Добро пожаловать из России

В садике Вова никогда не делился своими игрушками. Сколько бы дети ни плакали, сколько бы ни просили, он упёрто продолжал держать машинки и солдатиков в своих маленьких ручках, выглядя при этом, как нахохлившийся голубь. Воспитательница ругала его, приговаривая, что он вырастет жадиной и никто с ним дружить не захочет. Вове было всё равно — главное, игрушки при нём, а остальное как-нибудь образуется. Школа научила его быть дружелюбным: безвозмездно отдавать карандаши с ручками (чему он был не рад), делиться заботливо испечёнными бабушкой пирожками, играть во дворе с ребятами в казаки-разбойники, а вечерами в тайне от домашних рубиться в КС. К Вовиному несчастью, даже в компьютерных играх нужно было что-то отдавать своим сокомандникам: гранату, аптечку, или ещё что похлеще — редкие автоматы, которые он с большим трудом подбирал с умерших врагов. Перед тем, как отдать что-то — будь это компьютерная игра или реальная жизнь — у Вовы всегда неприятно кололо в районе рёбер, а гаденький голос шептал на ухо, что его вещи больше ему не принадлежат. Такой вот он был человек — жадный. И если бы эта его черта распространялась только на вещи, он бы и ухом не повёл, но дело было в другом. Всех близких людей Вова тоже хотел в своё единоличное пользование. Ему был необходим тесный контакт, чтобы слушали, понимали, поддерживали и любили только его и никого больше. Он хотел быть самым важным в жизни своих друзей, и если с Валерой, Васей, Жорой и другими дело обстояло неплохо, то с Лёшей его собственничество подняло голову, как хищник в джунглях, почуявший добычу. Сначала Вова думал, что проблема была в том, что у них с Лёшей не было девушек. Звучит странно, но вполне логично: у остальных были вторые половинки и они просто вынуждены были проводить время с ними больше, чем с друзьями — ведь сердцу не прикажешь. Поэтому Вова породнился с Хесом ближе всех. Он не признавался вслух, но видел в нём частичку самого себя: такого же упёртого, высокомерного, но чертовски одинокого. Вова всецело пользовался его вниманием, приглашал к себе на стримы, коллаборации, рекламные интеграции, брал с собой сниматься в видео к Масленникову, и почему-то гордился, стоило кому-нибудь из медийных личностей хорошо отозваться о Хесусе. Но гордость сменилась чем-то тёмным в его душе, когда Лёша всё чаще стал проводить время с Антошей, Ильёй и другими участниками сквада. Вова сдерживался как мог, особенно сильно раздражался на стримах, вымещая всю злость в играх. Но стоило Хесу заикнуться про Гаечку, запахло жареным. А именно — жареным пуканом Вовы. Лёша отнекивался на вопросы чата о девушке и об их тайных отношениях, но Вова знал правду, и эта правда резала ему глаза. Нет, не так — она втыкала в его маленькое глупое сердце тысячу игл и заставляла чувствовать себя не нужной болонкой, выброшенной на обочину жизни. И хоть Лёша говорил, что ничего у них с Гаечкой нет, Вова всё равно чувствовал гадкий ком в горле, стоило увидеть их вместе в рандомном видео в Тик Токе. Ещё и в сопровождении плаксивой музыки. Просто блеск. Вова не хотел признавать в себе ревнивую сучку, но всё говорило об обратном. Даже Татьяна ему об этом намекнула, сказав оставить парочку голубков в покое и не мешать Лёше строить отношения. Она ткнула Вову в то, что он плохо влияет на Хеса и подаёт дурной пример для подражания. На все эти обвинения хотелось злодейски рассмеяться, запрокинув голову — что бы сделали окружающие, узнай они, почему он так сильно зациклен на Лёше? Что предприняли бы, узнай они, с какой силой билось Вовино сердце о грудную клетку, стоило обменяться рукопожатием с Лёшей посреди толпы и обняться вне камер, неприлично долго задерживая руки на худых плечах? Знали ли они, с каким предвкушающим опьянением Вова ждал очередные вкиды Хесуса в дай-бог-каком-по-счёту клипе, присланном зрителем? Видели они, как всё Вовино нутро буквально трясётся стоит лишь подумать о невинном поцелуе? Вряд ли. Вряд ли кто-либо из сквада догадывался об истинных чувствах Вовы к Лёше. Он и сам понял, когда стало слишком поздно. Слишком поздно — это решение съехаться с Алиной, ведь для него она самое дорогое, что есть на свете, и его чувства к ней никогда не были ложью — он действительно любил её нежной любовью. Она была красивым, редким цветком в его холостяцкой берлоге, словно зелёный росток, который по счастливой случайности Валли нашёл в груде мусора. И Вова старательно поливал его, лелеял, ставил у окна — прямо под солнечные лучи. Он исправно следовал инструкции «Как взрастить любовь в своём сердце: пособие для чайников». Но возникла проблема — Вова был настолько жадным, что ему в один момент перестало хватать и этого. Длинные красивые волосы больше раздражали, чем привлекали, а ладная фигурка и пухлые губки наводили тоску, вытесняя пошлые мысли из головы. Вова плакал, кололся, но продолжал грызть кактус: тайком смотрел стримы Хеса и тихо злился. Ему хотелось быть рядом; стать самым близким человеком для Лёши; затесаться ему в грудную клетку и навсегда уснуть в окружении острых рёбер под мерное биение сердца. Быть с ним одним целым. Он в испуге выключал стрим, стоило странным мыслям наполнить его черепную коробку. В такие моменты Вова как никогда понимал Надежду в её сумасшедшем желании забрать Хеса себе в личное пользование. Но чем больше Лёша отдалялся, тем больше Вова ссорился с Алиной и срывался на простых работяг из чата. Татьяна ругала его за токсичность и категоричность в высказываниях, Валера и Гвин пытались успокоить, словно имели дело с вздыбленным дворовым котом в середине марта, а Стинт, не изменяя своей сущности, с энтузиазмом травил анекдоты категории Б, пытаясь поднять настроение, но наводил ещё большую тоску. Всё это безуспешно продолжалось до тех пор, пока Хесус не рассказал про чувства к Даше своей многотысячной аудитории. Если бы у Вовы в тот момент не было стрима, он бы подорвался с места, словно петарда, выпущенная в новогоднюю ночь, и помчался бы в Москоу Сити, только чтобы обнять Лёшу. Позже ему было стыдно за свою радость, рвущуюся из груди, что эти двое разошлись, как в море корабли, и Вова, как самый влюблённый настоящий друг поддержал Хеса, служа ему верным и надёжным берегом, куда тот всегда может вернуться: и в штиль, и в бурю. Они пили вместе, хихикали в толпе людей над своей неуклюжестью, а потом запирались в туалете, плача, и сердечно признаваясь, как сильно ценят друг друга. Лёша не скрывал крупные слёзы, сжимая в кулаке напряжённые плечи Вовы; он говорил, что его сердце разбито и только друзья держат его на плаву. Вове тогда неимоверных усилий стоило его не поцеловать — такого разбитого, с красными, опухшими от слёз, но всё такими же яркими глазами. Вове хотелось спрятать Лёшу ото всех, чтобы никто не смог причинить ему боль, даже он сам. Хорошо, что алкоголя он выпил меньше, иначе бы тогда поддался чувствам и разрушил их крепкую дружбу. Сейчас он, конечно, жалеет об упущенном моменте: какая уж тут дружба, когда один отдаляется, а другой любит издалека? Да, признать любовь к Лёше было тяжело. Вова ни разу вслух не произносил этого слова — даже Алине не говорил. Но почему-то уверен, что если бы… Если бы всё было по-другому — несомненно признался бы Лёше. Потому что таскать в своей груди тяжесть, каждый раз сдавливающую лёгкие при виде Хеса, было невыносимо. Иногда он задумывался: а любил ли он вообще Алину? И, начиная ворошить всю нежность в своём крохотном сердце, он неизменно приходил к выводу — да, любил. Тогда может, наоборот — чувство грусти и безысходности, что вызывал в нём Лёша, было вовсе не любовью? Или может, эта болезненная зависимость человеком, которая, как всем известно, ни к чему хорошему не приводит, называется любовью? Вове такую не надо. Он согласен сдать её без оформления возврата. Но, что самое страшное, не готов отдавать Лёшу. Его голубые, как ночные светлячки, глаза; его очаровательный смех и улыбку, которую тот старательно никому не показывает; его болезненную худобу, но всё равно такую желанную для Вовы. Он не готов с этим делиться, потому что он жадный. Когда-то ему сказали, что с жадинами никто не хочет дружить — таков закон общества, и Вова думает, что его наконец настигла карма за все его жлобские дела, когда Лёша говорит, что уезжает в Америку. Он не советуется ни с кем, не просит помощи, просто ставит перед фактом и с барского плеча отдаёт компьютер Мазелову. У того счастья полные штаны, а Вова в этот момент готов сломать свой — лишь бы заполучить Лёшин и каждый раз всматриваться в неоновую гравировку на процессоре, чувствуя болезненные уколы в сердце. Но он глотает все свои обиды, недомолвки, и, главное, свою жлобскую натуру, говоря, что будет ждать. Слова на удивление идут легко, не останавливаясь в бешеном биении сердца, и не задерживаясь в сжимающейся диафрагме. Вова увеличивает вебку в Дискорде на весь экран, любуясь красивым лицом, и только в конце разговора замечает грусть в голубых глазах. От слёз его сдерживает наличие посторонних людей и дурацкая гордость. Смешно, что только сейчас к Вове приходит осознание, что все люди для него — посторонние. За исключением Алины и Лёши. Он не выдерживает длинной паузы и, невзирая на огромный ком в горле, говорит: — Я уже скучаю. Лёша улыбается мягко, снисходительно; смотрит, сверкая подозрительно влажными глазами, и Вова закусывает нижнюю губу, боясь не выдержать нахлынувшего потока чувств. — Я тоже. Вову так пугали взрослые, мол, «вырастешь злым и жадным», «никто с тобой дружить не будет», что сейчас, когда он перебарывает в себе ревность, ему хочется показать миру, и, в первую очередь, самому себе, как он вырос. Потому что наконец понял, что любовь не всегда бывает взаимной, и что иногда нужно отпустить человека, чтобы легче дышалось. На удивление, он не плачет, не ссорится со сквадом, не рычит на чат. Только по ночам крепче прижимает к себе Алину, утыкается ей в мягкие волосы, тихо шмыгая носом. Вова, хоть и не маленький, всё равно наивно верит, что они с Лёшей ещё встретятся, и тогда он будет готов делиться им со всем миром, как Прометей, раздаривший огонь людям, а не запирать в своём маленьком, жадном до любви, сердце.