Печаль келпи

            Я вздрогнул, когда понял, что в плечо мне вонзилось что-то острое, как самые настоящие кинжалы. На языке раскатился удушливый вкус металла, а воздух исчез. Перед глазами поплыли круги, от нехватки воздуха я стал дёргаться, пытаясь выплыть наружу, избавиться от чувства, что кто-то сжимает меня в своих объятиях, будто прося за что-то прощения.       Резко, будто прыгнув в ледяную воду, я проснулся и подскочил с кровати, затравленно оглядываясь. Странная, незнакомая обстановка, будто бы… Я жил другую жизнь и вот меня случайно выбросило в эту — пропитанную болью, страхом, тревогой. А обратно вернуться уже невозможно — чудесная дверь фантазии закрылась, оставив меня в неравном бою наедине с блёкло-белой, жуткой реальностью. Фантазии…       И тут я вспомнил. Нет. Реальность, та, в которой я жил изначально, не сказка о белой лошадке и рыжеволосой красавице, которую я повстречал на старом славянском празднике, а эта. Мне всего лишь приснилась красивая жизнь, о которой я мечтал — полная красок, веселья и приключений. Но правда ведь всегда страшней чудесных снов? И когда они ускользают от тебя, ты воешь в подушку, пытаясь утопить в стылой мягкости перьев свою боль. Пытаясь закусить её зубами и не размыкать их, чтобы о миге недозволительной, но необходимой, слабости никто и никогда не узнал ни за что на свете.       Психбольница. Я видел вокруг себя свою палату, успевшую за несколько месяцев стать уже родной до боли. Потому что дома меня никто давным давно не ждал, кроме стылых стен, нетопленных батарей и серого, унылого вида из окна пятого этажа.       Так, как же я здесь очутился? Как я докатился до жизни такой? Ответ прост — я страдал галлюцинациями, да впридачу, депрессией. После того, как меня едва успели откачать после попытки самоубийства я нёс сбивчивый бред о самой красочной и последней на тот момент картинки. Мне нужно было хоть где-то от неё укрыться и я, как Мастер, из моего любимого романа, добровольно поехал с санитарами. Не идиот же я, чтобы отказываться от необходимой помощи. Не такой уж необходимой, как окажется после. И вовсе не помощи. Но разве мог я это знать тогда? Едва живой, напуганный человек.       Я сел на кровати и прислонился к прохладной стене своей палаты, запрокинув голову. Из глаз против воли покатились слёзы, горло и грудную клетку сжимали противные спазмы. Самое ужасное в таком припадке, что как бы ты не сдерживал малейший всхлип, он всё равно вырывается, добивая измотанное истерикой тело окончательно, растаптывает остатки гордости, показывает, насколько ты ничтожен на самом деле. Это только твоя боль и ты не можешь с ней поделиться, иначе её насильно запрут в тебе, как плотиной перегородят реку и потом, когда настанет самое её буйство, боль вырвется неконтролируемым приступом, снося все перегородки и установки.       И это самое страшное. Крик, разрывающий спазмирующую глотку, но крик беззвучный. Потому что жизнь всегда учила, вливая шипящий медовый яд в уши: «Никто тебе не поможет, никто не найдёт, никто не поймёт и не узнает. Справляться тебе надо самому!»       В последние месяцы этот голос затих и мне стало легче, однако, сейчас я понял, что радоваться было очень рано. То, что губило меня, живя со мной в одном теле, очень не желало выходить обратно в мир.       Беззвучный крик, переходящий в жалобный стон больного животного всё же видит мир и я застываю с широко распахнутыми глазами, из которых, если бы художник хотел запечатлеть фигуру раскаяния или сошедшего с ума творца, обязательно лился бы яркий белый свет и сверкающие в нём слёзы, сведёнными до хруста лопатками, натянутыми до предела сухожилиями и нервами.       Откуда-то льётся музыка, очень красивая. Под неё могли бы танцевать лёгкие или страстные танцы, сражаться и побеждать великие армии или падать с обрывов, как птицы мечтаний с переломанными крыльями, изгнанные из рая ангелы, прощающиеся со своими творениями и запечатлевающие их в драгоценных воспоминаниях, что согреют долгими, тёмными зимними вечерами. Вдруг мне вспомнились сказки о чудесных птицах Сирин и Алконост. Песнь печали и радости. Эти сказки множество раз использовали и в разных книгах, и оттуда я узнал о том, что райские птицы иногда спускаются с небес. Они кружат по земле, находя человека слишком окрылённого счастьем или наоборот, утопающего в горе. И даруют ему забвение. Только вот цена бывает высока — во сне ты проживёшь целую жизнь, но можешь не проснуться. А если всё же проснёшься, то смерть и забвение покажутся тебе лучшими дарами. И, да, я люблю фэнтези. Ну и что в этом такого? Данный жанр невероятно интересен в своём многообразии, и, думаю, многие со мной согласятся.       Музыка смолкла. И одновременно с этим пришло расслабление. Я вдруг подумал, что ещё слишком рано, что можно немножечко полежать, укрывшись тёплым одеялком, и не мёрзнуть, почём зря. Я сначала и вправду думал только полежать, но ведь это такая коварная схема — закроешь глаза, на секундочку и уже сладко посапываешь в подушку…       Разбудило меня уже приглушённое треньканье будильника, чуть позже половины девятого утра. Впрочем, я не удивлён. Не поспать, завернувшись в мягкое одеяло, я счёл бы преступлением. Однако, есть то, что заставило меня потянуться и больше не сметь сбивать режим дня. Сегодня я узнаю результаты терапии и, если всё пройдёт гладко, меня выпишут. А состояние моей души меня интересовало сильно. Настолько, что оторвав от постели своё тело с зачатками иного взгляда на мир, чем перед госпитализацией, я отправился приводить себя в порядок. Жаль, что я больше не слышал той медодии, под которую могли танцевать и побеждать — она запала мне в душу. Наконец, я понял, что больше не несу бред, не падаю без чувств от яркой картины, не думаю о петле как о возможном выходе. И знаете? Это очень здорово! Сам того не замечая, я начал ценить маленькие вещи, на которые в жизни бы не обратил внимания раньше. Например, что контраст тёплой и холодной воды очень заметен, а ещё она мелодично журчит, пока я умываюсь, полотенце мягкое-мягкое и ещё куча разных приятных мелочей.

***

      Я выхожу из клиники и, словно прощаясь, отрывисто киваю. Откуда у меня этот жест? По-армейски точный, по-спартански лаконичный и странно-знакомый, будто мой, но давно забытый. Оглядываюсь растерянно и думаю: куда? Светит солнце, даже тепло, для октября-то. Никаких дождей и серых туч, как обычно это бывало. Ноги сами несут меня к вокзалу, потому что остаться сейчас дома — равносильно самоубийству.       Сидеть в четырёх стенах с противными серо-бело-красными минималистичными обоями или литрами хлестать на кухне чай и кофе? Слушать шипящее нудение ненавистного мне своей монотонностью радио или развалиться на диване перед телевизором, толком даже ничего не осознавая, а после встать с головной болью? Увольте. Я всего лишь забираю необходимые вещи и не жалею, когда щёлкает замок, вновь закрывая тяжёлую тугую дверь.       Пока что у меня слишком хорошее настроение и поэтому в решении поехать на дачу, когда я уже покупаю билет на загородную электричку, я ничуть не сомневаюсь.       «Родовое гнездо» встречает меня величественными облетевшими деревьями вокруг, алым, с уже отваливающейся краской, забором, привычными большими окнами, которые просто необходимо помыть и… Тыквой. Ещё раз: тыквой. Беззлобно скалю зубы в улыбке: значит сестре ещё не надоело здесь копаться. Впрочем, ей-то это приестся в последнюю очередь. Как только Алёнка открыла такую интересную вещь как собственные продукты на углях, она ни в какую не соглашалась на магазинные. По крайней мере, мягкая, нежная картошечка у нас всегда была своя. Клубника, варенье из которой и ягоды мы с изрядной скоростью поедали, была её заботой, а когда приходило время перекапывать грядки, начиналось просто соревнование: кто быстрее и качественнее расправится со своими секторами.       Воспоминания отступают и я, наконец, чувствую, что замок поддаётся. Мысленно обещая себе его поменять, как, впрочем, и все замки, которые, мягко говоря, заедают, я открываю калитку.       Я прохожу по шуршащей гравием дорожке и вспоминаю, что сестра уехала и уже довольно давно. Я прощался с ней год назад, примерно.       Тыква оказывается всего лишь накрытыми старым и местами протёртым оранжевым брезентом поленьями, а я выдыхаю, едва удерживая собственную ладонь от красивого полёта на лицо.       Определённо, я хочу или поесть или… Из этого и неозвученного, вероятнее всего даже ещё непридуманного мною варианта я определённо выбираю поесть. Готовить много и сложно лень, но на этот случай в магазине недалеко продаются великолепные пельмени.       А включить электричество и вовсе проще простого.       И из головы, когда я за обе щеки уплетаю обажаемые мной пельмени, совершенно вылетает, для чего я приехал на дачу. Середина октября, сельскохозяйственные работы давно закончены, скоро стемнеет и из развлечений у меня есть только прогулка по лесу или до реки. Бродить по лесу в темноте, когда нет хорошего фонаря, удовольствие, конечно, сомнительное. Заблудиться там — ещё хуже.       И ноги сами понесли меня к обрыву.       Обрыв. То место, которое я не видел… Тело простреливает моим-не-моим воспоминанием: пятнадцать лет. Я вспомнил о его существовании только сейчас, когда понял, что опять остались два варианта.       А ведь там, во сне, в той чужеродной, но всё-таки моей жизни, над обрывом носились стайки громких, задорно щебечущих воробьёв, на лугах паслись кони, козы, овцы и пара коров, ко мне-не-ко-мне приходила Тенгиз и смеялись дети.       Сейчас здесь нет никого кроме меня.       Так не лучше было бы мне не просыпаться? Остаться там, в наполненной свежим морозцем зиме, почти плачущим от счастья встречи с подругой? Зачем меня что-то разбудило? «Уберечь…» — шепчет кто-то мне на ухо, в такт и тон моим мыслям, — «Уберечь и попросить помощи.»       Я принимаю голос за шелест ветра. Он обвивается вокруг шеи лёгким, щекочущим кожу шёлковым шарфом.       В конце концов, на обрыве я стою один. Неужели вернулись галлюцинации? Но ощущение странности исчезает едва ли не быстрее своего появления, успокаивая меня тем, что в стуке колёс электрички или бульканьи закипевшей воды я слышу тоже много странных звуков, иногда складывающихся в едва различимые слова. «Но никогда — осмысленные предложения.» — услужливо подсказывает измотанное сознание. Да, это всего лишь мои мысли.       На миг закрадывается смешная искра: мистика, которую я так полюбил, лет в тринадцать-четырнадцать. И всё бы ничего и я бы даже поверил себе, пробивающемуся через силу хлипкому росточку уже почти не здравого смысла, если бы не одно но:       Я вышел из психиатрической больницы ровно семь часов назад. И подобные галлюцинации чуть не свели меня в могилу. С реки потянуло холодком и я очень пожалел о том, что оставил дома тёплый шарф. Простыть сейчас хотелось меньше всего на свете, так что прогулку я посчитал завершённой.       На даче я намеревался пробыть ещё два дня, за которые хотел определиться с будущими планами на жизнь. «Как бы пафосно это не звучало.» — хихикнул кто-то внутри, пока я спускался с обрыва, глядя под ноги и засунув закоченевшие, неразгибающиеся руки в карманы.       Помогало, к слову, ужасно. Руки не могли согреться из-за незакрывающихся тонких карманов, зато идти было не так далеко и уже через пять минут я сидел, завернувшись в тёплый плед, и грел пальцы о чашку, полную горячего чая с шиповником. Если знать, что искать, в этом доме можно было найти абсолютно все.       Поэтому, я не особо удивился соседству лопат и канатов с шубой и пылесосом. Две комнаты на втором этаже единогласно использовались нами как склад.       Откопав одну из своих любимых футболок, уже слегка растянутую и выцветшую, с полустёртым рисунком морды волка в обрамлении еловых веток, я со спокойной душой отправился отмокать в ванне. Ну а что? Можно же частному детективу полежать и расслабиться, в конечном счёте.       Если ещё не бывшему частному детективу. Ребятам в агентстве я сказал что беру отпуск и лечу отдыхать, за все пять лет моего безвылазного сидения в городе. Поездки на дачу в выходные и регулярные пробежки по десять часов в сутки не считаются. Это весело, да и дела улетают по счёту раз, утекая в карман неплохими сбережениями на будущую безбедную и счастливую жизнь. Так что проблем возникнуть было не должно. Тем более, что галлюцинации являются не заболеванием, а лишь его симптомом. «Но это не точно.» — добавил кто-то внутри.       Я невесело улыбнулся, будто соглашаясь, своему отражению в уже начинающем запотевать большом зеркале.       Оно повторило улыбку, но черты лица будто смазались, стали плавнее, женственнее, моложе. Рассеивающийся тёплый свет в ванной комнате иногда давал и такие эффекты, хотя возможно, я просто хотел вспомнить себя-не-себя из чудесного сна. Можно было бы написать легенду, повесть или… Даже роман. Ну, а что? Менделееву ведь приснилась его таблица периодических элементов, почему частному детективу в день его выписки не может присниться сюжет романа?       Я щёлкаю выключателем, слушая мерное журчание текучей воды. Слух обостряется, замещая полностью исчезнувшее в кромешной тьме замкнутого пространства зрение. Но вспыхивает фонарик и я блаженно улыбаюсь.       Идеальный вечер субботы для интроверта.       Горячая вода расслабляет и без того ненапряжённое тело, остаётся только откинуть голову на бортик ванны и прикрыть глаза. Не хватает только сериала и бутербродов.       Я вздрагиваю, когда ток воды сливается со всплеском. Будто кто-то вынырнул или, наоборот, прыгнул в водоём. Так ещё плещет вода, когда лошадь влетает в реку или пьёт. Веки словно предательски налились свинцом, а тело стало как вата — непослушным, неповоротливым.       Приходится резко вскинуть голову и… Застыть в изумлении.       В свете фонарика отчётливо видна белая лошадиная шея. Полупрозрачная, колеблющаяся, неверно мерцающая ртутными всплесками. И грива, мягче крыла ангела стелется по воде, светясь потусторонним бледно-лунным отблеском.       Лошадь повернулась, скосила на меня глаз и… Даю слово, она улыбалась сквозь слёзы! Улыбалась мне, при этом рыдая.       Я бы полюбовался на прекрасное создание ещё, абсолютно точно уверенный, что сплю или вижу в её образе причудливое отражение света фонарика в воде, только вот… Лошадь я узнал. Знакомое имя словно всколыхнуло память, подняло огромную волну, сорвало застывшую корочку, запершую прекрасное чувство счастья.       Тенгиз. Моя, но не моя, Тенгиз. Красавица. Только ещё более грустная.       Мягкие лошадиные губы слегка шевельнулись, когда я инстинктивно потянулся к ней, желая погладить, обнять и успокоить. Но кобылица не далась. Она отшатнулась, с выражением мольбы и муки в глазах, и шепнула: — Поверь в меня! Помоги мне… Пожалуйста!       Фонарик на вконец разряженном телефоне потух, скрывая рассыпающийся туманом белый конский силуэт.

***

      В первый же день ноября пошёл противный дождь, превративший дорожки из песка и земли в непролазное месиво для пешего или конного. Что там конного, машина бы застряла в этих замечательных рытвинах и ухабах русских дорог.       Полчаса назад я решил, что замечательной идеей будет сорваться с тёплой, уютной, моей любимой дачи в серый промозглый город. И уже полчаса я трясусь в первой утренней электричке потому что испугался своего сна.       Начнём с того, что сном я это назвал с большой натяжкой. Скорее видение или вернувшаяся поразительно быстро галлюцинация.       Ещё темно. Солнце и не думает вставать, а в вагоне уже выключили лампы. С одной стороны замечательно — можно доспать несколько часов или прикрыть глаза в блаженной полудрёме.       А вообще, романтика электричек преувеличена. Очень. Я в который раз тоскливо глянул в окно, не зная, чем ещё заняться. Наушники разрядились, на телефон деньги закинуть, честно говоря, нужно было ещё дня три назад.       Куча людей рядом, неудобные, но спасибо и на том, что они есть, сидения, из-за которых затекают абсолютно все мышцы.       В голове билась одна мысль: нужно отвлечься, поработать над каким нибудь замечательно-загадочным, безумно сложным и запутанным делом и жизнь войдёт в нормальное русло. Белая лошадь уйдёт в прошлое вместе с последним тёплым и солнечным днём октября, смоется ноябрьскими холодными ливнями, больно бьющими по щекам и самолюбию.       Есть уйма способов отвлечься! Но самый действенный из них — найти себе дело, которое заставит забыть обо всём, кроме него. Сон, еда, отдых, другие мысли будут несколько отброшены на задний план, а ты, поглощённый захватывающе-интересным процессом, будешь находить в нём упоение и прелесть жизни!       Правда, потом, когда дело закончится, чувство удовлетворения и торжество триумфа быстро сменятся на апатичное состояние. Захочется чего-то похожего, найти и во что бы то ни стало разгадать, ввести необходимую дозу сладостного наркотика. Может быть даже захочется самому попробовать воспроизвести нечто вдохновившее тебя. Но потом, если у тебя не окажется достаточно сил или упорства… Дело пропадёт.       Сначала снизится объём работы, после ты перестанешь обращать на неё внимание, а конечной стадией будет переход к новой идее и почти полностью стёртое из памяти целительное воздействие старой.

***

      Так незаметно пролетело двадцать с лишним дней сырого, промозглого, горько-нежного ноября.       Выпал снег, пуховым одеялком укрывая истосковавшуюся по крепким холодам и звенящим ветрам, поднимающим ввысь острые снежинки.       И кажется, что всё тебе подвластно, когда ты кружишься вместе с ними, взметая рядом снопы белоснежных блёсток. Упиваешься своей свободой, когда как норовистый конь летишь к одной лишь тебе известной цели, гордо подняв голову и раздувая ноздри. А их колет игривый холодный воздух. Падаешь на колени и смеёшься-смеёшься, пьёшь этот воздух и эту зиму как воду и не можешь насытиться, пытаешься успеть впитать её в себя всю без остатка, лишь бы снег не успел растаять, лишь бы не вернулась уже в край осточертевшая распутица и серая грязь.       Наверное так люди и влюбляются в снег, зиму и холода. Я влюбился в них с рождения.       Видя рядом сугробы, морозные узоры на окнах, яркий свет луны на прозрачном, ломко-стеклянном хрупком небе. Видя очертания сошедших с млечного пути снежных коней и белых волков. Видя, как прекрасен мир рядом со мной я не мог в него не влюбиться.       В то время как все куда-то спешили, опустив глаза, подчиняясь внутренним, сломанным, узким установкам, навязанным кем-то, кто права на это не имел, я ловил каждую снежинку, каждый проблеск опаловых звёзд, отпечатывая в памяти хруст свежего снега и неземное наслаждение а тот краткий миг.       Я любил зиму. И сейчас, стоя у тихой заводи, скрытой заснеженными деревьями, глядя в синие воды нашей небольшой реки я говорю себе, зная, что не лгу — я люблю зиму и буду любить её всегда.       А как иначе! Душа выстраивается с природой в одно целое, тянется к ней тоненькими шёлковыми ниточками, сплетаясь в прекрасное полотно.       Всё тихо, кругом ни души. Лёд на реке ещё не встал и она спокойная, гладкая, несёт свои воды вдаль. — Что, вода речная, много ли ты видела на своём пути? Обо многом тебе ветер нашептал, многое ли в твоём самом правдивом зеркале отражалось? Покажи мне, о чём знаешь, — я легонько коснулся водной глади, не надеясь даже, что нехитрый заговор, придуманный буквально только что, сработает.       Кругов на воде не было. По поверхности не прошла даже малейшая зыбь. Опустив в реку ладонь, я будто стал бестелесным духом. Ни на что не влияющим зрителем разворачивающегося передо мною спектакля бытия. Сказано красиво, но меня не на шутку испугало.       Я попробовал было вытащить руку, но вода… Не поддалась! Она будто за секунду обледенела, замёрзла, расползаясь прозрачным толстым стеклом.       А под ним будто светясь голубовато-белым, стали вырисовываться силуэты. Из пурги вышел размазанный, не стоящий на месте и секунды человек. Жизнь его была красива, но печальна. Он потерял жену, неродившегося ребёнка и память.       Раздалось будто конское фырканье и топот лошадиных копыт, но я не обращал на него внимания, мучительно пытаясь вспомнить и вглядываясь в переплетения светящихся нитей и звёзд.       Лошадь, ещё одна, табун! Тысячи гордых скакунов стремительно проносились мимо меня, оставляя в центре человека наедине с почти невидимым, силуэтом. Сверкающие, однако, ярче всех остальных линии не хотели становиться ровно и застывать — они двигались постоянно и создавалось ощущение, что лошадь вставала на дыбы и била копытами, яростно брала один за одним барьеры и пыталась прорваться за неведомую завесу.       Что-то привлекло моё внимание и я свёл глаза в узкие щёлочки, стараясь рассмотреть это.       Я вскрикнул.       Картина, которая секунду назад казалась мне бегущими конями, человеком и яркой лошадью, оказалась портретом.       Девушка, с длинными белокурыми волосами, стелящимися по плечам волнами льняной, но очень похожей на шёлковую, ткани, грустной, будто изломанной, непривычной бескровным губам, улыбкой и…       Прозрачные, водянисто-крыжовниковые, светлые глаза мавки.       Девушка подмигнула, тряхнула гривой и… Растворилась, мелькнув стремительной светлой молнией.       В тот же миг вода, приветливо зажурчав, напоследок обошла мою ладонь и отпустила, продолжая нескованное больше льдом тягучее ленивое движение. Если бы не ветвь дерева, за которую я додумался ухватиться от изумления, сейчас бы мне пришлось нестись домой и принимать меры к тому, чтобы не заболеть. Вода-то в в почти конце ноября холодная, и падать в неё мне ой как не хотелось. Снега за шиворотом сегодня хватило. Спасибо. Откажусь.       И так, ведя сам с собою полуироничный диалог я умудряюсь подняться на свой родной пятый этаж. Там меня давным-давно никто не ждёт, кроме полутонны пыли, старенького, но отлично работающего родного ноута и статистики, которую я чуть ли не на коленях вымаливал у руководства, пока не подыщется для меня замечательно-хитрое дело.       Ключ лязгает, с трудом проворачиваясь в замке, но дверь всё же поддаётся. Наверняка я бы давно сменил замок, но существует замечательная отмазка: некогда, да и незачем.       Теперь, конечно, отмазки выглядят глупее. Да, впрочем так и есть. Я просто не люблю эту квартиру. Слишком о многом она напоминает мне, старая, брошенная, не из этого времени. Как и я сам, потерянная среди многих других, похожих на неё.       Интересно… А если бы я примирился с ней? Если бы принял её, помог стать такой, которая будет дышать умиротворением, станет моим личным гнёздышком и крепостью, то я полюбил бы её? Ремонт, несомненно, вещь нужная. Но сами мысли о данной процедуре, давно уже не вдохновляют.       Скрипят двери, шуршат обои и воет за окном ветер. Отопление уже есть и замечательно. Чего ещё желать?       Я иду на кухню и достаю чашку.       Сахар, какао, вода, солоко и хлеб с маслом и вареньем превращаются в импровизированный перекус, которым я, откровенно говоря, наслаждаюсь и не позволяю себе думать ни о чём другом, кроме божественного вкуса моего, да и не только, детства.       Ну, правда! Как же можно отвлекаться, пусть даже на самые странные или важные вещи, когда во рту прямо тают нежные бутерброды?       За окном воет ветер и падают снежинки. Потихоньку начинает темнеть. Я включаю лампу и всё же уваливаюсь с ноутбуком на диван. Уж лучше так, чем ничего.       В голове остаётся только приятная расслабленность от мягкого света и монотонной, не слишком тяжёлой работы. Рядом бутерброды, а в доме тишина. «Наверное, стоило завести собаку. Или, на самый крайний случай, попугая…» — думаю я и отметаю эти мысли.       Нет, правда ведь — куда мне животных? Я в завтрашнем дне не уверен, а дома они зачахнут. Лучше подождать пока, а там видно будет. Может улечу куда-нибудь на пенсии и буду жить в своё удовольствие, окружённый питомцами, но не сейчас.       Синдромом святой инквизиции не страдаю. Внутренне усмехаюсь нелепой формулировке и запрокидываю голову еа спинку дивана.       Время близится к половине седьмого, когда я выключаю ноут и устало потираю глаза. Можно было бы ещё раз прогуляться, как раз на улице уже мало кто ходит, на пустыре нетронут снег…       Меня прошибает холодный пот, когда щелчок выключателя гасит свет. Я застываю, глядя на тьму за стеклом, разрываемую летящими снежинками.       В немом ужасе и тоске широко распахнутые глаза и катящиеся по лоснящейся лошадиной морде светящиеся потоки слёз.       Ветер яростно воет за окном, бросается на деревья и мечет острые снежинки в стекло, как в мишень.       Кобылица, я уверен — Тенгиз, ржёт тоскливо, будто плачет, и исчезает, в плавно-стремительном прыжке смешиваясь с буйством снега.       На стекле буквы, в обратном порядке: «ПОМОГИ». Я вылетаю из дома, едва застегнув куртку и закрыв дверь. На улице белым-бело и я не вижу ничего дальше вытянутой руки. Бушует метель, а я бегу куда-то вглубь пустыря, надеясь, непонятно на что, желая отыскать Тенгиз.       Такая дорогая мне красавица с печальными глазами будто вмиг провалилась сквозь землю.       Я собираюсь уже рвануться к реке, не думая даже о том, что запросто могу в неё свалиться, как… — Может быть потанцуем? — сзади слышится тоненький девичий, почти девчоночий голосок, ломкий от грусти и смущения. Я оборачиваюсь и без раздумий отвечаю: — Конечно.       Девушка улыбается, как-то неестественно, непривычно, как умеет, и, будто по щелчку пальцев, ветер больше не пытается сбить с ног, а снежинки не режут острыми краями щёки. Светловолосая, с прозрачными неземными глазами, лёгкая, как ветер, она приближается на несколько шагов и хватается за подставленную ладонь.       Вокруг всё ещё метель, но мы, будто красной нитью ведомые, танцуем вальс, смотря друг-другу в глаза. Мелодия — скрипки? — направляет нас и у меня за спиной будто вырастают крылья. — Танцую я не очень, — предупреждает тихо незнакомка. Но уверенно, тут же опровергая свои слова и будто читая мои мысли, она кружится в такт биению сердца.       И кажется, что не куртки на нас, не пуховики, и вокруг не метёт ноябрьский первый снег, который совсем скоро, через два дня, превратится в прекрасные декабрьские сугробы. Кажется, что мелодия звучит не в беспроводном наушнике, которым поделилась незнакомка, а сейчас не двадцать первый век.       Мне кажется, что я снова на императорском балу, вокруг свет, золото, шампанское, шелка одежд и настоящая оркестровая музыка, а я сам — гвардейский офицер, едва вкусивший сладкого плода бурной жизни Петербурга. Будто вокруг — блестящее начало девятнадцатого века, а после — не менее блестящая победа над французами.       Но до того ещё целых пять лет. Поэтому можно танцевать и глядеть, как в светлых волосах партнёрши переливаются, в свете свечей, маленькие голубые камешки.       Мелодия заканчивается и тишина вновь возвращает меня в реальность.       Она улыбается. Выходит красиво, потому что искренне. Девушка приседает в реверансе, а мне вдруг так хочется поцеловать её тоненькую белую ручку.       Наверняка она художница. Или пианистка, с такой-то красивой и живой кистью.       Щёки заливает морозный румянец и мне хочется остаться в этой метели навсегда, чтобы продлить замечательное ощущение радости, счастья, заполняющего всё сердце и грудную клетку без предела.       Ветер хлестнул по щеке особо злобно, и тут я понял, что абсолютно не вижу пути.       Буран грозит городу замести всё вокруг, а мне — замёрзнуть в сугробах. Незнакомка высвобождает руку и как-то озабоченно смотрит по сторонам, а потом нас разделяет стена снега.       Невдалеке мне послышалось яростное конское ржание, заглушённое свистом ветра. Из бурана гордо выступает белая кобылица. Тенгиз.       Тёплое дыхание греет руку, вырываясь из больших конских ноздрей и я обнимаю её, не в силах больше думать о том, что это, возможно, всего лишь мой сон. Я узнал её и недоверие рушится, рассыпается карточным домиком, потому что так больше жить н е л ь з я.       Нельзя есть себя поедом, отрицая изо-всех сил то что имеет право на существование, тем более, что оно наполняло твою жизнь сознание, сны, да и тебя в целом яркими красками!       Потому что надо же хотя бы во что-то верить! И это абсолютно нормально — верить в то, что даёт тебе силы. Ведь правда?