Граф и бродяга

      Ещё одно утро. Ребята снова спали все в одной кровати, окутывая друг друга теплом объятий. В этот раз Арсений спал с краю, так как понял, что он самая ранняя пташка из всего квартета.       И пока все мирно дремали, Арсений проснулся с первыми лучами солнца, что прокрались в комнату солнечными зайчиками. Но младший Попов не поднимался с кровати, уютно восседая на краю, приваливаясь к тёплому боку Димы, свешивая ноги к прохладному полу, что приятно бодрило. Тихое сопение наполняло спальню, клоня обратно в сон, но в доме уже слышались первые признаки жизни, что манили за пределы сонного царства.       И вот он, первый шаг: воронёнок наклонился чуть вперёд, отклеиваясь от тёплого бока Димки, ступил на холодный пол и, быстро продрогнув, на цыпочках перебрался на ковёр, что щекотал пятки. Но зубы уже предательски застучали, а тело пробило дрожью. Арсений прошмыгнул к выходу, тихонько перебираясь в комнату к братьям, дабы самому выбрать себе одежду. Как говорится, кто рано встаёт, тому бог подаёт, и не то чтобы младший Попов был сильно набожным человеком, но в это почему-то очень хотелось верить.       И вот он в комнате братьев — наверное, это было очень грубо, как гостю, врываться в комнату достопочтенных господ, но в Арсении проснулся какой-то озорной огонёк.       Шкаф раскрылся перед ним, и он оценивающе оглядел вещи братьев, пока за его спиной не послышался щелчок.       Арсений тут же дёрнулся в сторону выхода, но столкнулся с тётушкой Майей, что, видимо, по своему обыкновению будила сыновей, но в данный момент застала лишь младшего Попова в одном исподнем, что, конечно, вызывало разнообразные чувства, но больше удивление. — Доброе утро, Арс, — начала тётушка Майя с улыбкой, из-за чего мальчишка сразу расслабился: вряд ли, если его собирались ругать, стали бы разговаривать так нежно. — А где мои мальчики? — В гостевой комнате, — сказал Арсений чуть оправдательным тоном, — Дима с Сережей вчера уснули под чтение Антона, и мы решили их не будить. — Понятно, — задумчиво протянула тётушка, — а что ты делаешь здесь? — Прошу прощения за вторжение, — сразу затараторил Арсений, пряча пристыженные глаза в поклоне, — я хотел найти себе одежду. — Арсюш, ты чего оправдываешься? Ты наш гость, и с учётом того, насколько сумбурным было это решение, мы понимаем, что вещей у тебя нет, так что спокойно бери вещи мальчиков, позже попросим портного что-нибудь для тебя сшить, — Майя подошла к Арсению, присаживаясь на уровне его лица, приподнимая его лицо за подбородок. — Ты друг мальчиков, а значит, и всей нашей семьи.       Арсений неловко улыбнулся, не став поправлять тётушку. Ей, конечно, казалось, что дело в спешке — кто же станет собирать чемодан, когда его нужно срочно выхаживать после порки. Но, положа руку на сердце, много бы он и не собрал, даже будь у него на это неделя: своего у него в отчем доме было немного — пара рубах на смену да те же старые штаны, которые донашивались до дыр прежде, чем кто-то вспоминал, что мальчику нужна новая пара. Сергей Иванович не забывал платить портному за собственные мундиры, но забывал, что у него растёт сын.       Мальчик неловко переступил с ноги на ногу, не зная, как реагировать на данную ситуацию, пока Майя уже перебирала вещи в уже открытом шкафу. — А какой цвет тебе нравится, или, может, ткань? — послышался заботливый голос тётушки, выводя мальчика из неловкого состояния. — Синий, — пролепетал мальчишка, поднимая глаза, — глубокий синий, — подойдя ближе, осмотрел шкаф братьев. — Хм, да, действительно, мне кажется, тебе очень подходит этот цвет, но, увы, у мальчиков вкусы на более яркие и светлые цвета.       Младший Попов чуть наклонился вперёд, всё так же держась слишком прямо для человека, зовущего хозяйку тётушкой, и внимательно рассматривал шкаф, не видя того, что могло бы ему подойти. — Точно! — Майя прорезала воздух в комнате ярким возгласом, от чего Арсений дёрнулся. — Прости, — женщина чуть прикрыла рот рукой, приседая, чтобы быть на уровне с ребёнком. — Пойдём за мной, я знаю, где мы сможем кое-что поискать для тебя.       Арсений кивнул, успокаивая своё сбившееся от удивления сердце.       Они вышли из комнаты и отправились к едва заметной лестнице, что была скрыта в тени глубокого коридора. На удивление младшего Попова, дом оказался не двухэтажным — тут существовал скрытый третий этаж. Потолки здесь были значительно ниже, но место было более уютным: здесь царили правила лишь двух хозяев, не подчиняясь ни статусам, ни этикету.       Скрипнул холодный металл ручки, и путники попали в спальню графа. Арсений моментально стушевался от вида столь интимной личной зоны, а, повернув голову вправо, заметил хозяина — то есть дядюшку, — что сидел за письменным столом, о чём-то бурча себе под нос.       Майя лёгкой поступью оказалась около горячо любимого мужа, чуть взлохмачивая его непослушные локоны, что обычно были прилизаны, собирая образ серьёзного мужчины.             Сейчас же он был в свободной рубахе, чуть взлохмаченный благодаря жене — коротко говоря, уютным; сейчас в нём больше прослеживалось сходство с непоседливым Антошкой, отчего в груди отчего-то теплело, а на губах появлялась улыбка. Андрей возмущённо рассмеялся действиям своей жены, тут же вставая для приветствия. Они легко целуются, от чего вызывают смущение у младшего Попова, что мгновенно отворачивается, пряча предательски покрасневшие щёчки.       Граф заметил гостя не сразу, мгновенно отпуская жену и одаривая её взглядом, полным замешательства. — А мы тут одежду для Арсения ищем, — с лёгкой улыбкой проговорила тётушка, разряжая ситуацию. — Так, а почему у нас в комнате? — дядюшка также улыбнулся, обезоруженный своей женой, вновь заключая ее в объятья. — А у меня тут есть кое-какой сундучок с твоими старыми вещами, и там есть костюм, что определённо подойдёт Арсению… — А что за сундучок, о котором я не знаю? — Андрей игриво сильнее прижимает свою жену, настаивая на раскрытии всех тайн мира прямо сейчас. — А тебе всё расскажи, — женщина выскальзывает из кольца рук мужа, упорхнув к двери.       Мужчина скрестил руки, делая вид, что обиделся, но улыбка всё ещё светилась на его лице, выдавая его с головой. Тётушка довольно быстро воротилась, чуть встряхивая залежавшуюся одежду.       Перед Андреем возник образ его прошлого, от которого сердце пропустило удар.       Костюм был простым — тёмно-синим, без вычурности, из тех, что носят не напоказ, а для себя. Андрей не сразу узнал его в руках жены, а узнав, застыл на месте дольше, чем позволяли приличия. — Андрюш? — Майя тронула его за локоть, и в её голосе не было ревности — только тихое узнавание. — Всё хорошо, — Андрей моргнул, возвращаясь в настоящее, и бережно взял костюм из её рук, будто держал что-то куда более хрупкое, чем ткань. Повернулся к Арсению, что неловко застыл в дверях. — Держи, — протянул костюм мальчику, и голос его звучал чуть иначе, чем обычно — теплее, но и с какой-то невысказанной грустью. — Он тебе будет впору, ты почти такого же роста, каким я был в твои годы.       Арсений принял костюм осторожно, будто чувствовал, что держит в руках не просто одежду. — Спасибо, дядюшка, — тихо сказал он. — Носи на здоровье, — Андрей потрепал его по волосам.       Майя тихонько взяла мужа под руку, и они втроём вышли из комнаты, оставляя позади сундук, полный вещей, о которых говорить не нужно было.       Через неделю дом уже обзавёлся своими негласными порядками — теми маленькими бытовыми привычками, что складываются сами собой, стоит только людям пожить рядом достаточно долго.       Тогда же в поместье наведался портной, о котором обмолвилась Майя, — и спустя ещё несколько дней Арсению принесли собственные вещи: пару рубах, жилет, брюки, скроенные точно по его размеру, а не позаимствованные с чужого плеча. Мальчик долго вертел обновки в руках, будто не веря, что это действительно всё ему, а после долго не хотел снимать одну из рубах даже перед сном — слишком уж непривычным было чувство, что у него наконец есть что-то своё, а не одолженное.       К урокам Арсения поначалу не звали — да и кто бы стал звать гостя учиться, — но на третий день Павел Алексеевич застал его за партой Димы, листающим учебник по риторике с таким интересом, что не позвать его на занятия было бы попросту жестоко. — Раз уж вы всё равно тут сидите, Арсений Сергеевич, могли бы и пользу извлечь, — заметил гувернёр, раскладывая тетради, и с того дня воронёнок молчаливо, но неотступно присутствовал на всех уроках.       Оказалось, что читает он куда быстрее Димы, а вот с числами дружит куда хуже — за что Дима не упускал случая позлорадствовать, пока сам не путался в падежах на диктанте, и тогда уже Арсений с абсолютно невинным лицом интересовался, «а не нужна ли помощь, братец мой». Александр Владимирович быстро смекнул, что если посадить их не рядом, а по разные стороны стола, оба ведут себя примерно вполовину тише.       По вечерам Серёжа то и дело пропадал на конюшне, куда его весьма охотно взяли, стоило только Евгению замолвить словечко, — так что Арсений порой оставался в компании одной лишь тётушки Майи.       В один из таких вечеров она усадила его рядом с собой, штопая порванный по шву рукав, и, не поднимая головы от иглы, вдруг спросила: — А тебе кто-нибудь заплетал волосы, Арсюш?       Мальчик неопределённо повёл плечом — мол, случалось, но давно, — и через минуту уже сидел на низкой скамеечке у её ног, а тётушка Майя, тихо напевая что-то себе под нос, заплетала ему косу, слишком аккуратную и тугую для мальчишеской причёски, но никто из них не торопился её расплетать. — У тебя мягкие волосы, — заметила она между делом, — в мать пошёл?       Арсений не ответил сразу, а когда всё же ответил — тихо, коротко, — тётушка Майя не стала переспрашивать и просто продолжила заплетать, как будто вопрос никогда и не задавался.       Постепенно в доме сложились и другие, никем не проговорённые ритуалы. По вечерам читал вслух всегда Антон — остальные слушали, устроившись кто где, а если он запинался на сложном слове, Дима непременно подсказывал неправильный вариант с самым серьёзным видом, пока Серёжа не начинал беззвучно трястись от смеха в подушку. За обедом Арсений почти всегда садился между Димой и Антоном, а место напротив него негласно закрепилось за Серёжей — просто чтобы, по его собственным словам, «было на кого делать глазки, если разговор наскучит».       Для Димы это было странное, почти непривычное время. Он рос с ранних лет иначе, чем брат, — под неусыпным взглядом отца, готовящего в нём будущего главу рода, где объятиям и поцелуям в лоб доставалось меньше места, чем урокам достоинства и ответственности. А сейчас — вповалку на полу, в подушечных баталиях, в перешёптываниях под одеялом — никто не спрашивал с него быть примером. Отец, гоняющийся с Майей вокруг письменного стола, будто мальчишка, тоже помогал: раз даже он позволял себе быть несерьёзным, значит, и Диме можно было хоть иногда быть просто братом, а не наследником.       К концу месяца от той неловкой, извиняющейся за каждый шаг версии Арсения, что когда-то прокрался в чужой шкаф на цыпочках, почти ничего не осталось.       Однажды подушечная битва, начавшаяся из-за какого-то совершенно пустякового спора, кто первым должен идти умываться, застала всех врасплох — а посреди неё Арсений, обычно сдержанный, хохотал так, что не мог отдышаться, а потом заявил, что сдаётся исключительно потому, что «победа далась бы слишком дорогой ценой для моего достоинства», за что тут же получил подушкой ещё раз.       В такие моменты — растрёпанный, красный от смеха, без единой мысли на лице, — он меньше всего был похож на мальчика, который совсем недавно боялся лишний раз пошевелиться в присутствии собственного отца.       Он больше не благодарил за каждую мелочь так, будто ждал, что вот-вот всё это отнимут. Не вздрагивал на резкий звук в доме. Не извинялся за то, что занимает место в комнате, за смех, за аппетит, за собственное существование — а просто жил, впервые, кажется, не боясь оказаться слишком заметным. Тот Арсений, что месяц назад крался по чужому дому на цыпочках, боясь разбудить хозяев одним своим присутствием, за это время незаметно уступил место кому-то куда более настоящему — не воронёнку, прячущему когти, а просто мальчику, которому наконец разрешили быть собой в полный рост.       Так и прошёл этот месяц — не одним долгим днём, а десятками маленьких, вплетённых друг в друга: уроки, перебранки, тайные перешёптывания перед сном, коса, заплетённая чужими, но заботливыми руками, синий костюм, что наконец нашёл, кому пригодиться. Никто из них тогда ещё не знал, сколько в этом месяце будет позже стоить каждая мелочь.