Апостасия

«Хватит. Не смотри. Отвернись! Немедленно!» Феликс смотрел на него слишком долго. Непозволительно долго. Это неправильно, так нельзя. Каждый чёртов раз кровь точно бы воспламенялась, вспененной пульсацией рвалась сквозь вены; воротник сутаны до удушья сдавливал горло, пальцы предательски дрожали; адекватность рассудка заглушали колотящиеся о виски полупанические мысли. А от биения сердца рушились каменные стены монастыря, пережившего не один век. Находиться в одном помещении с Чанбином — невыносимо. Думать о нём — грешно. Желать того, чего одинокими ночами желает Феликс — строжайше запрещено. Однако все запреты кажутся до смешного глупыми, когда это божество рядом. Нет! Это грех! Непростительная ошибка. Постыдный порок. Он будет наказан, неизбежно наказан — в этом мире или в другом. И поэтому Феликс молился. Каждую ночь: захлёбываясь слезами, просил прощения за своё кощунственное влечение, долго и истово — до приступообразных головокружений, стёртых коленей и тонических судорог позвоночника. Самозабвенно, фанатично. Пока печально-маревый рассвет не обозначит начало нового дня — очередных мучительных земных суток. Он практически не спал и ничего не ел. Было тяжело. Но истощение и непроходящая боль — заслуженная плата за неправедные помышления. Чанбин — его порочный соблазн, проверка на выдержку, испытание, посланное Богом, чтобы узнать, достоин ли Феликс своей веры. И он непременно докажет, что достоин, он не подчинится, не уступит, не отдаст своё тело и разум этому прекрасному Змею-искусителю. Ни за что. Покуда жива воля. Но всё же взгляд извечно был обращён исключительно на Чанбина. Всегда. Фокус внимания невольно сосредотачивался только на чёрных волосах, когда монастырские служители совершали мессы и таинства, только на широких плечах, когда проводились общие для всех монахов духовные беседы, только на голосе во время исполнения литургических песнопений — Феликс узнал бы этот глубокий, рычащий тембр даже среди какофонии стенаний заключённых кипящего Ада. Высшие сферы, словно осмеивая сию слабость, настойчиво провоцировали, изводили: Чанбин по роковому предопределению непреложно шествовал подле в процессе крестных ходов и паломничеств, сопровождал в пастырской работе с мирянами, совместно выполнял ежедневные молитвы, монашеские обеты и регулярные реколлекции. Его образ неотступно преследовал сны и яви, а Феликс до кровоточащих ран кусал губы и с бессловесным отчаянием травил в себе внушённые Антихристом желания. «Главное — не смотри. Не думай о нём. Он не должен узнать»

***

Эта церковь не предлагает отпущения грехов: она заставляет молиться в тоскливом одиночестве, сходить с ума от понимания преступности своих мечт, бояться всеобщего осуждения. Но главное — обязывает подавлять небогоугодные чувствования. «Не поддавайся. Убей в себе это чувство. Оно неправильное! Омерзительное!» Ведь если скверну не подпитывать, она рано или поздно сама себя изживёт. И Феликс верил. Боялся, мучился, но молчал. Игнорировал свои дефективные страсти в надежде, что так, наконец, станет легче. Но стоило закрыть глаза, в сознании вмиг воскресал этот умопомрачительный облик — его персональное божество и смертельное проклятье. Видеть Чанбина изо дня в день, разговаривать с ним, просто находиться рядом — изощрённая пытка. И с каждым разом выдерживать её становилось всё сложнее. Принятым порядком, Феликс остался в летнем рефектории для проведения уборки по окончании трапезы. И словно садистское господнее напоминание о его унизительном слабоволии, с ним неизменно оставался Чанбин. Снова и снова. А затравленный этими беспощадными божественными играми Феликс старался дистанцироваться от него как можно дальше — лишь бы не было соблазна поддаться Дьявольскому прельщению. Бессонные ночи и голод превратили некогда ангельски сияющего юношу в угасающую бесплотную тень — сил едва ли хватало по утрам подниматься с колен после многочасовых молитв. Оттого сейчас пара деревянных пиал выглядела непосильной ношей, кружилась голова, тело бил мелкий озноб. Но, несмотря на боль, мысли всё равно были единственно о нём. — Феликс, что с тобой? — глубокий, вкрадчивый шёпот за спиной заставил нервно вздрогнуть. «Нет, нет, нет! Только не он! Чёрт, почему он...» ... так близко. Чанбин стоял искушающе-запретно, интимно близко: настолько, что Феликс мог видеть дикое беспокойство в его чёрных глазах; до такой степени, что границы их личных миров сплавились воедино, и возможности их вновь обособить больше нет. И, в общем-то, никогда не было. Этого Феликс боялся превыше всего — что однажды грех его настигнет. Но одно невесомое прикосновение тёплых пальцев к щеке — и он готов сдаться в то же мгновение, готов продать свою бездумную веру, отречься от всех жестокосердных святых — ради надёжных, заботливых, спасительных объятий Чанбина. Тот что-то говорил, что-то спрашивал, но Феликс не слышал — лишь дрожал всем телом и на последнем издыхании сдерживал рвущиеся жгучие слёзы. Он в высшей степени жалок, ничтожен, беспомощен перед чуткостью Чанбина. Лёгкие поцелуи в солёные скулы, сильные руки на талии, удерживающие от неминуемого падения, искреннее стремление приободрить, помочь, сберечь — всё, о чём только грезил Феликс, сбывалось по-настоящему и, наверное, лучше, чем мог предложить Рай. «Не делай этого. Не поддавайся. Не поддавайся! Не смей!» Однако все доводы разума в этот момент казались до крайности идиотическими. Страшно быть таким зависимым. Панически страшно. Но безумно хочется... Феликс целовал Чанбина в ответ столь яро, пылко и порывно, как если бы единственное его искупление было — в этом человеке: в его пламенных губах, осторожных касаниях, ласковых, трогательных словах. Так, будто это не сиюминутный эгоистичный позыв, жажда внимания, желание быть утешенным, но словно это действительно что-то значит. А после всю ночь исступлённо молился: стоя на коленях перед иконой Троицы, плакал непрестанно и душераздирающе безутешно, выжигая ядовито-горькими слезами новые шрамы на щеках; конвульсивно глотал до рези в трахее затхлый воздух крошечной кельи в тщетной попытке восстановить сбитое рыданиями дыхание; подобно юродивому хватаясь за голову, трясущимися от слабости пальцами рвал волосы равно как надеялся вырвать произошедшее из памяти вместе со скальпом; с осознанием необратимости совершённого корил себя за нечестивое, богоненавистное распутство; на грани помрачения сорванным голосом просил прощения то ли у Господа, то ли у самого себя. Ненасытное мироздание точно сжимало снаружи, давило физически, сторично приумножая отчаяние Феликса, утопающего в собственной истерике. Губы по-прежнему адски-томительно горели, воспоминания дурманили сродни бесовскому наваждению. А глупое сердце истошно рвалось к нему. И с первыми лучами солнца на рассвете, спустя несколько бесконечно долгих часов самоистязаний, Феликс готов был единолично вручить Чанбину своё измученное, полуживое сердце. «Боже, молю, позволь мне вверить ему свою жизнь...»