Архетип «Тень»

***

Архетип «Тень» представляет собой подавленную, теневую, дурную и животную сторону личности, содержит социально неприемлемые сексуальные и агрессивные импульсы, аморальные мысли и страсти. Но у Тени есть и положительные свойства. Юнг рассматривает Тень как источник жизненной силы, спонтанности, творческого начала в человеческой жизни.   Представьте себе донельзя темное помещение, которое его хозяин ни капли не желал одарить светом свечей, а луна в небе специально скрывала себя за облаками. Помещение с такой высокой концентрацией печали и удручения, что это почти чувствовалось в воздухе. Однако, не нашему герою. Чан сидел в своем старом кожаном кресле, а лучше сказать пластился на нем, ведь пребывал он в очень странной позе. Голова его почти свисала вниз со спинки, а руки вяло болтались вдоль кресла. Может, он бы смог почувствовать этот спертый из–за грусти и сожаления воздух, но все, что он ощущал, это запах догоравших сигар на столике рядом. Деревянной поверхности которого, к слову, очень повезло иметь в своем распоряжении пепельницу, в противном случае Чан тушил бы окурки просто на столе. Из–за огромного количества дыма в воздухе и никотина в ослабленном организме мужчины, а также из-за его положения в кресле, непонятным галлюцинациям было позволено захватить его мозг и играть с ним в свое удовольствие. Глаза Чана были направлены в потолок, который для него то опускался и почти доставал до лба, то вырастал на несколько метров в высоту. — Доброй ночи, — поприветствовал глухой голос. Любой другой на месте Чана обернулся бы на дверь или на окно, да и в принципе рассмотрел бы комнату на предмет наличия в ней еще кого–либо, однако мужчина уже знал, кому принадлежал голос, поэтому не задвигался. То ли из того самого воздуха печали и сожалений, то ли из сигаретного дыма, что до сих пор не мог рассеяться, но вот очередная ночь как перед Чаном возникает нечто, что даже он сам описать не мог. Человеческое обличье, силуэт молодого мужчины, густо окутанный, однако, дымкой, или же полностью из нее состоящий, появлялось перед ним очередной раз. Чан рационально считал это своей постоянной галлюцинацией и мысленно обещал себе курить меньше (знал бы читатель сколько уже раз он обещал себе подобное). Проще всего описать это нечто белесое из дымки как призрак, но Чан звал его Тенью. — Снова ты здесь, Тень, — говорил он тихо, продолжая смотреть в то опускающийся, то поднимающийся потолок. — Мое имя Минхо, — прозвучал ответ. — Уже забыл? — Тебе оно не подходит. На минуту в комнате повисла мертвая тишина, звуки приходили в помещение лишь с улицы. Чан продолжал сидеть в своем кресле, давно забыв о времени и словно потерявшись в пространстве. Его мертвечинную идиллию, однако, прервала Тень. Минхо медленно приблизился, ступая совсем беззвучно, и далее обездвижено на него взирал. Полупрозрачная его рука вытянулась вперед, он почти видел человека в кресле сквозь нее. Рука опустилась Чану на грудь. Она не проходила насквозь, не тонула в чужом теле, несмотря на свою дымчатую сущность. Минхо вжал ее сильнее. Чан поднял тяжелую голову и взглянул в глаза Тени. Тот ладонью ощущал через одежду сердцебиение человека напротив, словно он коснулся рукой какой–то неведомой машины. Хозяин этой «машины» отметил про себя, скорее саркастически, что внешние данные его галлюцинация как всегда превосходны: она выглядела как аристократ, коих Чан часто видел в церквях. Все они всегда сидели впереди, тогда как Бану туда доступ был закрыт, как представителю низшего класса. И несмотря на то, что Минхо существовал в качестве скопления дыма, не отображая цветов кроме бело–серого, Чан отчего–то знал, что в человеческой форме он выглядел бы только красивее. Когда Тень, наконец, решила сменить род занятий и перестать слушать биение чужого сердца, она сделала еще один тихий шаг вперед и уселась на человека в кресле. Чана, однако, это ни капли не удивило. И не потому что рассудок его пребывал сейчас в атрофированном состоянии и не был способен на здравые мысли, а потому что Минхо уже не однократно делал то же самое. — Снова? — спросил Чан, скорее риторически. В ответ ему слабо хмыкнули. Минхо потянулся до его, казалось, мертвых рук, свисающих с кресла. Он поднял одну и поднес к лицу. Начал покрывать ее легкими быстрыми поцелуями, кротко касаясь своими туманными губами. Начал с самого центра тыльной стороны, переходил на пальцы и возвращался обратно. Он прижал ладонь мужчины к своей щеке, пытаясь ощутить чужое тепло. Чан смотрел на его покорное выражение лица, ощущая легкие покалывания и слабые потоки воздуха, что скользили мимо его пальцев и ладони. Поцелуи Минхо он ощущал так слабо, что, казалось их нет вовсе. Минхо открыл глаза, вглядываясь в Чана, он опустил его руку себе на шею, скользя затем ниже до груди, после чего полностью ее отпустил. Чан не решил ее отстранить и огладил грудь призрака, сидевшего на коленях, все также смутно ее ощущая. Тень наклонилась к нему ближе, он мог чувствовать ее дымку у себя на лице. Глаза их неизменно смотрели друг на друга еще какое–то время, после чего Тень наклонилась сильнее, целуя губы человека.

***

Задумывались ли вы когда–либо, какое это большое счастье, что мы имеем в нашем шумном мире места для уединения, куда одиночки или опечаленные могут сбежать от надоедливого общества? Так вот герой наш часто этими местами пользовался. И на этот раз он сбежал на кладбище. Он шел по вытоптанной людьми дорожке, пробираясь к любимому мрачному месту. Это кладбище за мужским монастырем было его любимым, он знал его наизусть и даже ночами спокойно там ориентировался. Высокие могучие деревья окружали эту территорию как купол, что надежно оберегал, но при этом и не давал лучам света проникнуть внутрь. Чан вышел к месту с надгробиями и стал прогуливаться вдоль них, вдыхая холодный и влажный воздух. Наконец, ему приглянулось одно место, возле которого он и решил скоротать этот день. Он подошел ближе к серому камню, рефлекторно читая «Так создан мир: что живо, то умрет, и вслед за жизнью в вечность отойдет». Имени на мемориале не было, лишь эпитафия и ниже нее дата, чьи цифры были почти полностью закрыты грязью и наросшей зеленью. Чан рукой грубо оттер все налипшее, давая свободу выгравированным цифрам. Он сел рядом с этим камнем, оперевшись на него спиной и вытянув вперед ноги. Глаза его закрылись, и он шумно выдохнул, сталкиваясь лицом с образовавшейся от холода дымкой. Кладбища он любил не только за их тишину и спокойствие, но и за запах грязи и сырости, потому как голод (его вечный спутник) тут же прятался за грубым ароматом вечно влажной земли. Сколько времени он так просидел — сказать сложно. Но очевидно, что довольно долго, потому как пальцы свои от холода он уже едва ощущал, тело затекло и хотелось прильнуть к чему–то теплому. Но Чан прекрасно понимал, что идти ему некуда, разве что в свою скромную обитель, не намного более приятную чем это мрачное кладбище. Так что он продолжал жаться спиной к серому камню, держа в руках блокнот, — помимо дряхлой одежды, свою единственную собственность. — Ты все реже стал его открывать, — сказал Минхо. Он, как обычно, был рядом. Сидел неподалеку на арочном надгробии, болтая своей призрачной ножкой. Если бы кто–то проходил сейчас мимо наших героев и лицезрел получавшуюся картину, то, очевидно, подумал бы, будто призрак умершего, по которому скорбил Чан, явился наконец перед ним в своей полу–прозрачной сущности. Никто, однако, так и не прошел мимо. А Минхо так и не смог получить хоть какую–то реакцию на свое замечание. — Как долго ты планируешь здесь сидеть? — Я планирую здесь умереть, — с горькой усмешкой сказал Чан. Обрадованный тем, что мужчина еще жив и способен отвечать, Минхо приблизился к нему. Наклонился прямо к лицу, сильнее привлекая к себе внимание. — Тогда того, что ты пришел сюда — недостаточно, чтобы умереть. Навстречу смерти сделан лишь шаг, а надо продолжать идти. Мужчина резко раскрыл глаза, смотря на лицо напротив. Тень любила разговоры о смерти, Чан заметил это уже давно. Но и мысли в его собственной голове постоянно носили мрачный оттенок. Он все еще считал Минхо своей галлюцинацией, застоявшейся стоит признаться, а потому, разговаривая с ним, добровольно уходил на сторону зла: рассуждая о смерти, разврате, преступлениях. Хотя инициатива и шла почти всегда от Тени (если это хоть как–то заставит вас думать о Чане лучше). Пока Чан очередной раз пребывал в своих размышлениях, рассуждая над словами Минхо и пытаясь понять их смысл, призрак снова его поцеловал. Он всегда сначала лишь касался губами, как бы проверяя реакцию Чана, после чего, не заметив отторжения, снова принимался за дело, но уже более настойчиво. Чану нравилась идея того, что он с кем–то разделяет свое пустое существование. Он закрывал глаза, целуя Минхо в ответ, и представлял, что ему совсем не одиноко, что он дарит кому–то свое тепло и получает то же в ответ. И как бы простодушно это не было, подобные мысли его ношу облегчали. Забавно то, что этими поцелуями Минхо словно прерывал его рассуждения, его рациональные мысли. Чан закрывал на это глаза, повинуясь, поскольку не видел, по крайней мере в те времена, чего–то дурного во всем этом.

***

— Вот твои деньги, — сказал старик. — Забирай и уходи. Держа в руке картину, ее удовлетворенно рассматривая, он другой рукой положил несколько монет на край стола, чтобы Чан их принял. Картина, что он держал, создавала странный контраст со всем помещением, где находились мужчины. — Но, сэр, ведь это снова меньше того, что было обещано вами ранее, — начал Чан. — Слушай, ты кто вообще такой, что так со мной разговариваешь? — рассердился старик. — Благодари лучше, что я даю тебе работу, а то так и бы сдох на улице от голода. Бери деньги и выметайся, пока я добрый. У Чана в голове зазвенело. В последнее время это происходило довольно часто. Это небольшое темное помещение, освещаемое лишь одной стеклянной лампой, этот старик, жадный до всего, отказывающийся платить обещанное, и картина в его руках, прекрасный портрет (правда, скопированный Чаном, но зато как умело!). Вся эта ситуация представлялась отражением всей жизни. Такой же темной как эта комната и такой же искусственно–прекрасной как портрет. Чан подошел ближе и взял деньги со стола. Мужчина злобно усмехнулся. — Видать у тебя действительно ни гроша, ни гордости, — сказал он. — Ну, оно, наверное, к лучшему. Если помрешь, так не от голода. Старик громко рассмеялся. Чан опустил голову и, развернувшись, зашагал к выходу. — Что не так? Что тебе мешает? Неужели нормы морали? — спрашивал Минхо, шепча то в одно ухо, то в другое. — У тебя нет ничего, это так. Ты пуст. А значит и свободен. Чан не мог его видеть, но отчетливо услышал сказанное. Мир вокруг словно замер, пока Тень шептала ему свои уговоры. Уговоры? Но о чем? В какой–то момент в голове мужчины пронеслась мысль, что никто ему ничего не шептал, что эти коварные идеи появились в его голове сами, а не из-за Минхо. Не зря же он знал об их существе заранее. Не зря же он понимал, в чем суть этих идей. Но тут лицо Тени возникло перед ним. Хотя Чан и мог различить только глаза. Хитрый взгляд Минхо словно видел насквозь, овладевая разумом всецело. Чан снова начал его слышать. — Чего тебе стоит это сделать? Ты ведь… лишь избавляешься от проблемы… А глаза напротив продолжали смотреть также зло и твердо. — Давай же… — донеслось до Чана напоследок, после чего он ощутил дуновение ветерка на своем лицо, словно Минхо прошел через него. Мир снова возобновил свой ход. Чан развернулся к старику. Тот свернул полотно с портретом в рулон и направился к небольшой этажерке, где в таком же виде лежали другие картины. Закончив, он развернулся на Чана, в удивлении открывая рот. Видимо, собирался спросить, почему Чан все еще не ушел, или же снова сказать ему что–то грубое, а может и то, и другое, вот только уже не смог. Мужчина подлетел к нему, хватая рукой за горло. Старик был ниже его ростом, щуплым, попытался освободиться из–под хватки, но безуспешно. Чан добавил вторую руку к захвату, сжимая сильнее и сильнее. Он видел, как пальцы его побелели от напряжения, а старая кожа на шеи покраснела, зажатая руками. Глаза его блестели тем злом, что охватывает в периоды совершения сладкой мести. Глаза старика же дико слезились, краснели от недостатка воздуха. Он слабо шевелил губами, пытаясь вымолвить хоть что–то. И это почти вернуло Чану рассудок. Только его пальцы начали слабеть в захвате, как за спиной старика он увидел Тень. Минхо улыбался, совсем по–звериному. Чан улыбнулся ему в ответ. Через сморщенное лицо умирающего, Тень протянула к нему руку, касаясь щеки и ее поглаживая. Пальцы Чана сжали шею сильнее. Десять секунд и сопротивление прекратилось. Мужчина шагнул назад, отходя от старика. Теперь уже мертвого. Тело его громко упало на пол. Чан развернулся и зашагал прочь, жадно хватая ртом воздух.

***

Кто–то может и задумывался о том, какого это — убивать. Но, думается, существует совсем мало людей, которые думали о том, что происходит после, когда ты уже совершил убийство. Как правило ли, а может и его исключение, Чана это событие не потрясло. Не сильно, во всяком случае. Наш убийца–дебютант угрызений совести не испытывал, не было и сожаления, даже страху место в его душе не находилось. Почему–то он чувствовал, что поступил правильно, заступившись за себя таким образом. Да и Минхо его поддерживал. Дурной ли это знак? Он пребывал в церкви. Они, если точнее, хотя Тень все еще не показывалась. Но Чан чувствовал ее присутствие. Он слушал молитву за молитвой, но не слышал, о чем именно пел священник. Не замечал он и впереди сидящих людей. Излюбленным местом его был последний ряд слева. Так он всегда сидел в одиночестве, погружаясь в приятную атмосферу храма. Сам он не был верующим, но ему нравилось ходить в церкви, слушать божественные пения, находиться в теплом полу–светлом помещении и быть в компании людей. Он ходил туда совсем не к богу, а успокоить, пусть и на время, свою больную душу. Прошло несколько часов, как началась божественная литургия, и, наконец, появилась Тень. Чан ощутил будто со спины на него дунул сильный холодный порыв ветра, словно дверь храма за спиной распахнулась, впуская стихию. Но никто другой ничего не заметил, не поёжился. Только лишь Чан ощутил это леденящее дуновение. Минхо появился позади него, налегая на широкую спину. — Пойдем домой, — прошептал он Чану. — Призраку не нравится быть в церкви? Минхо в ответ усмехнулся и сел рядом. Так они и сидели в тишине, окруженные чужим пением, пока Тень не прильнула к Чану, облокачиваясь на плечо. Тот, наконец, развернул на нее взгляд. Чан готов был в очередной раз встретиться с белесой дымкой, что так любила принимать форму молодого красивого аристократа, но рядом с ним сидел человек. Удивление проскользнуло в его лице, пока он не опустил голову и не увидел, что большая часть туловища Минхо все еще в призрачной форме. — Теперь и другие могут видеть меня, — улыбнулась Тень, говоря шепотом. — Что–ж, по–крайней мере мою голову и плечи… Он приподнял свою ладонь (все еще белесую), давая свету свечей через нее просачиваться. Чан взял его руку и опустил. — Тогда не привлекай внимание… — проговорил он, смотря в чужое лицо. Впервые он видел больше, чем едва различимые человеческие черты, готовые вот–вот расплыться от малейшего движения. Он мог любоваться лицом Минхо только теперь. И если даже раньше было заметно, что он обладатель милых черт, то теперь они стали ещё прекраснее. Лицо его обрело цвета: теплый оттенок кожи, темные глаза под длинными ресницами, нежно–розовые губы; волосы на его голове словно ожили, окрасившись в почти черный. Было даже заметно, как во время вдохов и выдохов крылья его носа слегка вздымались. Чану казалось, что это лицо сейчас выглядит куда человечнее, чем его: исхудалое и бледное, с запавшими щеками и сухими губами, в глазах его не было огонька, словно из них вытянули жизнь, а мешки под глазами сигналили уже не о недостатке сна, а о какой–то болезни. При таком сравнении с Минхо, призраком был именно Чан. Спустя какое–то время он вышел из церкви (Минхо куда–то исчез еще раньше). Он прошел вдоль аллейных деревьев, сворачивая к месту сбоку от храма. Пунктом назначения мужчины была одинокая черная скамейка, стоявшая рядом с безжизненными деревьями. Листья с них давно уже опали, приготовившись защищать землю от скорой зимы и ее снегов. Чан сел на скамейку, находя душевное спокойствие среди деревьев и тишины. Тень появилась спустя некоторые время рядом с ним. Минхо присел, создавая немного шума и выводя Чана из дремоты. Тот открыл глаза, вглядываясь в чужое лицо. Эти черты все еще казались ему чем–то непривычным. Он протянул руку, касаясь лица Минхо и гладя его щеку своим пальцем. Потом слегка задел его губы, впервые по–настоящему ощущая их мягкость. После чего он притянул к себе это красивое лицо, устав им просто любоваться, и слабо поцеловал. Но Минхо слишком нравились такие вещи, чтобы обойтись легким касанием. Он придвинулся ближе к Чану, целуя сильнее и настойчивее. Теперь, когда лицо Тени обрело человеческую форму, касания к нему ощущались намного лучше, а потому и поцелуи стали другими. Мужчине думалось, что так лучше, нежели когда губы Минхо оставались сгустком дыма. — Что же ты за галлюцинация такая? — спросил Чан спустя время. До этого момента подобный вопрос никогда не возникал в голове мужчины, поскольку ответ на него не был нужен. Но теперь, когда Минхо стал «очеловечиваться», ему начало казаться странным, что то, что он считал своей больной фантазией, начало материализоваться. — Я не твоя выдумка, — начал Минхо. — Я часть тебя. — Правда? И какая же именно? — усмехнулся Чан. — Твоя Тень, — послужило ответом. — Ты и сам это знаешь. Они снова замолчали. У Чана не было интереса расспрашивать дальше, а потому и вопросы закончились. Он вновь устало прикрыл глаза. Минхо молча смотрел на него. — И почему же тогда, мне интересно, ты, являясь моей Тенью, всегда предстаешь передо мной как нечто светлое, слегка прозрачное, будто что–то невинное и доброе? — Не уверен, что тебе ответить. Но я и правда твоя темная сущность: извращенные желания, агрессия, страсть… — Тогда ты должен соответствовать и внешне… И вновь тишина. Чан почти забылся, уходя в сон (тайно надеясь, что в вечный), но напоследок до него донеслось тихое высказывание. — Благодаря тебе моя внешность как раз начинает меняться…

***

Только что закончился очередной мелкий дождь, превратив весь городок в нечто сырое и печальное. Чан шагал по мокрой улочке вдоль домов, смотря себе под ноги, о чем–то лениво думая. Редкие фонари на дороге служили индикатором неровной поверхности и скопившегося в некоторых местах большого количества воды. Герой наш, однако, настолько сильно был погружен в себя, что даже не старался обходить лужи, шагая прямо по ним. Старые его сапоги, теперь почти хлюпали, доставляя дискомфорт. К слову о дискомфорте. Помимо дряхлой обуви, на нем было давно уже изношенное темное пальто, а на голове самая дешевая шляпа, что ему удалось найти в магазине. Пальто это почти не согревало, а цилиндр добавлял его бедному виду лишь какой–то комичности. Изначально, в планах его было направиться домой, но по пути, он заметил работающий паб. Из окон заведения выливался приятный теплый свет, были слышны какие–то оживленные голоса. Чана так привлекла эта атмосфера, что ему вдруг стало страшно возвращаться домой и сидеть там в одиночестве. Он прошел еще немного и зашел внутрь. Свет фонарей его на несколько секунд ослепил, что заставило потоптаться недолго у входа. Но затем он смог различить столы и сидящих за некоторыми из них пьяных мужчин. Он прошел вперед к барной стойке. — Добро пожаловать, — сказал мужчина. — Стаут? Есть еще лагер, если желаете. — Стаут, пожалуйста. Заказал Чан и принялся ждать у стойки, пока старик, скорее всего хозяин заведения, наливал ему темный напиток. Чан сунул ему монету, не решаясь проверять последняя ли она или нет, после чего направился куда–то в угол паба, где его никто бы не видел. Разместился он за крайним столом, усаживаясь спиной к стене. Ему, таким образом, открывался вид на все помещение заведения. Он мог видеть и старика за барной стойкой и мужчин за столами. Медленно он пил свой стаут, потеряв очередной раз счет времени. Мысли его где–то летали, не в силах сосредоточиться на чем–то, взгляд мутнел и огни от ламп расплывались перед ним. Чан сидел уже с почти пустым бокалом, как из–за столика в центре вдруг встал какой–то мужчина, слегка пошатываясь от алкоголя и перепадов давления. — Ох, жизнь сложна, но ведь счастливая! — начал он очень громко, так что даже Чан сфокусировал на нем внимание. — С быстрой смертью и мучительной, а рядом мудрая, но не милая, со стаканом эля, и еще одним! Это был очередной ирландский тост, что часто можно было услышать в пабах. Мужчина, его выкрикивавший, не мог стоять прямо, а потому рука со стаканом алкоголя его шаталась, отчего напиток проливался. Но когда он договорил, то вместе со своими компаньонами осушил кружку до дна и уселся обратно на стул. И сознание Чана снова куда–то уплывало от реальности. Со стороны он действительно выглядел ужасно, думаю, читатель уже это заметил. Он был словно ходячий труп: тихий, мрачный и подозрительный. Лицо его уже вызывало не сочувствие тяжкой судьбе, а страх, который возникает при взгляде на убийцу. Тень появилась внезапно. Чан почувствовал, как что–то словно укололо его в висок, и он повернулся. Справа него было окно. Минхо стоял снаружи паба, с очеловеченной головой и все еще призрачным телом. Отчего–то у мужчины по спине побежали мурашки, когда губы Тени расплылись в дикой улыбке. Он резко поднялся со своего места, решив тут же покинуть заведение. Словно какая–то неведомая сила гнала его оттуда. Быстрыми шагами, стараясь сохранять равновесие, шагал он меж столов вдоль других посетителей, направляясь к дверям. — Эй, а ну–ка постой! — придержал его за руку мужчина. — Вы посмотрите–ка, у нас тут англичанин! Ох, и неймется же им всем, что расхаживают тут. — Сэр, отпустите мою руку, — так сухо сказал Чан, что мужчина еле его расслышал. Когда Чан посмотрел на него, оказалось, что это тот же человек, что ранее говорил тост, за столом сидели его дружки ирландцы. Все темно–рыжие, с бородами и до безумства пьяные. Молодой человек попытался вырваться, потом еще раз, но чужая хватка была сильнее. Мужчина посмеялся со своими друзьями над какой–то шуткой касающейся англичан, затем вернул свое внимание Чану. И щедро одарил его кулачным ударом в живот. Ох, и без того ведь тело Чана было слабым, так еще и этот жесткий удар… Юноша повалился на колени сильно кашляя, хватаясь за живот рукой. Цилиндр его, тоже пораженный, упал на пол. Ирландец поднял его, демонстративно примеряя на себя, вызывая у друзей боли в животе от смеха. Боли Чана в том же месте были не слабее. С трудом он поднялся и, развернувшись, продолжил шагать к выходу. Минхо в это время уже оказался внутри паба, сидя на месте Чана и лицезрея происходящее. — Эй, смотри, он уходит! — крикнул кто–то. Мужчина, забыв о цилиндре Чана, развернулся к его хозяину. Он потянул его за руку и со всей силой впечатал лицом в стол, где сидел он с друзьями. У них это снова вызвало бурю смеха, пока юноша безуспешно пытался найти выход из ситуации. Если у Чана и были деньги только на кружку стаута, то у приятелей ирландцев монет было больше, и помимо выпивки они заказывали еду. Когда лицо Чана впечатали в стол, перед глазами его оказалась посуда с едой и столовые принадлежности. Ему не потребовалось много времени, чтобы схватить маленький нож. Мужчина потянул его обратно на себя, готовясь ударить в лицо, но Чану только это и было нужно. Развернувшись он всадил нож в мужчину, попадая точно в глазное яблоко. Смех и громкие разговоры в заведении на мгновение заглушились диким ревем ирландца с ножом в глазу. Чан резко толкнул его от себя, хватая с ближайшего стола другой нож, и вонзая его, благодаря адреналину, глубоко в горло. Мужчина вновь громко закричал, к этому времени друзья его уже пришли в себя и повскакивали с мест. Но что они могли? Как тупые ослы окружили его, ругаясь в попытках помочь. Чан, наконец, оказался немного в стороне от происходящих событий, опирался о другой стол, чтобы не упасть. И тут взгляд его упал на Минхо, который все также неподвижно сидел за крайним столом. Все также довольно улыбался, сложа руки на груди. Но что–то в нем изменилось. Что–то стало другим. Чан не понимал что, не мог сфокусировать на нем ни взгляд, ни мысли. Создание его било тревогу, требуя убраться прочь из паба, пока есть такая возможность. И Чан повиновался. Он толкнул дверь, вылетая на улицу, и побежал домой настолько быстро, насколько позволяло его изможденное тело. Тем временем в заведении о нем вспомнили. Но слишком поздно. Раненый ирландец уже не кричал, это больше походило на стоны и всхлипывания. Из уст его доносились проклятия, такие глухие, что за всеобщим гомоном их никто не слышал. Лужа крови образовывалась под ним, заставляя друзей отступать. Что было дальше, Минхо наблюдать не стал. Он потерял интерес. Поднявшись из–за стола, он зашагал вдоль стены по направлению к выходу. И хоть к этому моменту уже не только голова и плечи, но и почти все туловище его перестало быть призрачным, никто в пабе его не заметил. Чан закрыл за собой старую скрипучую дверь своей комнатушки и повалился на пол. Дыхание не восстанавливалось, сердце в бешеном темпе разносило по слабому организму кровь, по щекам его текли то ли слезы, то ли пот от приступов боли. Для тела Чана драка в пабе явно была лишней. Но и для его сознания, в общем–то, тоже. — Я устал… так устал, Минхо, — говорил он отрывисто, смотря помутневшим взглядом в пол. Почти полностью очеловеченная Тень вышла из–за угла, присаживаясь на корточки рядом с мужчиной. Она чопорно фыркнула, но помогла Чану подняться. — Ну, давай же, удержи свое тело на ногах. Минхо показался Чану крепким. Тело его выглядело здоровым, а движения уверенными. Только белесые ноги и выдавали остатки его призрачной сущности. — Помоги… — глухо проговорил Чан, когда его усадили в родное кресло. Глаза Минхо блеснули. — Чего ты хочешь? — Ты ведь можешь… можешь мне помочь, правда? Взгляд мужчины был отчаянным, заполненным глубокой печалью, не имевшим ни стремлений, ни надежд. Да, надежда умирает последней, но все–таки ведь умирает… Минхо присел у ног Чана, смотря ему в глаза. — Ты всегда был рядом, всегда был со мной… — начал мужчина. — Ты мне советовал, ты со мной общался. Ты всегда был на моей стороне… ведь так? Ответ последовал не сразу. Теоретически, все сказанное было правдой. Минхо часто общался с Чаном, посоветовал ему убить старика, подсказал о ножах на столе, много раз делился самим собой. Он всегда был рядом. Но на той же стороне? — Ты еще помнишь, кто я? — спросил Минхо. — Ты моя Тень. — Я был рядом, но был ли доброжелателен? В голове Чана зазвенело. Он откинулся на спинку кресла, дыхание вновь участилось. Тень всегда сопровождала его, была в центре происходивших событий. Но не была доброжелательна… Чан понял. Хоть он и был с кем–то, но продолжал оставаться в одиночестве. Никто не вставал на его сторону. Никогда. Впавшие глаза его устремились на Минхо. Тот стоял прямо, довольно улыбаясь. — Кто же ты… Чан протянул руку к чужому лицу. Тень послушно наклонилась вперед, давая ощупать себя. Рука мужчины была холодной, неописуемо ледяной… и словно мертвой. Минхо поддался еще ближе. — Ты… — начал он нежным шепотом, — теперь ты моя Тень… Бледные губы Чана вновь соприкоснулись с губами Минхо. Но на этот раз почти без движения. Соприкоснулись осторожно, напоследок. Чан закрыл влажные от слез глаза, осознавая остатками разума происходящее. Он почувствовал проходящий по телу ветерок, прохладный, даже немного бодрящий. Он слегка зажмурился, словно испытывая боль. Ему хотелось хоть что–то испытать в тот момент. Но он не смог. Минхо отдалился, разорвав поцелуй. Отдалилось и сознание Чана. Тень продолжала стоять подле него. Живая, реальная. Чан сделал рывок, чтобы встать, но не вышло. Ведь ему только почудилось, что он сделал. Это проявлялось остаточное сознание. Разрывались последние ниточки связывавшие его с реальностью. Мог ли он сопротивляться? Кто знает… Даже если и мог, не захотел бы. Не увидел бы в этом смысла. Тогда как в живом парне напротив он видел весь этот смысл. В воплощении своих отрицательных сторон он видел будущее. Да, бесконечно пугающее и темное, но все–таки будущее. Скверна, что, возможно, текла у Минхо вместо крови, показалась Чану невероятно сильной. Ненависть и злоба существующие вместо сердца явились чем–то более надежным. Безмерно неправильно все это было. Безгранично грустно было Чану оставлять в реальном мире только лишь свою Тень. Но он не желал что–то менять. И снова… путь меньшего сопротивления. Чан облегченно выдохнул, полностью расслабляясь в кресле. А новый глоток воздуха после этого ему оказался не нужен. Сознания его не стало, а значит и исчез он сам. Оставив миру свои душевные потемки и извращенные страсти в качестве молодого аристократа…