Печаль келпи

      Кто нибудь знает, о чём плачут келпи? Я вот — не знаю. Но перед бурей слышится иногда душераздирающий крик, вой, плач. О чём тоскуют, отчего рвут сердце себе и тем, кто боится их, незаслуженно считает врагами и неразумными животными.       Их образ, перед бурей или штормом роняющих светящиеся слёзы довольно распространён. Так и можно узнать водяную лошадку среди обычных лошадей. Статный вороной с мокрой гривой и… Рыдающий. Может они оплакивают погибших в реках и морях? Плачут, видя боль и раны всего мира? Скучают по родному им миру духов, эфемерному и при этом такому реальному? Предупреждают о новых бедах и горестях? О чём тоскуют эти величественные создания?       До недавнего времени я и знать не знал о том, что гордые красавцы из старых легенд существуют взаправду, живут в нашем мире, на берегу рек, морей и озёр.       Хорошо с тобой, да плохо без тебя, вольный воздух! Алые да янтарные закаты, белоснежные поля, по ночам строго-синие, а на рассвете мерцающие всеми цветами радуги, словно самоцветы, хранимые мудрыми драконами. Иногда тоска берёт по душистым пёстрым венкам, смеху девушек, пляшущих у костра, прогулкам и купаниям под луной.       Где-то вдали размытый белый силуэт. Воздух чистый, прозрачный от мороза, но фигура слишком далеко, чтобы можно было разглядеть её чётко. Усмехаюсь мысли о том, что причудливые нынче сугробы стало наметать, разглядываю морозные узоры на стекле и задумываюсь.       Вчерашняя метель запорошила, замела все следы, оставила после себя нетронутый покров чистого снега. Грех не побежать на улицу, не повеселиться всласть, не разметать вокруг себя блестящие крылья хрустально-жемчужных блестящих снежинок. И я забываю о том, что идёт мне далеко не девятнадцатый год, выбегаю на улицу и ныряю в сугроб, смеясь как мальчишка.       Бегу, как норовистый конь, высоко поднимая колени, взметаю рядом с собой белые фонтаны и смеюсь-смеюсь, представляю себя взаправду горделиво изогнувшим шею славным гнедым скакуном, с чёрной гривой, от ветра разметавшейся. Рядом, в яркой фантазии, начинает появляться табун, которому я стал вожаком и они тоже наслаждаются этой зимней скачкой, вскидывают головы, ловят снежинки, ржут задорно и… Видение рассыпается, а я замираю, едва не потеряв равновесие.       Я прибежал на обрыв, внизу, под которым, спала, одетая в синевато-серебряный толстый лёд, река. Обрыв, на который меня вело сердце пятнадцать лет. Там, где мы с ней впервые увиделись и там же, где расстались. Может многие подумают о девушке, долгой истории невзаимной любви, жестоких родителях, выдавших её за другого…       Нет. Я говорю о чудесной белой лошадке, что однажды подошла ко мне на обрыве, ткнулась мягкими бархатистыми губами в щёку и потянулась к ломтю белого хлеба.       Стоило посмотреть в эти светящиеся какой-то непонятной людям, простой радостью и любопытством глаза, как я смело протянул красавице ломоть. — Соли нет, извини уж… Или тебе больше с сахаром нравится? Лошадь мотает большой головой и фыркает, будто смеётся: ну и чудак же ты!       Я лёг на траву, начиная наблюдать за облаками, постоянно меняющимися. Небо свидетель — облака и люди так похожи! Только люди летать не умеют, а облака к земле почти никогда не спускаются. И правильно, в общем-то. Нечего им здесь делать. Потускнеют мигом, зачахнут и рассыплются…       Я почти уже задремал, почувствовав, что рядом со мной лежит что-то тёплое. Не сказал бы я тогда, шестнадцатилетний мальчишка, что сподвигло меня обнять то тёплое. Наверное это было каким-то инстинктом, желанием, прописанным в сердце. Знаю только, что тёплое фыркнуло и милостиво позволило распластаться на нём и греться.       Месяц мы с белой лошадью пытались привыкнуть и понять друг друга, приносили каждый свои лакомства, подарки, цветы. Таким образом я, наверное, и научился плести венки и собирать красивые букеты, а она — есть хлеб с малиной и открывать мою сумку.       Я заплетал ей гриву в косички, завязывал ленты и звенящие бусы, а потом расплетал и делал заново, пока лошадь не фыркала, удовлетворённая и обрадованная моей работой. Однажды матушка всё же не выдержала и спросила меня, с лукавой улыбкой: — К кому ты там всё бегаешь? Неужто к дочери кузнеца? — Нет. Там меня ждёт белая лошадка, с гривой до копыт, с глазами, как драгоценные камни. Она посмеялась и не поверила мне. Да и хорошо, наверное.       В какой-то момент кобылица фыркнула, поднялась и, тряхнув головой, пошла куда-то на луг за холмом. Обернулась на меня и нетерпеливо заржала, зовя за собой.       Там было сверкающее полотно красных маков. Островки небесно-синих васильков, реки ромашек и редкие аметисты цикория. Можете представить себе такую картину в мягком золотистом свете солнца, клонящегося к западу? А меня по этому полю прокатила белая кобылица, с мягкой, шелковисто-нежной длинной гривой и умными глазами. Это ли не счастье?

***

      К осени мы стали видеться реже, а когда на реке встал лёд, Тенгиз исчезла. Когда я давал ей это имя, я даже не подозревал, насколько близок к истине. Лошадь поглядела на меня усталыми и печальными глазами, отвернулась и заплакала.       Я никогда в жизни не видел, как плачут лошади, как из их больших умных глаз катятся слёзы и на большой морде застывает выражение боли. Я никогда в жизни не видел, чтобы лошади плакали так. Потому что, когда слёзы начинают слабо светиться голубовато-белым, это больше похоже на сон, чем на обычный осенний вечер. — Ты чего? Не нравится? А как лучше будет? Кобылица покачала головой и вдруг навострила уши. — Что там? — я обернулся, надеясь увидеть, что так насторожило лошадь.       На обрыв поднималась моя сестра, наверное, чтобы позвать меня к ужину. Тенгиз белой молнией метнулась к краю обрыва и в мгновение ока прыгнула через него, чтобы Алёна не успела её увидеть. В суматохе, и взявшемся вдруг откуда-то безотчётном страхе, я не сразу понял, что не услышал, как лошадь ускакала по воде. — Вань! Пойдём, матушка зовёт! Ужинать пора, да и гроза скоро! «Какая гроза, » — удивился я, — «Небо ведь чистое, солнце красиво заходит…»       За считанные минуты небо, потемнело, спряталось за тучами и хлынул косой дождь. Рядом громыхнуло и мы с Алёнкой не сговариваясь рванули к дому, по уже мокрой, скользкой траве.       Теперь уж отсутствие звука хлюпанья копыт по воде интересовало меня ещё меньше, чем когда я думал о том, как отвлечь сестру от Тенгиз.       Дома мы получили выговор от матушки и пару неласковых от отца. Хотя, на самом деле, было ясно, что они просто беспокоились о том, как бы мы не подхватили какую-нибудь болезнь. Алёнка наскоро поела, рассеянно поклевала брусники и сразу юркнула на печку, укрываясь тяжёлой шкурой. Там сестра долго ворочалась, не находя, видимо удобного положения. То шкура съедет, то подушка не слишком мягкой будет. Ей там, не смотря ни на мягкость перин её кровати, ни на раскрашенный в ночное небо высокий потолок комнаты, нравилось больше. — Тепло, мол, вот и всё, — улыбалась Алёна и засыпала, слушая вой ветра       Я наоборот сидел перед окном слишком долго, всё порываясь взяться за книги и отвлечься от беспокойных пока от свечи не остался один только огарок. Тогда мне волей-неволей пришлось раздеться, улечься и перестать думать о гнетущем одиночестве пустоты моей комнаты. На следующий день, как бы я не ждал свою красавицу-подругу, она не пришла. Тонким ледком, похрустывающим и ломающимся под ногами покрылась река. Первые сильные заморозки пришли.       А потом мне исполнилось семнадцать, и отец, благословив меня, отпустил на службу. Надо заметить, жилось мне в Петербурге не так уж и плохо — к моим услугам были библиотеки и уйма свободного от военных занятий времени. Несмотря на то, что ни я, ни моя семья, особенным богатством не блистали, матушка каждый месяц присылала письмо, а с ним и сто рублей.       С товарищами мы сдружились быстро, вместе посещали театры, в меру пили. Чем можно было разнообразить быт гвардейских офицеров? Вином и поэтическими вечерами! Среди моих друзей были те, кто недурно, весьма и весьма недурно сочинял стихи. А нашими миролюбивыми собраниями, на которых, кстати, даже шампанское появлялось довольно редко, могли заинтересоваться разве что младшие братья и сёстры их участников.       Словом — мы были молоды и полны надежд, желали внести свой вклад в культуру и искусство, жили мирно, да более ничего и не хотели.       И всё же, тем слаще было летнее увольнение для многих офицеров! Мы жаждали обнять родных и рассказать им то, чего не могли сказать в письмах! В общем — обычное желание сына, брата, и некоторых — жениха.       В крайний день перед отпуском мы собрались, как обычно, на поэтический вечер. Это стало нашей с товарищами доброй традицией. Только теперь, как в день празднования, вина лились рекой и мы не отказывали себе ни в чём.       Изрядно уже подвыпившие, мы с Алексеем Денисовичем Воробьёвым-Дунаевым, но на самом деле просто с Алёшей, сердечным моим другом, решили устроить стихотворную дуэль. Если бы мы её тогда устроили, дружеское общество просто напросто распалось, но, слава Богу, братья Николаевы, которым я по сей день благодарен, разняли нас, выступив с новой, более заманчивой, как показалось мне, идеей: — Господа, а почему бы нам всем не рассказать какую-нибудь историю из жизни? Может быть сказку или легенду? — словно бы неуверенно, издалека завёл старший — Андрей. Он, в отличие от младшего — Петра, всегда витал в облаках, был спокоен и сдержан, но какие сказывал сказки… Признаюсь, к этому у Андрея Сергеевича был талант. — А ведь отличная идея! — подхватил Алёша. Он к тому времени, как и я, понял, чем грозит нам недостаточно трезвая голова на литературной дуэли и счастливо улыбался, — Кто же начнёт? — Предлагаю разыграть! — достаёт колоду Василий Григорьевич Ранской, ищет в ней пять карт, перетасовывает их и протягивает нам веером, — Кому сколько треф попадётся, тот под таким номером и расскажет! Отблеск свечей на миг заставил меня задуматься и глянуть в окно. Из-за облака вышла луна и мне показалось, что она освещает какой-то тёмный силуэт. Позже списал это на пьяное воображение, но готов был поклясться — от окна метнулась тонкая тень. — Выбирайте карту, Иван Дмитриевич. Я вздрогнул, но тут же собравшись, отбросил все переживания на дальний план. Я вытянул тройку.       Вдруг меня накрыло чувство неправильности, неестественности происходящего. Я будто что-то упускал и тревожился из-за этого. Какой-то элемент был повёрнут под другим углом и менял ощущение от всей картины в целом. — Ну что же! Я начну! — завёл Петр Сергеевич. Душа компании он, всеми любимый весёлый малый с буйными русыми кудрями. То ли дело Андрей, его брат. Высок, белокур, спокоен. Николаевы были основой, костяком нашей компании, о чём я, наверное уже упоминал, и они же держали в ней баланс. «В старину ходили легенды о хозяине, господине леса. Так его и называли — Хозяином. Росту господин лесной был высокого, в плечах косую сажень имел, волосы длинные, золотые, в косу заплетал, росою да малахитами листьев перевивал. Посмотришь в лицо ему, и если улыбнётся — будто солнышко из-за туч выйдет, так тепло на душе станет. Но если нахмурится — набегут на небесные глаза слёзы да злые туманы. Знал он все тропы тайные, все ягодники ведал, грибные поляны охранял. Любой зверь мог прийти к Хозяину за утешением, исцелением или советом. Не любил господин лесной злых людей жадных, молодые да вековые деревья рубить на огонь не позволял. Соблюдали люди мир с Хозяином, охотились в своих угодьях, а зверей редких не трогали, пни не корчевали, к ягодникам подходили осторожно, не всё забирали. И грибники благословения просили, каждый раз, как в чащу вступали. Не позволял Хозяин людям заблудиться, каждый раз выводил к жилью. Пришла однажды беда, откуда не ждали. Налетела с востока чёрная рать — целая орда, с ханом во главе. Сёла и деревни пожгли, за людей принялись. Опустели леса, да поля, перестали петь птицы, захлебнувшись в дыме и гари. Разозлился тогда Хозяин. Стали к нему воины наведываться, людей, в чаще укрывшихся искать. Да заплутали, на свою беду. Среди них был молодой сын хана, которого отец любил больше всего на свете, мечтая, что именно он после его смерти поведёт его орду в бой. Безутешный отец пошёл к шаману, а тот, в свою очередь, приказал рубить в самой чаще деревья. Как только топор в первый раз коснулся коры величавой сосны, брызнула кровь и по лесу пронёсся нечеловеческий вой. Морок спал и все увидели разъярённого Хозяина, с растрепавшейся косой. Люди попятились — такой болью и такой ненавистью горели его глаза! «Смертные!» — прокатился по лесу громовой его голос, — «Неужто думаете вы, что в силах тягаться со мной?! Что в силах нанести мне рану и уйти безнаказанными?! Для чего пришли вы сюда?! За своей смертью!» И тогда хан выступил вперёд. Похудевший бледный, измотанный тревогой за сына человек. «Я ищу своего сына. Он, и ещё несколько человек, семь дней назад ушёл в твой лес и не вернулся. Это единственная причина, по которой мы пришли рубить твои деревья. Прошу, отпусти моих людей.» Хозяин задумался. «Да. Тревога за сына — страшное чувство. Я отпущу его и твоих людей, однако взамен ты останешься со мной, » — наконец сказал он. Хан склонил голову, в знак согласия, без колебаний жертвуя собой ради народа. Орда ушла. Хозяин же превратил хана в дух дерева и теперь днём стоял средь леса могучий раскидистый дуб, а ночью он становился обратно человеком. Но не в неподвижности было наказание человека! Невидимые дровосеки пытались срубить дерево, не оставляя на нём следов, и мучился дух, а ночью выходил целый и невредимый. Хозяин не смеялся, но помогал и беседовал, зная, как тяжко приходится человеку, посягнувшему на его собственную душу.» — Пришли вновь мирные времена и об этом стали забывать, сделали легендой. Легенда стала преданием, предание — детской сказкой, — выдохнул, наконец, Пётр, а я вдруг осознал, что слушал младшего Николаева, затаив дыхание. Ранской выступал следующим. — Сказывала сказку-песню мне как-то матушка… — прищурился он, — о своём любимом кольце. «Ездил встарь-то витязь на лихом коне, Повстречал он мавку в золотой листве. Полюбил красотку — жемчуга принёс, Да и в терем милую навсегда увёз. Зарыдала дева в четырёх стенах, И на волю просится — в сердце зреет страх. Только витязь смелый не пустил её, Запер крепче прежнего, песни ей поёт. Камни, ткани, шкуры — всё! Чего просить? Умирает мавка. Ей с людьми не жить. Слёзы её стали крепче зимних льдов, Блещут ярче стали, и белей снегов. Разными цветами слёзы те горят, В кольца и в венцы бы вставить их подряд. Витязь и любуется, просит взять чуть-чуть, Мавке то и хочется, лишь бы отдохнуть. К ювелиру камни витязь тот отнёс, Он кольцо отлил ему — ярче летних рос Засветились камни в белом серебре. Он невесте милой: «Вот. Возьми себе!» Та кольцо надела, исцелилась вмиг, Вся помолодела, да и говорит: «Пробудил меня ты, от дурного сна, Я согласна — буду. Я твоя жена.» Полюбили крепко друг друга они, А кольцо с камнями стало золотым — Засветилось будто, и смешались в нём Мавки горьки слёзы, витязя любовь. Стало по наследству оно переходить, Обручались им же, чтобы сладко жить. Так легенда вышла в наши времена, Стала доброй сказкой для тебя она.» Мы дружно вскочили с насиженных мест, захлопнув наконец, раскрытые в изумлении рты, и горячо зааплодировали Василию Григорьевичу. Тот же, выпив бокал шампанского, чтобы промочить пересохшее горло, театрально поклонился нам и очаровательно улыбнулся. Он всегда был светлым, мягким, как солнечные лучи, пока светило, идя к закату, спряталось за облако. Тогда можно было увидеть целые полосы рассеянного света. — Теперь же, Иван Дмитриевич, мы послушаем Вашу сказку. О чём она? Перед глазами у меня встала пелена. Словно молочный туман утром, над рекой, когда катала меня по нему Тенгиз. — О белой лошади, — твёрдо ответил я охрипшим враз голосом. «В стародавние времена из слепящих покровов снега родилась широкая и чистая река. Всегда она была светла, спокойна и рыбой богата. Но пришла на ее берега однажды девица, чтобы выстирать одежду. Она стирает, а сама не замечает, как начинает плакать и молить реку: — Ой река-реченька, забери меня к себе, приласкай, приголубь сиротку бедную, помоги с печалью-горем справиться! Одна-одинёшенька я на свете белом осталась, матушка моя при родах умерла, отец зимою прошлой в лесу исчез, ни слуху ни духу с того времени о нём нет. Отрада моя — лошадка гнедая, да рыжий котик-мурлыка. А теперь вздумал ко мне злой человек свататься, знает что отказать не смогу я, слабая девушка. Помоги мне реченька, забери с собою, или совет дай! Блеснула на солнце сталь, и не успела девушка обернуться, как пролилась на золотой песок её алая кровь. Позади неё стоял человек, посватавшийся к ней. Гневно он прокричал в лицо умирающей: — Так ты обо мне говоришь?! Ну тогда и отправляйся же ты на дно речное, коль оно тебе меня, красоты да богатства моего милее! Привязал он к шее несчастной девушки камень, выплыл на середину реки, да и сбросил тело с челна. А следом и кинжал его отправился. Вернулся молодец домой, посватался к другой девице, да и зажил припеваючи, знатен да богат. Только на тринадцатый день снится ему утопленница, белая-белая вся, и говорит ему страшным голосом: — Поплатишься ты за это! Мало тебе смерти моей, так ещё и реку ты осквернил! Породила тьму она, и тебя тьма эта заберёт! Нигде не скроешься ты от неё, а только если раскаешься и людям над собою справедливый суд провести дашь, тогда простит тебя река! Проснулся злодей в холодном поту, да перевернулся на другой бок и думать забыл о кошмаре. На следующую ночь просыпается он и слышит, будто в двери кто стучит. У самого ноги дрожат, да идёт, открывает. Стоит на пороге утопленница. — Пришла я за тобою. Ты людям не сказался, значит и не люди судить тебя станут! Пойдём со мной! Ни жив ни мёртв от страха убийца, а идёт послушно за девушкой, силится закричать, убежать, а не выходит никак. Тут видит, остановилась она. Заплакала, закричала, да и растаяла. И в ту же секунду дождь захлестал. Не подходил на стук ночью больше душегуб, боялся. Да только слышит — ржание звонкое, чистое. Глядит в окно и видит — лошадь белая стоит, в лунном свете купается. И манит, манит сесть верхом, да прокатиться. Не может молодец желанию противиться. Вскочил он на кобылицу верхом, да несёт она его так плавно, что кажется, и не по земле ступает. Глянул вниз он, да обомлел. Батюшки-светы! Так ведь по речной глади лошадь с ним летит! А руки у него гривой спутаны, ноги к бокам конским прилипли. А кобыла-то ухмыляется будто, зубы острые по-человечьи скалит. — Что, не признал?! Я это, невеста твоя! И верно, голос её. Взмолился душегуб: — Отпусти меня, покаюсь, отдамся суду людскому! — Отпустить, говоришь… — задумалась она, — Нет, братец. Как я тебя раз предупредила, второй не стану. Не верю я тебе! И провалилась вместе со всадником под воду на середину реки. Куда потом белая лошадь ушла — неясно. Но не губила она никогда больше людей, напротив, помочь старалась, предупредить о большой беде своим голосом и светящимися слезами.» Я замолк, вслушиваясь в треск свечей. — Она его утопила? — послышался вдруг голос Петра. — Да, Пётр Сергеевич, утопила. Но сказки этой никто не сказывал мне, я сам придумал её в один из ненастных вечеров, так что бояться вам нечего. В жизни у молодых людей этих мог быть и счастливый финал. Я расстроил вас? — Нет, что вы… — куда же девались остальные? Может быть, уже уснули? Поэтому так тихо? — Просто думаю о том, что наказание несоразмерно преступлению. Он ведь запятнал себя её кровью и лишь после бросил в реку. Я ненадолго задумался. — А ведь верно… Я поработаю над этим вопросом, Пётр Сергеевич. Спасибо за ваше замечание. — Всегда к вашим услугам, — мягко улыбнулся поручик, — Но ведь следующая история не ждёт! Кто теперь станет сказывать сказку? Все будто отмерли и подал голос Алёша: — Моя очередь, господа. «Удивительной ненастно-солнечной осенью заалела рябина. Ягоды красные сквозь костёр листьев рыжих проглядывают. Такие кислые, такие горькие, что зубы сводит, а деревенские мальчишки жуют да посмеиваются, бусы из ягод сёстрам дарят. Чудная осень, да синица тенькает где-то рядом, всё слышится звонкое: — Синь-синь-синь! Синичка по рябине скачет, рябину клюёт, да на рябине живёт. Гнездо свила, деток вывела, а сама осталась. Ночью, как заснули все, посмотрела лукаво птичка по сторонам, да и ударилась о землю, а встала красавица писаная. Брови соболиные, глаза соколиные, коса золотая, лента в ней голубая, кожа, как снег, бела, юбка, как рябина, ала! Идёт Девица-Синица, да что ни шаг — то танец, как рукой ни поведёт — цветы расцветают. Вся работа сделана, чисто, да светло в домах да на полях и рассвет брезжит. Ударилась красна девица оземь и снова птичкой крылатой на рябину взлетела. Месяц прошёл, другой, как синичка помогать людям стала, да решил однажды один молодец поглядеть, кто его коню гриву чешет ночью, да заплетает. Прокрался он, как закат отгорел, в хлев, да в сене и закопался. Тепло вдруг да светло как днём стало, входит Девица-Синица, коня по голове гладит, гриву шёлковую распутывает. Вышел молодец, красой её пленённый и говорит: — Стань моею женою, красавица! Всё что хочешь сделаю для тебя! А та смеётся заливисто, платок белый ему бросает и говорит: — Отгадаешь загадки мои, тогда буду тебе женой, а нет — ищи меня в тридевятом царстве, тридесятом государстве, средь лесов, полей, морей, ту, что всех тебе милей. Первая загадка: Что тебе жизнь даёт, с тобою растёт, тебя питает и с тобою умирает? Вторая: Что за конь по степи мечется, быстрый, как ветер, да всё же быстрее? Третья: Какую реку ни одному человеку перейти не суждено дважды? А молодец и говорит: — Так все же знают ответы на твои загадки, Девица-Лисица! Поморщилась она, да виду не подала, что неверным именем названа, а парень всё соловьём и разливается: — Матушка мне жизнь даёт, со мною растёт, молоком своим питает, да со мною и умирает! Конь, что быстрее ветра, так пламя это пожара степного! А реку, что ни одному человеку дважды не перейти, знают все — Смородина река, через которую Калинов мост перекинут. Не стала девица говорить, что на все загадки ответ один — мысль, ибо она человека человеком делает, она же ветра быстрее, да если мысль однажды в голову тебе придёт, такой, какой она была с самого начала, больше не станет. Улетела она обратно на рябинку свою, а вскоре слух пошёл в народе — молодец-то тираном стал, везде рыскает, а что ищет, понять никто не может. Синь-синь-синь, заливается синичка, рябинку клюёт да на рябинке живёт. И никто не вспомнит уж о молодце, в мираж, в звонкую трель птички с жёлтой грудкой влюбившегося, да и сгинувшего, ища её, в болотах.» — Мы любили осенью с братом лазать на высокую рябину, — завёл Андрей Сергеевич, — И оттого за вашу сказку я вам, Алексей Денисович, благодарен вдвойне. Очень уж красивая она осенью стояла, вся алая, и синички по ней прыгали весёлые, озорные. Махонькие такие и живенькие… Мы улыбнулись, слушая воспоминания нашего друга. Своего рода импровизированный литературный вечер перешёл в вечер добрых, тёплых воспоминаний. И тут Андрей запел: «Я совью кольцо тебе из дорог, Чтобы не был ты одинок. Дождь холодный бьёт по щекам, Но теперь бояться его не нам. Я тебя отберу у жестоких людей, Я укрою тебя сладких сказок, речей, Шалью тёплой. И будешь счастливым ты, Вдалеке от этой мирской суеты. Я совью гнездо и украшу его Перьями, золотом, вроде того, Я налью тебе полный бокал вина, И в ту ночь поглядеть на нас выйдет луна. Загорится болотный для нас огонёк, Мы с тобой установим последний флагшток, В небеса полетим и оттуда глянем на мир, Из которого ты уйдёшь молодым. Не пугаю, лишь знаю судьбы чужих людей, И твою, в том числе, милый мой соловей. Ноша эта, поверь, для меня тяжела. Подобрать не смогу, не сумею о ней я слова. Ты не верь мне, счастливо, милый, живи. К лесу не подходи, ни на милю, не подходи! Струны рвёшь сладкозвучной гитары напрасно, Я не выйду к тебе больше, песня пусть и прекрасна. Ты сгоришь, словно мак, не цепляйся за жизнь, Нет уже в ней добра, нет любви, доброты. Ты прости уж меня, не пугаю, не вру, Но на тысячи лет я дольше чем ты живу. Те года, что отмерены, сделай прекрасными сам, В лес, прошу, не ходи, и не плачься ветрам. Я приду попрощаться с тобой, но потом. До того — не могу. Лес могила мне, клетка и дом.»       И такая печаль звучала в словах друга, что я засомневался, насколько легко дались старшему Николаеву эти строки. Но каков же был его чистый голос сейчас, какие красивые, переливчатые рифмы оседали в наших умах…       Не думаю, даже, что это была сказка, скорее выражение грустных и никому не известных мыслей, облечённое в изящную форму. Как оказалось, я был прав — Андрей Сергеевич подтвердил мои догадки. «Но, — заметил он, — думаю, её можно считать за сказку.» И мы единодушно с ним согласились.

***

      Уже в дороге к родному дому меня застал рассвет. Я несколько вздремнул перед этим, а потом проснулся — резко, будто упав в ледяную воду на Крещениие, распахнул глаза. Я приказал остановиться, дать роздыху лошадям и перекусить.       С холма, довольно высокого, на котором мы остановились, мне открылся чудеснейший вид. Чуть дальше, ещё по полю, стелился бледный туман, а могучий лес он обнимал полностью, почти скрывая его от моих глаз и отставляя только размытые силуэты в слабо золотящейся на солнце дымки.       Солнце поднялось уже на достаточную высоту. Яркое, сверкающее, переливающееся одновременно рубиновыми и золотыми оттенками, оно несколько окрашивало облака вокруг себя, в те же яркие, блестящие жёлтые и рыжие цвета.       Надо мной небо было прямо как морской берег, с разбивающейся об него волной — чистое синее, с рассыпающимися на брызги лёгкими, нежными облаками. Ближе к горизонту небо светлело, становилось всё нежнее и, наконец, перетекало в бледный розоватый оттенок. Ближе к горизонту я разглядел два тонких перьевых облака, очень уж напоминающих птиц, которые, распахнув острые крылья, летят над просторами своих земель, высматривая добычу.       Между тем, привал наш был кончен, солнце снова несколько поднялось и сквозь облака пускало широкие полосы нерассеянного золотого света. Кони рванулись со всей своей молодой горячностью, пошли вперёд, весело зазвенел колокольчик, а я всё глядел назад, в слегка потемневшую лиловую даль, скрытую туманом и улыбался. Мои друзья всегда выручали меня, и я успел крепко их полюбить, впрочем, зная, что чувство это взаимно. Но сейчас я вдруг нахмурился, вспоминая свою придуманную сказку.       Сомнений быть не могло — всё это чистой воды бред пьяного воображения, на скупость которого, впрочем, я никогда не жаловался. Но Тенгиз… Видит бог, Тенгиз вдохновила меня и я уже не сомневался, почти, что хоть малая часть из придуманного мною может оказаться правдой.       Тенгиз… Воспоминание о подруге вновь всколыхнуло в моей душе неведомую тоску. Я, на мгновение, подумал, что ей, наверное, интересно будет послушать мои истории про службу и она найдёт их довольно занимательными.       Скучал ли я по ней? Безусловно. За то короткое время, что мы с ней встречались на обрыве, я успел привязаться к лошади всей душой. «Ничего!» — подумал я, — «Скоро я буду дома и мы вновь увидимся с ней!» И в тот миг я даже не подозревал, насколько прав. ***       Домой я вернулся как раз за неделю до Ивана Купалы.       Едва заслышав бряцанье колокольчика и возню у ворот, Алёна вылетела во двор. Похорошевшая, румяная девушка, в которой я с трудом, признаюсь, узнавал сестру, придумывающую всякие интересные проделки. Вытянувшаяся, как тростник гибкая, словно ласка юркая и быстрая, будто ветер, она подлетела ко мне, безумно-счастливо улыбаясь. Я едва успел поймать сестру в объятия и закружить, как раньше мы очень любили, как она уже смеялась, крепко держась за мою шею и без умолку болтая о делах, что успели произойти, пока я был в Петербурге.       Алёнка болтала о подругах, о том, что к ней посватался один хороший парень и, вдруг, замолчала. — Что такое? — я обеспокоенно вгляделся в нахмурившееся лицо сестры. — Люди стали пропадать. По ночам видели быстро скользящую огромную тень, а перед сильной грозой слышали страшный громкий вой! Я улыбнулся. До чего же люди ещё глупы и суеверны. — Перед грозой завывал ветер, в зарослях камыша или среди деревьев. Так бывает, Алёнка. А тень… — вот тут мне уже пришлось задуматься. В самом деле, откуда здесь взяться огромному, да и ещё, по рассказу сестры, невероятно быстрому животному? Но ответ пришёл скорее, чем я успел придумать что-то невнятное. Рядом пробежала, с громким лаем, переходящим в вой, большущая собака. «Алабай.» — отстранённо подумал я, провожая животное взглядом, — «Крупный чёрный алабай.»       Такие псы сейчас были у многих, ведь это одна из лучших сторожевых пород, и такое качество особо ценилось у нас. Животное, способное охранять большие территории, также помогало пастухам на выпасе. Мощные и сильные собаки могли, при желании, без особого труда загрызть волка или, стаей, разумеется, даже медведя.       При этом прекрасные охотники, псы снискали огромную людскую любовь в наших землях и с удовольствием отвечали тем же. — А тень, — обернулся я к ждавшей ответа Алёнке, — была собакой, преследующей свою цель. Они ведь быстрые и натасканы на охоту и охрану домов. — Но люди ведь пропадали! — упрямо не соглашалась девушка, — Что ты скажешь про это? — и она горделиво вздёрнула носик, по которому я очень хотел мягко, в шутку, щёлкнуть, но пересилил это желание. — Они пропадали ночью? — сестра уверенно кивнула, — Значит они просто засиделись у родных. Захмелели, а по дороге домой споткнулись и неудачно упали. Вот и вся сказка!       Кажется, её это немного успокоило. А затем, встречать меня вышли и отец с матушкой. Но, долго меня расспрашивать не стали, вдоволь накормив и отправив отдыхать после дороги.       И на обрыве тогда мне спалось хорошо. Грело солнце, трава, мягкая, свежая, была прекрасной подушкой и плеск реки завораживал, усыплял и успокаивал. Я думал, сначала, искупаться или почитать немного, но сон очень быстро сморил меня.       Я не заметил даже, как руку мне пощекотало что-то тёплое и улеглось рядом.       Где-то ржали кони, играл пастуший рожок, лениво лаяли собаки, разморившись на жаре, и щебетали птицы, а я лежал на обрыве и спал мирным сном младенца, будто не было в жизни моей никаких ужасов или страхов, не было сожалений и ошибок. Качались стебли высокой травы, девушки плели венки и расчёсывали волосы, смеялись, бегая по лугу. А где-то там, вдалеке, в зыбком мареве, едва можно было различить светлые силуэты пушистых овец. Мир. Я дома. Как сладко это слово — «дом»! Самое безопасное и уютное место, где нет места никаким тревогам.       А потом раздался нечеловечески громкий визг, мгновенно меня разбудивший. Стайка девчонок неслась вниз, с обрыва, пытаясь скрыться от какой-то неведомой опасности. Я вскочил и, затравленно озираясь, понял, что их просто напугал повторившийся сей же час очень сильный громовой раскат. Которого я, как ни странно, почему-то не услышал. В раскате потонул безумный крик.       Крик боли и страха. Существо, кем бы оно ни было, не пыталось напугать, не желало причинить вреда. Оно предупреждало.       В спину что-то толкнуло, и я словно очнулся. Пустившись со всех ног к дому, боковым зрением я увидел как рядом, полупрозрачный, как туман светлый, метнулся силуэт, схлестнувшись с какой-то странной, словно бы противодействующей ему силой, неверной темнотой.       Ударил град и вместе с ним сверкнула молния, чего не было лет уж двадцать, или даже сорок, по рассказам отца. Особенно крупная и острая льдина больно ударила по ноге, от чего я коротко взвыл и, не удержав равновесия, скатился кубарем почти к самой воде, по которой расползались какие-то светящиеся пятна. Обстановка нисколько не располагала к размышлениям и потому я, собрав остатки силы воли в кулак, за немыслимо короткое время покрыл расстояние от берега реки до дома. Вымок я, конечно, как мавка и даже хуже…       Позже, перевязывая покалеченную ногу, я внезапно вспомнил, где мог видеть свет, исходивший от воды.       Слёзы Тенгиз. Перед тем, как она исчезла, спрыгнула с обрыва, чтобы не показаться перед Алёнкой. Абсолютно такое же, голубовато-белое мягкое свечение. Но не могли же там всерьёз быть эти слёзы.

***

      А между тем пришёл праздник. Купала…       Кто-нибудь плёл венки из полевых душистых цветов, прыгал через высокий, словно норовистый конь, вздыбившийся, костёр, бегал ли искать чудный цветок папоротника в глухую чащу леса? А для нас с Алёной это был любимый праздник и сказки, с ним связанные, игры и традиции, чтились особенно бережно. Вот и сегодня сестра убежала, собирать цветы и строить волшебные переливы из них. Днём я увидел её, смеющуюся, с высоким кудрявым парнем, смотревшим на неё влюблённым взглядом. — Жених? — спросил я у матери. Та кивнула, довольно. — Жених. И хорош, и пригож, и сосед наш. А любит-то Алёнку как… Как мы с отцом прямо, в то время, когда я за него только вышла. Похожи они на нас сильно… — матушка улыбнулась, видно вспоминая дни счастья. Потом глянула на меня, прищурилась и прямо спросила, — А самому-то тебе никто не приглянулся? Может в столице кто-то есть? Я засмеялся: — Сердце моё свободно! А сегодня и поглядим, что за судьба моя. Что ждёт, кого искать.

***

      Стемнело. Загорелись свечи и факелы, поплыли по реке душистые венки и зазвенел смех. Мы с сестрой, нарядившись, вышли из дома и, как только оказались там, где видеть нас родители не могли, сбросили с себя маски серьёзности, наперегонки припустив к берегу.       Глядя в сизо-чёрную, непрозрачную сейчас воду, я как-то передумал купаться, как хотел сделать сначала. Нырнуть в холодную воду жарким летним днём, почувствовать на считанные секунды, как тебя прошивает леденящим, парализующим холодом… Застыть ненадолго, а потом резко ударить по воде руками, поднимая фонтаны брызг вокруг себя — истинное наслаждение.       Алёнка засмеялась, такая весёлая-весёлая, когда пустила свой венок по воде и увидела в нём жениха. Венок уплыл, что её тоже обрадовало. Когда сестра веселилась, она словно превращалась в маленькую девочку, с озорным блеском в глазах и ямочками на розовых щёчках.       А вот меня… Меня несколько запутал мой венок. Я будто увидел светлый, рыжий силуэт, девушку, кружащуюся у костра, а после… Венок проплыл едва ли до середины реки и утонул. И я поклясться был готов что в том месте река поймала лунный блик, хотя никакой луны на небе не было и в помине.       У реки больше делать было просто нечего и потому мы, быстро забыв об утонувшем венке побежали к разгоревшемуся уже вовсю костру. Молодые танцевали, водили хороводы и прыгали. Даже летели, взявшись за руки, через гудящее пламя.       И тут я заметил её.       Медно-рыжая, в отсвете огня, переливающаяся всеми оттенками оранжевого и золотого. Она смеялась и смех этот перекрыл гул пламени. Она танцевала и была изящнее лебедя, быстрее степного коня. Она веселилась и была настолько живой, неземной и прекрасной, что сердце глухо дёрнулось: она.       Её глаза светились невероятной, хрустально-чистой добротой, будто девушка хотела избавить весь мир от несправедливости. Ранимая, сильная и, я бы не удивился, если бы она была танцующей на раскалённых углях, как в самом прекрасном бальном зале, святой.       Эфемерная, неземная… И в то же время такая настоящая, так хорошо подходящая к этой картине, вписывающаяся в рамки и атмосферу праздника. Такая простая, а не затянутая в корсеты и не утопающая в шелках первая красавица высшего света, такая, о которой можно было только мечтать.       Она подбежала ко мне, всё так же смеясь и я схватился за её руку так, будто от этого, как бы банально и глупо не звучало, зависела моя жизнь.       Я не умел признаваться в любви словами. Но танец ведь говорит точнее. И мы плясали, кружась вокруг костра, меняясь местами, но ни за что не разжимая ладоней. Мы веселились до упаду, пили и ели, говорили обо всём на свете…       И тут я обернулся, поймав затылком пристальный, но словно призрачный, взгляд. На меня весь праздник глядела прозрачными глазами светловолосая незнакомка. Я не помнил эту девушку до того, как уехал в Петербург. Её точно не могло здесь быть. «Может приезжая?» — подумал  я.       Девушка улыбнулась, как-то странно. Будто через силу и видно было, что ей делать это непривычно. Да и не улыбка это была почти — неумело, но старательно скривлённые губы. Моргнула, скрывая на миг за чёрными ресницами свои крыжовниково-светлые глаза и отвернулась, через секунду снова бросив на меня быстрый взгляд. Она кивнула мне и пропала куда-то, затерявшись среди людей, пришедших к костру.       Скользнула тенью, пробралась на обрыв, на ходу скидывая с себя неудобное человеческое обличье и постепенно преображаясь.       На обрыве стояла белая лошадь, в лунном свете, совершенно сказочная и немного блестящая. Словно бы свет луны, вышедшей наконец, на небосклон, отражался от снега или проходил через хорошо огранённое изделие из чистейшего горного хрусталя.       Лошадь улыбнулась. Она видела, что человек, предложивший ей почти ровно год назад хлеб и этим положивший начало их дружбе, счастлив. Он смотрит абсолютно счастливыми, полными любви глазами на девушку, тёплую, живую, словно бы сотканную из юрких и непоседливых язычков пламени. Человек помнит Тенгиз, но ему будет лучше без неё. Он ведь не знает даже о её сути, да и хвала всем богам. Так и ему, и ей будет спокойнее. И всё же, она ему больше не покажется. Она попрощалась. Мальчику будет действительно легче жить без странного существа не из этого мира, абсолютно противоестественного по своей природе мальчишке, прыгающему сейчас со своей суженой через костёр, по древним традициям предков.       Тенгиз знает, что рвёт сердце этим себе, но, как говорят нелепые люди? Кажется: «с глаз долой, из сердца вон»? Она забудет странного доброго человечка, он забудет чудесную белую лошадку, и, если судьбе будет угодно, то они обязательно встретятся вновь.       А пока… Лошадь вздохнула и заплакала. Как плачут все. Слезами, прозрачными, солёными, ни разу не светящимися тем потусторонним светом, как перед ненастной погодой. Кобылица его отпускала. Занятые праздником, люди не подходили к обрыву, даже чтобы полюбоваться такими красивыми рекой и небом. «А зря.» — мелькнула мысль на периферии сознания у келпи, — «Сейчас здесь очень красиво "       Она, как той осенью, перемахнула через вздыбившийся обрыв и ровной рысью пошла по колышущейся чёрной глади великой широкой реки. На то она и келпи, что по воде ходит, как по земле.       Тенгиз подняла голову и заржала. Ей откликнулись кони с пастбищ, волки из лесу и донеслось неразборчивое бульканье из-под воды. Лошадь тихо вздохнула.       Она отпустила.

***

      Я неосторожно вздохнул и почти закашлялся от морозного воздуха, прокатившегося по лёгким. Я вот уже семь лет как вдовец. Аглая умерла от чахотки, пока я был в отъезде. Даже в посмертии она будто улыбалась, не думая угасать…       Сзади раздалось до боли знакомое звонкое ржание. Вот мы снова и свиделись с Тенгиз. Я обернулся. Взметая вокруг сверкающие фонтаны снега, ко мне неслась подруга.       Белоснежная кобылица, словно улыбающаяся мне. С развевающейся длинной шёлковой гривой, лёгкая и изящная, не постаревшая ни на день… — Тенгиз..? Тенгиз!       Сверкающая от счастья, кобылица рванулась ко мне и всё же подошла, откликнувшись, не сопротивляясь больше, на зов сердца, на звук знакомого имени. Её имени.       Я обнимаю её, вплетая пальцы в белую гриву, хватаясь крепко, чтобы не отпустить. А по лошадиной морде катятся хрустальные слёзы. Тенгиз не знает отчего. От радости встречи, после долгой разлуки или горя, созданного по глупости — кто теперь ответит на этот вопрос?       Так, о чём же всё-таки плачут келпи?