Твои стопы, мои ладони
31 октября 2021 г., 22:24
«А альфа довольно и тихо урчит, ведь, кажется, нашел того, кого однажды спас, вырвав из когтей смерти.»
Воздух летнего утра кажется особенным: таким, какой бывает лишь в июне, чистым и ярким, когда солнце только-только просыпается и появляется на горизонте, когда звездочки уж невидимые глазу. В то чудное мгновение блестит кристаллами роса, в которой живёт сам смысл жития, само поверье диких трав заложено. И смахиваешь босыми ступнями их, пока гуляешь по лесу и отдаешь разум, тело и душу природе. В сон больше не клонит, и, кажется, ещё целую вечность он не будет звать в царство Морфея. Тэхену отчего-то утром тревожно, тихо. Небо затянули тучи, сыпятся с них капли дождя, и ветер гонит в спину. Деревья-великаны хрипят толстыми ветвями у самых небес, где верно сами ангелы отдыхают, свесив игриво ноги. Все погружено в немыслимую тишину, какой-то странный покой. Сама природа будто готовит стаю к чему-то важному, серьезному. Вот только к чему?.. Матушка-создательница ведь всегда предупреждает детей своих в случае напасти, так и теперь призывает слушать песню ветра, прочитать по каплям росы ответ. Так говорила старая матёрая волчица, что воспитала омегу, пустила в своё сердце, дом. Тэхена нашли холодной зимой крохотным волчонком во время обхода границы. Одинокого, озябшего его забрали с собой. Вожак – Намджун, тогда лишь прижимал уши к голове и кротко скулил, ведь от малыша не исходил запах папы или отца. Малыш был будто спрятан от жестокости, покрыт от других запахом доминантного альфы. Запаха, который пеленой укрывал от беды и опасности; запах, предвещающий безопасность. Тэхен был один, когда родителей и всю его прежнюю стаю истребили белые – северные и самые жестокие оборотни. Волчонок отличался от других: впалые щеки и скулы были усыпаны точками-веснушками, что не сходили даже в декабре, и сколько не три нежную кожу – всë на месте. Тэхен был ловок и проворен, больше на лисицу походил, стоило принять истинный облик. С каждой весной он раскрывался, будто нежный бутон хрупкого цветка на вид. Альфы принюхивались и вечно ошивались рядом, запахом метить пытались, а омеги ревниво вздергивали подбородки и щурили глаза, обрамленные длинными ресницами. Отношения никак не складывались, дружбой не пахло. Тэхен чувствовал себя чужим в своей семье. Омега частенько прогуливался один по лесу, вбирая в грудь побольше чистого воздуха, гулял у бурной и быстрой реки, уходя далеко в себя. Уходил с рассветом, а возвращался с закатом. И только солнце видело его терзания и муки, видело сердечную боль, но забирать её не хотело. К обеду тревога лишь нарастала, поднималась будто из грудин всей стаи, что даже волчата – игривые щенки, не носились по поляне ураганчиком, не путались под ногами. Тогда вожак собрал всю стаю у костра, где каждым вечером все любили посидеть после тяжелого дня: кто на поле, пашет под палящим солнцем; кто в лесу, у границы стаи, кто с щенками целый день. Намджун молчал долго, будто обдумывал что-то, осматривал каждого члена своей семьи печальным взглядом, верно прощался, верно уже скорбил о потере. А потом тяжело вздохнул, облизывая губы. Тэхен его таким никогда не видел: разбитым, потерянным. Омега дотрагивается невесомо до его грубой ладони, что усыпана мозолями, улыбается ему краешком губ, одним своим прикосновением показывает, что все готовы его выслушать, поддержать, встать на его сторону. Намджун он ведь как отец, самый родной в стае, самый чуткий к нему. Всегда омеге помогал, всегда уважал его выбор и стремления. Он любил Тэхена как своего волчонка, ведь своего потерял очень давно. Ветер тихо поднимается и треплет их волосы, спасая от жары. – Чувствуете? Неужто сама природа нас предупреждает о скорой напасти? – Намджун хрипит, почти шепчет, а вся стая вмиг настораживается. – О чем ты, Джун? Что происходит? Тэхен видит, как вожак прикрывает веки и руками растирает лицо. Видит и чувствует его душевную боль. – К нам наведается стая белых. Этих слов хватает, чтобы стая замерла в одночасье. Тишина пробирает до дрожи в теле, до мурашек по коже. Солнце выглядывает из-под туч, но Тэхен чувствует моросящие капли. И дождь, и солнце выглянули. – И что же мы будем делать? – Старая волчица складывает руки на груди. Ей удавалось увидеть лишь раз жестокость, кровожадность и силу белых, но потрясений хватает на всю жизнь. Пережитое кажется кошмаром, ведь все что осталось от белых – красный стоптанный снег, пепел и тлеющие дома. – Мы должны дать отпор, поставить белых на место! Если не мы, тогда кто? Тэхен этого молодого альфу знает: Джейби. В нём кипит кровь и молодость, бурлит и поднимается непонимание. Он ещё не видел ужас, не переживал это наяву. – Они ступят на наши земли через трое суток, а я не собираюсь терять свою семью так скоро. Завтра на рассвете мы уходим на юг, к приморской стае, которая окажет нам помощь первое время, – Джун поднимается на ноги и вновь блуждает взглядом по каждому члену своей семьи. – Мы пустимся в бега, но это единственный выход. Последнее слово всегда за вожаком, и никто не станет спорить. Поляна пустеет моментально, потрясенные оборотни убегают попрощаться с любимыми и некогда родными местами, собрать вещи и тихо молиться матушке-природе. И только Тэхен остаётся сидеть на старом бревне. Одежда намокла, солнце вновь спряталось. Омега не видит чужие желтые глаза и белую шкуру, видневшуюся в листве среди деревьев. А альфа довольно и тихо урчит, ведь, кажется, нашел того, кого однажды спас, вырвав из когтей смерти.***
Чонгук лёгкой рысцой покидает границу чужой стаи, вернувшись на нейтральную территорию. У протекающей близ реки отдыхают белоснежные волки, что поднимаются на ноги вмиг, услышав шорохи в листве. Один из приближённых – Юнги обращается, накидывая на плечи рубаху, чтобы не дать мягкой и нежной коже обгореть на палящем солнце. Он выжидающе смотрит на вожака, примкнув к тени дуба. – Эти идиоты даже не почувствовали присутствие чужака, – Мин усмехается, прикрыв глаза. – Попрятались собирать вещички, только боюсь зря. – Чонгук устало выдыхает, принимая из рук одного альфы фляжку холодной воды. – Они собираются бежать? – Вожак собрал всю стаю и велел собираться. Завтра они должны двинуться на юг, ну и обхитрить нас, следовательно. Юнги кривит губы, потирая шею. Жара давит усталостью, пот течёт в три ручья. Все же, к мягкому климату северным не привыкнуть так скоро. – Мы будем ждать их прямо на поляне, не станем тянуть. – Чонгук поглядывает в сторону леса – прямо туда, откуда вернулся. – И так много времени и воды утекло с того дня, – слетает с губ. – Что будет в том случае, если омегу не отдадут? – Пойдем по головам. Глаза Чона пожелтели в одночасье, и какое-то противное чувство поднялось из груди. Не может омега отказаться от истинности, ровно так же, как и альфа. Чонгук спрятал крошку, чтобы вернуться, чтобы забрать с собой и окружить любовью, но кто-то опередил его. А Чон, к сожалению, не любит тех, кто покушается на его – на родное.***
Ночью уснуть не удалось. Тэхен то и дело ворочался, все никак не получалось свыкнуться с мыслью об уходе. Где-то в глубине души омега понимал, что от этого не свернуть и не уйти, вот только разум вопил о том, что все происходящее – иллюзия, глупая шутка судьбы, у которой были свои планы. Омега сиротливо поджимал под себя ноги, гладил по худым плечам и смотрел в окошко. В рядом стоящих домах изредка зажигались лампы, а стайная связь вмиг будто оборвалась. Оборвалась в то мгновение, когда поддержка нужна абсолютно каждому. Тэхен вновь чувствует себя крошечным щенком, что оставили одного в том темном лесу. Крик тонет в шепоте, и никто его не слышит. По спине бегут противные мурашки, и в горле вмиг застревает ком, стоит перешагнуть порог дома. В воздухе витает запах опасности, чужаков, и Тэхен понимает: планам Намджуна сбыться не суждено. Омега бежит к поляне на ватных ногах, с бешено бьющимся сердцем. Застывает, видя сжавшиеся тела омег. Хочется закрыть уши от громких рычаний, хочется зареветь от витающей агрессии, хочется спрятаться, чтобы никто найти не смог. Тэхен через стеклянную пелену смотрит на Намджуна, что был похож на перетянутую нить: кулаки сжаты, ровно как и желваки; по вискам течёт пот, а грудь – ходуном. А напротив стоит высокий и молодой альфа, чьи феромоны Тэхен будто уже слышал и чувствовал; его ровная осанка и оскал дикий пугают. Они друг на друга давят, ментально пытаются осадить и причинить неимоверную боль, которую вынести невозможно. Альфы не сдвигаются со своих мест, приближенные не вмешиваются – лишь клацают зубами и рычат, не отступая. И когда Тэхен делает шаг, сотни глаз устремляют свой взор на него. Омега кусает губы и сдерживает слезы, мысленно прощаясь с каждым членом стаи. – Тэхен, не смей подходить! – Намджун рычит и щетинится, будто злится на него. Омегу будто сразила молния, он останавливается в нескольких метрах от вожаков, отстранено поднимая взгляд. – Собираешься жертвовать жизнями своей стаи ради одной? Ради одной ничтожной жизни будешь жить, Намджун? – Чонгук на больное давит, ничтожно разрывает и так кровоточащую рану, что в этой жизни не заживет никогда. Альфа чувствует страх и ужас омеги, ощущает его внутреннее землетрясение. Он ведь эту жизнь ничтожной не считает, раз пришёл за ней. – Пока члены твоей семьи будут умирать от моих рук, ты будешь защищать его? Жёлтые глаза устремляются на сжавшегося Тэхена, что, кажется, перестал дышать. Омега поднимает голову, а взгляды встречаются. Они будто в огне горят, в эпицентр бури попали. Силы внутренних магнитов мало ощутимы. Пока что. Тэхен тонет в запахе альфы, в его феромонах, кои тот выпускает осознанно, чтобы омега наконец вспомнил его. – Двенадцать лет назад, в нескольких милях отсюда, стаи бурых не стало. Выжил лишь один щенок из ста душ, которых нещадно истребили белые, – Джун о новом вожаке ничего ведь и не знает, догадывается лишь о том, что именно Чон пришёл на помощь часом ранее, пометив Тэхена запахом. Тэхен обессиленно падает на колени, капитулируя. Слышать о своём спасении, о котором он молил в тот роковой час, выше всех небесных сил. – Белые напали на стаю бурых лишь по одной причине, – Чонгук ступает к Намджуну ближе, обнажая клыки. Кажется, омегу не отдадут переговорами. – И какая же, Чон? – Кровная месть. Ступив на место вожака, мой дядя пытался образумить бурых, но те поддались инстинктам. Они убили его сыновей, и тогда от стаи бурых остались лишь тлеющие угли. В ту ночь щенок обязан был выжить, – Чонгук останавливается в двух шагах от Намджуна. – Я пришёл за омегой, с ней и уйду. Ты готов отдать его или мне забрать силой? Тэхен поражено выдыхает, прикрыв глаза и не сдерживая слезы. В голове не укладывается. Выходит не Намджун спас его от погибели, а вожак белых? Спас от своих же собратьев? Тэхен поддается страху: его жизнь не стоит всех жизней стаи. Намджун рычит и вперёд рвется, обнимает плачущего Тэхена, прижимая к груди как тогда. Когда нашел впервые, когда пригладил малыша и поклялся не отдавать в обиду. – Прости меня, родной, но так нужно... – Джун шепчет тихо-тихо, но для омеги этот шепот сродни грому ясным днем. Тэхен лишь ближе жмется к нему, пытаясь в ладонях сохранить его тепло. Они прощаются скомкано, в последний раз заглядывая друг другу в глаза. А когда Тэхен отстраняется и делает шаг к Чону, связь стаи обрывается навсегда. Спиной он чувствует полный боли и печали взгляд Намджуна. Чонгук дотрагивается до омежьего плеча невесомо, кивает в сторону деревьев, чтобы обратился не у всех на виду, проследив взором желтых глаз. – Ты сделал верный выбор, прощай. – Или до встречи? – Хрипит Намджун. – В таком случае лишь в аду. Чужаки покидают территорию стаи, забрав Тэхена, по которому будет скорбеть лишь один вожак.***
Дорога долгая и выматывающая. Приходится преодолевать десятки, а то и сотни миль, чтобы добраться до границы северных как можно раньше. Путь был проложен через нейтральные территории, лежащие у подножия гор и оврагов; временами попадались остатки домов, разрушенных непогодой и временем. Альфы были молчаливы и сосредоточены. Они окружили омегу со всех сторон, дабы исключить опасность и привести его в стаю в полной безопасности, хотя и держали некую дистанцию. И все же было не по себе. Тэхену, не имеющему как таковой сноровки да и не привыкшему преодолевать такое большое расстояние, было тяжело. Ноги подкашивались, совсем не держали тело. Чонгук, видя терзания и усталость омеги, исходящие, кажется, от самого сердца, мягко примкнул к нему боком, давая возможность истинному опереться на него и чуть облегчить боль. Так они и шли: в молчании, прерываемом ветром и скрипом ветвей, окутанные теплом друг друга, пусть Тэхену и было боязно и неловко. Альфа не настаивает, поддерживает, словно знакомы они давно. За мыслями не угнаться, не угнаться за временем. Уходя все дальше и медленно двигаясь вперёд, казалось бы, к новому дому, мандраж в теле омеги все увеличивался. О его будущем никто не заикался, никто не говорил о том, что его будет ждать на севере среди потенциальных чужаков. Хотя Тэхен не уверен: чужаком является он. Чем ближе они ступали к северу, тем сильнее он злился, пускал завывающие метели, заставляя делать частые привалы. Северным морозы не страшны, но омеге, впервые ощутившей всю злость природы, ее суровость, было невмоготу. Организм требовал покоя и минутного отдыха, дабы всего лишь перевести дух, а Чон не мог рисковать. Рисковать жизнью истинного, его здоровьем. Добравшись до ветхого дома, стоявшего всего лишь в паре километрах от границы северных, они решили остаться на ночь, и к обеду уже быть в поселении. Альфы, сопровождающие вожака, остались у крыльца, дабы не пугать омегу сильнее. Чонгук же мягко подталкивает его ко входу, кивая на лежащие одеяла у стены, и после выходит. Тэхен, обернувшись, ныряет в холодные одеяла, прижимая колени к груди. Он трет ладони друг о друга, выдыхая облачко пара. Ступни, по ощущениям, обросли коркой льда. Омега сжимается, приобняв себя за плечи, услышав короткий стук в дверь. Чонгук входит со стопкой сложенной одежды для него, в лёгких штанах и рубахе. – Надень это, – кладет найденные вещи рядом с омегой, – станет теплее. Альфа улыбается уголком губ. Лицо Тэхена усыпано веснушками, что походили на крохотные солнышки. Чон отворачивается к стоящей лампе, зажигает её. Тусклый свет освещает комнатку, придавая ей размеры маленького чулана. – Спасибо, – Тэхен шепчет еле слышно. На голос альфа оборачивается и заглядывает в медовые глаза. Омега смотрит на него скованно, будто невидимая сила давит, в тиски заключает. Чонгук присаживается перед ним на колени, дотрагиваясь до холодной кожи щиколотки. – Тебе наверное страшно находиться рядом со мной, здесь, на севере, – их взгляды вновь встречаются, а Тэхен и дышать боится: Чон нежно гладит пальцами и делится теплом с ним. Нежно. Интимно. Ласково. – Но ни я, ни моя стая не причиним тебе той боли, которую ты однажды пережил. – На удивленный и изменившийся взор омеги Чонгук лишь улыбается и кивает. – Одиночество и непонимание разве не являются синонимами боли? По сжавшимся губам Чон понимает, что попал в точку. Себе клянётся, что с ним Тэхен не будет плакать. Никогда. Не в этой жизни, не в его стае. – Откуда ты знаешь? – Тэхену зареветь хочется от правдивых и честных слов Чонгука, который ободряюще улыбается ему, прижав его ледяные стопы к своей пылающей груди. Сердца бьются одинаково: так же быстро, норовят выпрыгнуть к чертям. А внутри будто цветы растут, и весна наступила. – Разве в семье по утрате будет скорбеть лишь один? Один будет биться насмерть? Слова разбиваются о стены, освещаемые лампой; о холодный пол, на котором сидит Чонгук, о веснушки Тэхена, что так подходят омеге. Ответы на вопросы не нужны. Чон слышит лишь выразительное молчание, он как всегда прав. – А что теперь? Что меня ждет здесь? Как я буду... – голос Тэхена дрожит подобно хрусталю, тонкому стеклу. Перед глазами пелена, и противные слезы все норовят пролиться. – Тэхен, посмотри на меня, – и почему Чонгук звучит так ласково и нежно? Он гладит щиколотки, греет ступни и успокаивает феромонами. Под мягким взглядом жёлтых глаз омега чуть успокаивается, приобнимая себя крепче за плечи. – Не бойся будущего, ладно? Мы вместе справимся с трудностями, если ты позволишь. Если позволишь быть рядом Если позволишь забрать тебя Если позволишь поставить метку Если позволишь себе отдаться мне – Ты всю жизнь верил лишь в то, о чем тебе говорил Намджун. Тебе было бы в сотни раз легче, понимая, что он спас тебя. – Тэхену не хочется слышать это. Слишком много потрясений. Тяжело нести все трудности на плечах, упавших так сразу, словно они – первый снег. – Но в ту ночь рядом был только я, и мне очень жаль, что Намджун не сказал тебе самого важного. – О чем он промолчал?.. Пожалуйста, не говори. Пожалуйста, давай отложим разговор на потом Чонгук двигается ближе, к мочке уха. Дышит запахом леса и трав, оставляя поцелуй на виске. И заглядывая в глаза, шепчет: – О том, что мы истинные...***
На них устремляют взоры сотни глаз. Сотни глаз смотрят с интересом, без агрессии и злости, будто Тэхен – полноправный член стаи белых. Омега неловко семенит за Чонгуком, боясь потеряться в толпе и остаться среди незнакомых, а потому альфа ведет его сразу же в свой дом, чтобы дать Тэхену отдохнуть и прийти в себя. Дать волю мыслям и наконец разложить все по местам. С прошлой ночи они не разговаривали, иногда лишь перебрасывались фразами. Это ведь и понятно: Чонгук давить на Тэхена не станет, а Тэхену придется свыкнуться с новой жизнью, а ещё с тем, кто, верно, будет спутником на долгие годы. До самой смерти. В доме тепло и просторно. Чонгук оставляет его в одиночестве, перед этим показав его комнату, ванную и дав теплых и новых вещей. Тэхен долго сидит в горячей воде на дне ванны, высеченной из камня, прижав колени к груди и уложив на них голову. Вода нежит кожу, греет и помогает расслабиться, будто смывает все проблемы, забирая себе. Мысли не дают долгожданного и такого нужного покоя, и Тэхену думается, что он накручивает себя зря. Происходящее кажется безумием, бредом, а он сам болен лихорадкой, и все скоро вернется на свои места. И все будет так, как быть должно. Вот только Тэхен здоров, время не вернуть, а судьба – злодейка, преподносит сюрпризы неожиданно, разбив вдребезги. Конечно, все было бы намного проще, если бы Чонгук не появился так резко, шквалистым ураганом, смерчем; если бы тогда, двенадцать лет назад, его никто не спасал, оставил бы на произвол судьбы. Но находясь здесь, среди белых, Тэхен чувствует себя двояко: он будто попал домой, но ему все еще страшно. Чонгук находит его потерянного и потерявшегося в себе сидящего на краю постели. Он мягко ступает к нему, тихо, чтобы не спугнуть; проводит по сухой и стянутой коже рук, прося взглянуть на него и поделиться. Тэхен наблюдает за тем, как грубые пальцы сжимают его собственные в замок. Чонгук не спешит говорить, даёт омеге начать, безмолвно подталкивая. – Прошу, дай мне немного времени, чтобы решиться, ладно? Все так быстро произошло... Ты только не отворачивайся, Чонгук... – Тэхену приятны невесомые прикосновения, но что-то внутри говорит, что это неправильно. Будто предает Намджуна. Если бы Чон знал, какие глупости творятся в его голове. – Все, что ты готов дать мне, – душу, сердце, тело – всего себя... – я приму и не отвернусь. Все, что касается тебя – бесценно для меня. – Чонгук мягко целует его в лоб, запечатлевая свои слова, закрепляя их немо. Тэхен прикрывает глаза, не обращая внимания на бешено бьющееся сердце и вмиг повышенную температуру. Воздух сгущается, грядут перемены. Этой ночью Тэхен погрузится в крепкий сон на кровати Чона, объятый его запахом. А сторожить его будет Чонгук, что не сомкнет глаза. Он поочерёдно поцелует каждый палец, скрепит руки в замок и скажет заветное, но никем не услышимое: – Я рад, что нашел тебя, родной.***
Первое время было непривычно. Помочь адаптироваться к холодам – меньшее, что мог Чонгук. Они часто прогуливались вечерами, медленно переходящими в чёрные ночи, когда уже были совершены обходы, и стая готовилась ко сну. Тэхен, кажется, таял, подобно снегу – подпускал ближе к себе, разрешая гладить и трогать кожу, мягко целовать в лоб или уголок губ, без продолжения. На него не давят, и это приятно. Чонгук маленькими шажками добирается до сердца омеги, намереваясь поселиться там навечно. Связь постепенно налаживается, а волки обрели друг друга. Пусть и без меток, запаха и жарких поцелуев. Конечно, они привлекали друг друга в сексуальном плане, и порою хотелось до жути углубить поцелуй или провести чуть выше бедра, задирая огромные свитера Тэхена. Чонгук сдерживается. Не хочет напугать, потерять доверие. Они вместе завтракают, обедают, ужинают на протяжении двух недель с прихода Тэхена.***
– Тэ? За окном еще темно, а они встали ни свет ни заря. Завтракают в привычной для обоих тишине, наслаждаясь трапезой. Чонгук улыбается, стирая с уголка губ омеги крошки, кладя руку на щеку. Под пальцами игривые веснушки, а перед глазами – чужие медовые. Чистые и яркие. Непохожий на других. Неземной. – Нам стоит выбраться сегодня и познакомить тебя со стаей, – по взгляду Тэхена, Чонгук читает лёгкий испуг и неуверенность. – Я откладывал это событие как мог, но тянуть дальше нельзя. – И ты не боишься осуждения в глазах своей стаи? – Тэхен хмурится и думает о чем-то. По одному изменившемуся виду, становится понятно: омега к чему-то пришёл и о чем-то молчит. – А я должен?.. – И как же ты меня представишь? Кто я для тебя?.. Они на мгновение замолкают. Тэхен ведь еще не знает о том, что стая давно наслышана о нём, о его связи с их вожаком. А главное, члены стаи уже считают его парой Чонгука, впрочем, как и он сам. – Ты моя пара, так чего нам бояться? Я откладывал знакомство лишь по одной простой причине: метка. – Метка? – Необходимо поставить тебе метку, чтобы все знали, что ты занят. – Вот как... Тэхен прикусывает губы, протяжно выдыхая. Метка – шаг в вечность, в пропасть вместе с Чонгуком. Возможно, Чон считал омегу парой сразу же, стоило только забрать её и привести к себе, вот только Тэхен не уверен. Не уверен в себе: отношения для него в новинку, смущение накатывает с такой же силой. Омеге неловко открыться альфе, распахнув одежду, и отбросить её. Страшно быть нежеланным. – Тебя что-то тревожит? – Чонгук проницательный, читает Тэхена как раскрытую книгу, и бесстыдно читает мысли. Тэхен понимает, что смысла бежать нет, нет смысла врать. Успокаивает то, что Чон мягко продолжает водить по коже пальцами, ненавязчиво прося ответить. Омега откровенно устал от своих мыслей, не дающих нормально дышать. – И когда ты пометишь меня? – Ты боишься?.. Вот так просто. Застал врасплох и улыбается. Не ехидно, не с усмешкой, а с теплом. Так, как может только он. – Я же обещал тебе не причинять боль, помнишь? – А в голосе интонация такая, будто он родитель, отчитывающий своего ребенка укоризненно. – Я хочу сделать все правильно, чтобы в тебе не осталось сомнений и страхов. Чонгук отпускает руку, чтобы мягко притянуть к своей груди, прижать ближе и поцеловать в макушку. Тэхен доверчиво льнет, в ответ обнимает, растворяясь в запахе альфы. На губах – чужое тепло дыхание, от которого мурашки бегут. Чонгук накрывает его уста своими. Сминает то нижнюю, то верхнюю; посасывает и проникает вглубь, сплетая их языки. Мокро. Горячо. Со страстью. Тэхену голову кружит, словно в нём литры выпитого крепкого вина. Губы Чонгука шершавые и сухие, но такие приятные. Хватка его рук становится крепче, поцелуи все жаднее, а ощущения острые, как иглы, но приятные до дрожи. Тэхен тихо стонет, а Чон их ловит губами, поднимая на руки. – Я остановлюсь, если скажешь, что не готов. – Не останавливайся, – просит, заглядывая в желтые глаза. Там огонь, там возбуждение и желание. Тэхен такому противиться не станет. Чонгук несет его в их спальню, укладывая омегу на смятое одеяло. Вновь припадает к губам, срывая сладкие для ушей стоны; руками блуждает по тонкой талии, бедрам, чуть оттягивая свитер и обнажая кожу. Губами мажет по шее, ключицам и карамельным плечам, дышит лишь омегой, что разводит ноги шире и цепляется за предплечья альфы. Тэхену кажется, что он первооткрыватель. Чон нежен и ласков, целует и лижет, посасывает чувствительные соски, посылая по телу разряды возбуждения. – Тебя кто-нибудь трогал? – Чонгук хрипит, удерживая в себе волка. Самого себя разорвать хочется. – Ты первый, – Тэхен прикрывает глаза и стонет. Чонгук раздевается и раздевает омегу, целуя острые колени и закидывая худую ногу себе на плечо. Омежий член небольшой, ровный и стоит для Чона. Альфа размазывает капельку большим пальцем, опускаясь губами к головке и выводя узоры языком. Тэхен горит и стонет, отдаваясь рукам альфы. Ему никто и никогда не делал приятно. Чонгук спускается к яичкам, чуть сжимает и массирует, перекатывая. Губами сладко чмокает и берёт до самого основания. Доводит омегу до исступления, пальцами размазывая выступившуюся смазку. Лижет головку и параллельно вводит один палец, ощущая дрожь Тэхена. Омега мычит от того, что приятно; от того, что хорошо, от того, что Чонгук медленно заполняет его, добавляя второй палец, расстягивая его для себя. Тэхен жмурится до пятен перед глазами и изливается. Чонгук покорно глотает и мягко вытаскивает пальцы из омеги, поглаживая бока и мягкий живот. Он тянется к его губам, делясь тягучими и долгими поцелуями, в которых Тэхен выражает благодарность и любовь. Они улыбаются друг другу нежно и тепло. – Я люблю тебя, – шепчет и прикрывает глаза. – И я тебя, родной. Давно, с самой первой встречи полюбил и не разлюблю никогда. Чонгук вводит третий палец, что входит туже, просит расслабиться и нежит, не обращая внимания на собственное возбуждение. Готов кончить от одного вида обнажённого Тэхена, что не закрывается и податливо льнет. Хаотичные поцелуи вновь разбросаны по телу, губы искушены. – Будет немного саднить, – предупреждает, поочерёдно целуя каждый пальчик. Он медленно входит в разгоряченное и узкое нутро, слитым движением заполняет и даёт привыкнуть. А Тэхену взвыть хочется от больших размеров альфы, от заполненности и лёгкой покалывающей боли сзади. Чонгук двигается плавно и небыстро, вновь наслаждается стонами омеги и сам тихонько рычит ему на ушко. Смазка течёт по бедрам и пачкает простынь, пот стекает к вискам. Тэхен надрывает голос, стонет громко, не сдерживается. И нескольких особенно рваных и быстрых толчков им хватит, чтобы одновременно кончить. А Чонгук, выходя из расслабленной омеги, поставит метку на изящной шее. Забрал себе.
