал признаваться в своих больных чувствах, но теперь, когда Санзу — «Твой-секрет-уйдет-со-мной-в-могилу» — Харучиё оказался самым настоящим пиздаболом, то любая импровизация должна стать спасением. Но это Ран Хайтани. Его старший брат, у которого котелок варит. Он расчетливее, разумнее, допытливее, проницательнее, наблюдательнее. И теперь, когда он — самый лучший, самый прекрасный, самый любимый — обо всем узнал, пиздеть смысла нет: любая импровизация пойдёт ко дну.       Он облажался.       Слова застряли в горле проглоченной жвачкой со вкусом проклятой овсянки, и Риндо давится этим отвратительным сочетанием, но виду не подаёт. Никто из них не шевелится, словно стоят на минном поле: каждый квадратный сантиметр набит бомбами, хотя в данный момент Ран и есть — не то что бомба, а целый завод по производству ядерного оружия. У Риндо есть все причины отпиздить Санзу. А у Рана есть все причины отпиздить Риндо.       Но вместо того, чтобы с яркостью прописать брату в челюсть, Ран с ледяным морозом, с ядовитой отравой, скрипуче вырывает Риндо из жалких попыток слиться со стеной: — Раз ты не намерен объясниться, а хочешь побыстрее убежать, хорошо. Я дам тебе фору в четыре секунды: беги куда хочешь, беги как хочешь, но когда я тебя догоню — а я точно тебя догоню — пощады не жди.

***

      Никакой форой там и не пахло.       Ран рванул за Риндо сразу же, как только тот обогнул тумбочку с целью запереться в своей спальне. — Нечестно! — вопит во все горло младший, запрыгивая на мягкую постель. — А врать мне — честно? — шипит Ран, вытягивая ладонь вперёд, желая толкнуть беженца на матрас, но случайно спихивает его на пол.       Риндо беспомощно закатывается под кровать, съеживаясь в клубок, чтобы ни рук ни ног нельзя было достать. Скользкое осознание ложится рядом с ним, но щедро распластывается звездой и шепчет на самое ухо: ты в ловушке, дебила кусок. — Я не врал! — Не рассказывать что-то, покрывая это чем-то другим — тоже враньё, Риндо. — А что я мог сделать?! — почти что пищит от изнывающего возмущения студент.       Безнадёга.       Открытое нараспашку окно было так соблазнительно близко, а он, как идиот последний, сиганул под кровать, самого же себя загнав в тупик. Правильно ему однажды в школе сказали, что у него вместо мозгов — изюм из набора быстрых завтраков. Вот почему кому-то матушка-природа дала ум и красоту, а кому-то — вонючий изюм? — Рассказать всё мне, — спокойно отвечает Ран. — Ну ахуеть, приехали! Ран, это не ебаный стишок, который можно наизусть отчитать у доски, получить четвёрку и сесть на место. Это даже не тот случай, когда я действительно мог подойти к тебе и спросить совета, как старшего брата! У меня не было ни единого права на слово!       Риндо не мог разобрать — кричал он или громко шептал, выплескивая последние ошмётки охрипшего от стресса голоса. Воздух резко стал слишком тяжелым, смешался со всеми страхами парня и лёг прямо на него, обнимая своими громоздкими невидимыми ручищами. Кислорода критически не хватало. Его всего потрясывало, а он сам глупо смаргивал слёзы, повернув голову в сторону: ноги брата были совсем близко. — Почему ты всё ещё не убил меня? — всхлипнул Риндо, противясь своим эмоциям.       Почему кому-то достаются нормальные братья и сестры, а Рану достался он — с матерным запасом, что больше библии, и изюмом вместо мозгов? И влюблённый в него. Такой сюжет для дорамы пропадает! — Я в жизни не хотел тебя убить. — Не пизди. — Ну, разве, что иногда, — лукаво парирует Ран, и Риндо с ужасом наблюдает, как его длиннющие пальцы обхватывают боковую перекладину.       Блять, нет.       В следующую секунду кровать с грохотом приземляется позади Риндо, а Ран пресекает все возможности к побегу: со скоростью света садится на колени перед братом, обхватывает его щёки двумя ладонями и резко тычет губами в чужие губы, прижимая к себе как можно ближе, словно желая расплавиться, расплавить и слиться в одно целое. «Дамы и господа, вас приветствуют члены экипажа нашего лётного судна. Извините, но рейс придётся задержать. Почему? Нашим пилотам необходимо уладить кое-какие нюансы»       У Риндо глаза округляются настолько, что по форме начинают напоминать очки, что сейчас валяются напротив комода. Уровень ахуевания возрос в такой степени, что наверняка смог бы перевесить целую галактику, погнув чашку весов и разломав сами весы.       Это не просто «ахуеть». Это «ахуеть» даже больше, чем «ахуеть», когда ты выходишь в туалет на экзамене, а ответы, которые ты протащил с собой на шпорах, совпадают с заданиями в бланке. Риндо в культурном ахуе. Он не дышит. Все конечности будто бы перестали взаимодействовать с сознанием, и он лежит под родным братом, который целует его с таким трепетом, что время вокруг них останавливается. Стрелки вселенских часов замирают, и мир прекращает любую жизненную активность. Культурный ахуй заканчивается, когда Ран, нехотя оторвавшись от него, признаётся: — На самом деле я не подлавливал Санзу. Я торопился на работу и случайно сбил его на переходе. Э… Что? Риндо не успевает прожевать эту новость, как старший добавляет: — А твоё поведение так ужасно тревожило меня в последнее время, что я вышел из машины прямо посреди дороги и погнался за ним, чтобы он все мне объяснил.       Теперь у Санзу есть все причины отпиздить Рана. Это будет до нелепого смешно, но Риндо принесёт ведро сырного попкорна, сядет в первые ряды и будет ржать с таким наслаждением, какого не испытывал даже при просмотре Очень Страшного Кино.       Риндо жалеет, что потратил стипендию на новые линзы для очков. Надо было покупать ружьё.       Он сравнивал Рана с главным элементом космического корабля, с пилотом их общего воображаемого самолёта, называл его самым лучшим человеком во всём бренном мире, считал наипрекраснейшим созданием во всем, мать его, мироздании. —… Ты сбил моего лучшего друга на машине? — Он цел и невредим, — Ран говорит это таким невинным тоном, будто он просто уронил мороженое Харучиё на асфальт, а потом извинился и купил новое. —… А потом побежал за ним, оставив свою тачку на дороге? — Она тоже цела и невредима.       А оказалось, что Ран Хайтани — просто ебанутый.       Они ведь братья. Одинаковые и одновременно настолько разные, что с ума сойти можно, но всё-таки одна семья, одни гены. Одна кровь.       Монстры. Один старший и готовый идти по головам ради достижения цели, а второй — на два года младше и… как оказалось, этой целью и был.       Риндо решил, что помянет голову Санзу позже. — Еба-а-ать… — тянет Риндо, пребывая в таком шоке, что горло раздражается истерическим хохотом. Ран приподнимает одну бровь вверх и склоняется к лицу брата. Смертельно близко. — Что? — Да ты безбашенный! — Нет, я просто люблю тебя. — О, нет, перестань. — Но это правда! — Прекрати сейчас же, Ран! — Ага, щас!       И Ран снова прижимается своими губами к его. Снова, снова и снова, запуская пальцы в светлые волосы. Риндо сдаётся: двигается совсем близко, впритык, без лишних миллиметров между ними. Словно не было тех мучающих его грешную душу тревог, словно не было крушения драматизированного космического корабля, который на деле оказался лишь игрушкой на батарейках.       Как и оказалось, у Рана мягкие губы. А ещё у него нежнейшая кожа, что покрывается мурашками от прикосновений ловких братских пальцев. Как оказалось, у него пальцы тоже очень даже ничего. — Эй-эй, ты куда полез?! — вскрикнул Риндо, почувствовав что-то неладное. — В смысле, куда? Туда! — у Рана белоснежные зубы, которыми он умело находит все самые чувствительные точки.       Обследует тело брата, как мореплаватель океан. Завораживает и жаждет больше, намного больше, чем может дать ему драгоценная фантазия и её грязные плоды, оказавшиеся не такими уж и ужасными. — А ну угомонился!       Ран смеётся ему в шею, и от этого звука у Риндо всё внутри перехватывает. Потому что смех Рана — звон хрустальных посуд, в то время как смех Риндо — вопль умирающей чайки. И когда старший Хайтани смеётся — вот также искренне, восторженно и по-доброму — это напоминает искусство. — Не могу-у-у, — он ластится как кот, трогает везде и словно намеревается проникнуть под кожу, слиться в единое целое, что и будет называться апокалипсисом, — Риндо, ты реально идиот, я так волновался, думал, ты подсел на что-то. У нас ведь с тобой и правда шкатулка с секретами, и тут ты внезапно начинаешь пропадать, отдаляться, а я и не знал, что могу сделать, как помочь. Весь извёлся. — Ты ведь знал об этом? — Догадывался. Очень отдалённо и смутно, но догадывался. — И… тебя это не испугало? У Рана в глазах плещутся фонтаны любви, и сам он излучает такое тепло, как никогда ранее. Его взгляд смягчается, а губы растягиваются в улыбке: — Нисколько. — И ты не чувствовал отвращения? — Как я могу чувствовать отвращение к тебе? Совсем ебнулся? В лоб Риндо прилетает щелбан. — Да не ко мне. К себе. Тебя не посещали мысли, что это всё… Неприлично? Неправильно? — Хочешь сказать, что только из-за этих мыслей ты столько лет дрочил на меня втихушку?       Брови Риндо сходятся домиком, и в следующую секунду он подаётся вперёд — уваливает Рана на спину, второй рукой пытается дотянуться до подушки, но та лежит слишком далеко, отчего старший издевательски хохочет. — Смейся, пока можешь, придурок. — Мы так хорошо целовались, Рин! Прекрасно ведь было, а сейчас ты желаешь меня убить? — о, нет, только не личность королевы драмы. — Ещё слезу пусти.       Ран любовно улыбается и не брыкается, подставляя всего себя под пихания и толчки со стороны брата, даже не думая ударить в ответ или скинуть того с себя.       Слишком много времени они проебали, чтобы сейчас оторваться. — Не убивай Санзу за то, что он спалил тебя. — Ух ты, ты что, экстрасенс? — Экстрасекс, ага. Я серьёзно, не злись на него, — он снова сражает всех своим очарованием, и руки Риндо замирают в нескольких сантиметрах от его горла, — уверен, он знал, что вся эта ахинея с твоим игнорированием добром не кончится. — О, заткнись! Ты чуть не сбил его на машине! — прыская, парирует Риндо.       И резко перестаёт смеяться, когда пальцы брата снова проделывают путь под его футболку. Очерчивают бока, пересчитывают рёбра и вырисовывают какие-то иероглифы. Ах. За «ах» следует «ох», когда Ран не позволяет ему встать с себя, дабы всё-таки приплюснуть его злосчастной подушкой, и притягивает к себе. Сгребает в объятия и прижимается щекой к щеке, крепко-крепко стискивая руки за спиной брата.       Прям как в детстве, когда бой подушками оканчивался приятными разговорами обо всём и ни о чём одновременно. — Ах, точно, что я там говорил? Риндо не удовлетворяет брата попыткой взглянуть в глаза и немного отодвинуться, а потому обжигает дыханием его лицо: — А? Ты про что? — «Пощады не жди». Я ведь так сказал, верно? — Ран еле сдерживает ехидное хихиканье. — Вроде… — внутри Риндо вновь загорается красная лампочка, вот только свет какой-то неясный, тусклый, и он не может понять, что же не так. — А я верен своим словам. И да, форы в этот раз не будет. Не заслужил.       В следующую секунду Риндо пищит так, словно ему семь, а щекочущие его пальцы брата — стая пауков. Смесь хохота и визга разливается по всей комнате, чудом не дрожат стены.       Впервые за десять лет он чувствует себя полностью счастливым. Потрясающе.       Как учила Элисон: не цепляйся за детали, а то упустишь то, что прямо перед тобой.       Чувства Рана были так близко, но он предпочёл оградиться и надеть тёмные очки, лишь бы спрятаться от истины, что оказалась вовсе не так страшна, а даже слишком приятна. «Дамы и господа, наши пилоты смогли приземлиться удачно, и полёт подошёл к концу! Спасибо, что выбрали нашу авиалинию. Всем удачного дня!»