Печаль келпи

      Птичка-свистулька выпала из руки сестры, с громким стуком ударясь о светлый дощатый пол моей мастерской. — Вань, не пугай меня так, пожалуйста. Я, потирая ушибленный затылок, уже хотел было возмутиться, дескать: «а чего это сразу я?», но благоразумно захлопнул уже начавший открываться рот.       Что вообще Алёна делает в моей мастерской в… Я украдкой глянул на часы, циферблат которых так удачно попал в полосу тусклого света убывающей луны. В два часа ночи.       Ещё раз. Что моя сестра, давным-давно уехавшая из нашего родного города, делает в моей иастерской, на даче, в два часа ночи?       Стрелка, издевательски блеснув, продолжала отсчитывать секунды, а я застыл, не зная, не помня, как дышать. Лёна, моя милая Лёна, бережно подобрала свистульку, которую я когда-то очень давно выточил для неё в подарок под чутким руководством отца, вгляделась в неё, погладила по голове, словно просила у деревянной птички прощения и лаской старалась загладить свою вину. Потом легко вспрыгнула на стол, словно все уже прожитые годы мигом слетели с неё, обнажая бессмертную душу весёлой маленькой девочки, и упёршись в столешницу ладонями, стала болтать ногами и тряхнула головой. Её длинющие мягкие кудри рассыпались по хрупким, узким по-девичьи плечам, упали на грудь, закрывая немного искусную вышивку на длинной, до колен, сорочке. — Сколько должно умереть, чтобы ты поверил и перестал казниться? Или нет,  задам вопрос по-другому… Кто? Кто должен умереть, чтобы ты отбросил свои сомнения? Ну вспомни, вспомни же, чёрт возьми! Вспомни нас в детстве! Мне пять, тебе тринадцать, и ты рассказываешь сказки, которым может позавидовать весь русский фольклор, ты знаешь всё о мистическом и паранормальном, ты, самое главное, искренне в это веришь!       Голос девушки, звучавший поначалу глухо и с какой-то едва ощутимой ноткой горечи, вдруг стал чистым, звонким, властным… Только никуда не ушла горечь и на последних словах, прозвучавших яростно-отчаянным криком о помощи в застывшей, вязкой тишине мастерской, она разлилась, как разливается аромат духов или кофе, стоит их только внести в комнату. — Так почему же ты… — её речь прерывиста, будто мысли рвутся с языка быстрее, чем оформляются в фразы, — Почему же сейчас борешься с этим, боишься в глубине души и отрицаешь то, что раньше делало твою жизнь ярче, легче… Живее?       Алёна подняла голову. Я не смотрел ей в глаза, боясь увидеть сплошные белки, чёрные склеры или просто сомкнутые веки. Боялся прочитать в глазах сестры насмешку, боялся подумать о том, что все её слова — ложь. Что ещё хуже — я всё это время лгал себе, в угоду обществу вокруг.       Похоже последнюю мысль я высказал вслух, потому что Лёна мягко улыбнулась, с горечью признавая: — Да, ты лгал себе в угоду обществу вокруг. Это никого не заботило, ведь страдал-то ты, для всех остальных становясь «единственно правильным». Ты считал себя ненормальным, лишь потому что так считали они. Потому что так воспитывали их и пытались воспитать тебя. Да и каждый, в общем-то ребёнок, «нормальный» в понимании общества — лишь пленник их привычек, обыкновенное совершенно, никак не выделяющееся среди остальных в обществе, попросту несчастное забитое существо, которому не дали раскрыться и влили в голову стандартные мысли, заменив ими настоящие, живые мысли человека, до которых он хотел бы дойти сам. Потому что общество боится того, чего не понимает. И старается его или задавить количеством, насильно «выпрямляя», или выбрасывает, не принимая и не стараясь принять. Просто потому что ты живёшь по другим убеждениям и отдаёшь всего себя другим идеалам.       Я знал это, ни словом не обмолвившись ни с кем из моего окружения. Алёнка вновь взмолилась: — Отрицание лишь связывает тебе крылья, сковывает руки, зашоривает глаза и заставляет страдать. Прошу, поверь мне, поверь себе! Поверь в себя… И всё будет хорошо. Пожалуйста. Пообещай мне, что ты в себя поверишь!       Я обнял сестру. Впервые за весь этот разговор, я понял, что действительно слушал её и слышал. — Обещаю, Лён. Обещаю.

***

— Да, Лёша, я тебя слушаю. — Вань, — голос в трубке звучал прерывисто и немного хрипло, — Ваня, ты сейчас где? Сердце неприятно сжалось в дурном предчувствии. — А где должен был быть? — осторожно уточнил я. Воррбьёв, сомневаясь в моей сонной памяти, скинул адрес и в трубке послышалось что-то вроде вздоха облегчения. А потом вдруг в мир вернулись все голоса. Я неверяще глянул на экран телефона. — Это же… Мой адрес? — на всякий случай уронил я в пустоту. По громкой связи мне бодро отрапортавал голос, подозрительно похожий на Гришин, что мол, так и так, адрес твой, приезжай быстрее, тебя ждёт сюрприз. — Ранской?! Ты там откуда? — искренне обрадовался я, с усилием держась на той тонкой грани, за которой я сорвусь в бесконечные вопросы, без которых не обходится ни одна встреча старых и самых лучших друзей. — От верблюда, — беззлобно фыркнул Гриша, — Приезжай и узнаешь. — Он наш криминолог, — вклинился Воробьёв, видимо, наконец, вернувший себе контроль над собственным телефоном. Рядом послышалось чуть разочарованное протяжное нытьё истинно моего друга, знающего толк в сюрпризах, приколах и подарках: — Ну заче-ем ты ему рассказа-ал! Я уже придумал даже, как его разыгрывать! Нехороший ты, Лёшенька, человек. — Зато друг хороший, — ухмыльнулся Алексей, — Давай к нам скорее. Если что, мы медиков подержим, но лучше не затягивать. И блокнотик свой возьми. На всякий случай. В трубке послышались протяжные гудки. Я глянул на время: шесть, полседьмого? Всё лучше, чем четыре. Я приеду, так хоть светло будет. Январь всё-таки.       Из потока монотонных удручающих мыслей меня вырывает довольное пофыркивание Тенгиз, дорвавшейся до моих запасов яблок, и их аппетитный замечательный хруст.       Ещё несколько суток такой беготни по местам преступлений на одних только яблоках и бесчисленных литрах кофе, и возникать в совершенно разных и максимально удалённых друг от друга местах я смогу не хуже белой кобылицы. Или, что более вероятно, просто свалюсь от истощения.       Я почти засмеялся, но очень вовремя вспомнил, что на уроках биологии биологии всегда боялся именно такого исхода и потому дал нерушимую клятву самому себе — никогда не забывать курс анатомии восьмого класса и не загонять себя до бессознательного состояния. Здоровьем, и без того довольно слабым с детства, я лишний раз рисковать не собирался.       Уже выходя из дома, я вспомнил, что забыл документы. Мысленно кроя на всякий лад свою рассеянность в простых бытовых делах, откровенно плевав на протёртый сутки назад пол и потому не став разуваться, я метнулся к себе в комнату, надеясь побыстрее отыскать пропажу.       Я застыл на пороге, по ошибке толкнув не ту дверь. Алёнину. В её спальню, которую она любила и обустраивала по собственному вкусу.       И тут сон, образ высокой кудрявой девушки, которая сама того не ведая, за несколько мгновений не существующего даже в реальной жизни объятия, мне помогла намного больше, чем помогли пустые и выверенно-вежливые слова поддержки от множества моих «мнимых» друзей.       Но Алёна никогда не носила кудрей. Просто родилась с прямыми волосами. Я помнил, что сестра всегда выбирала причёски покороче, а в пятнадцать заручилась поддержкой родителей и выбрила виски, закрыв их аккуратным каре. Неужели… Нет! Стоит гнать эту мысль как можно дальше в ту же самую секунду, как она родилась в моей голове!       Я выскочил на улицу. Не минус тридцать, но морозец ощутимо покалывал лицо. Небо, безмолвно чистое, застыло поичудливыми декорациями. Яркая, огромная, белая луна — жемчуг на бархате. Тёмно-синем, ярком, качественном. Глаз выхватил ещё несколько искр-звёзд и я нечеловеческим усилием воли заставил себя отвести от прекрасной картины взгляд. В электричке посмотрю — никуда от меня небеса не денутся.       Я перешёл на бег, попутно вытаскивая из кармана тёплых джинс телефон. Тревога, неизменно точившая меня изнутри, наконец одержала верх. Знакомый до боли номер мелькнул перед лихорадочно заблестевшими глазами и я придожил телефон к уху, не заботясь о том, что мог разбудить сестру или позвонить тогда, когда она сидит на паре. С каждым гудком сердце замирало всё надольше. «Она должна ответить!» — бьётся маленькой птичкой, — «Должна! У неё всегда включен звук на телефоне!»       Сестра учится на четвёртом курсе универа и, помнится, в последнюю нашу встречу мы разругались в пух и прах. Сейчас мы даже не поздравили друг друга с Новым годом, не то что раньше. Мы перестали обмениваться новостями, спрашивать о самочувствии и странностях на улицах разных городов.       Алёна единственная знала о том, что происходило со мной. О попытке самоубийства, обо всём. Она приходила ко мне и… Встреча стала роковой, хотя, видит Бог, мы оба хотели как лучше.       Через два часа луна несклолько склонится к горизонту, позолотеет и будет дарить свет немного мягче, чем сейчас.       Небо станет ярким ультрамарином, поблёкнут звезды и скоро уступят место нежному рассвету.       Я любил наблюдать за переменами неба. Особенно в ясную морозную погоду, когда под ногами хрустит снег, воздух свеж и прозрачен, а луна не прячется за облаками. И сейчас люблю. Успокаивает взвинченные и без того хрупкие нервы. Ультрамарин светлеет до нежного, хорошего голубого, когда луна ещё не садится, прячась за многоэтажными домами в сиренево-розовое марево и вызывая немалое удивление, а я приезжаю в город. И в тот же момент вибрация от входящего вызова проходит по ноге.       Я метнул взгляд на удивительный оттенок небес и понял: «Лёна. Всё будет хорошо.» — Ваня? — голос сестры удивительно мягок, когда мой готов соваться в бешеное танго, — Что случилось? Ты чего? — насторожилась она, услышав моё хриплое дыхание в трубку. — Лёна… — я уже не бежал, хотя готов был сорваться с очень быстрого, но всё же шага, — Лён, ты в порядке? У тебя всё хорошо? — я свернул к себе во двор и рука с телефоном сама опустилась вниз.       Я узнал бы эту спину из тысячи. Но когда девушка резко крутанулась на пятках, повышая голос и явно беспокоясь, я всё же не поверил своим глазам.       Сестра приехала ко мне на практику…       Жёлтая луна была бы замечательным подарком в это день. И он у меня был. Она постепенно бледнела, становясь острым диском. Острым, полупрозрачно-жёлтым диском. Я любил любую луну.       И сейчас должно было взойти солнце. А я сгорел бы в его лучах, поэтому отчаянно молил королеву ночного неба ещё немного отсрочить приход живительных лучей.       Стало светло. Сестра… Сестра не изменилась. Просто не успела. Медные волосы, никогда не завивавшиеся в кольца, остались тем же аккуратным каре.       Я сделал осторожный шаг к ней, будто боясь спугнуть, но… Рассмеялся, глядя прямо в её светлые от лучезарной улыбки глаза. Правда, ну что же это я: нашёл кого пугать! Сестра овладела этим искусством в совершенстве, разыгрывая поистине чудесные представления для одного, очень благодарного зрителя.       Она отступила на шаг и смех прокатился по моим товарищам, возвращаясь в удвоенном объёме, сбивая с толку и с ног крепкими, медвежьими объятиями Гриши и цепким взглядом Воробья. «Потом…» — шепнул я ему одними губами. Лёша кивнул согласно.

***

— Опять? — близость трупа от моего дома просто поражала, но вместе с этим я уже рисовал примерную картину совпадений: перерезанное горло, переломанный, как будто изгрызенный диким зверем позвоночник, отсутствие спины, оледеневшая от долгого нахождения на морозе кожа трупа и наконец — вышитая длинная рубаха. — Такое ощущение, что только лицо и место изменилось, — соглашаясь проворчал Воробьёв, — Всё как под копирку. Но похоже на серию. — Вот только серийника мне сейчас для полного счастья как раз и не хватало! — глухо зарычал я, а потом вспомнил тоскливый плач Тенгиз, — Подожди-ка…       На пустыре, куда я метнулся со скоростью загоняющего добычу гепарда, нетронутым был даже снежный покров, хотя обычно всё было вытоптано подчистую владельцами собак, парочками романтиков и просто непоседливыми детьми. После вечерней метели, кажется, никто и не успел выйти — нашли тело и всем резко стало не до прогулок с собаками.       У реки я вперыве не заметил ни остатков кострищ, ни сгрызенных собаками костей рыбы, ни следов самих рыбаков.       Что же это такое?! Не мог же убийца раствориться в воздухе, раз наметённый снег у реки нетронут? Но с другой стороны… — Как попал к дому труп? — не прилетела же девчонка, в самом деле!       Вернулся я злющий, как чёрт — зря только бегал, а в берцы, давно не смазываемые кремом, затекла снеговая вода. — Ничего не понимаю, — записал я всё же странное наблюдение, пусть и считал его бесполезным, — Лет ей сколько, Гриш? Ранской немедленно отозвался: — Семнадцать. — Мгновений весны? — прыснул мёрзнущий рядом молоденький медик, — Ладно, это все так. Девочку забирать можем? Вдруг кто опознает.       В памяти внезапно всплыло его безусое улыбчивое лицо — он же со своей бригадой и забирал прошлую жертву. Лёша кивнул и скорая принялась собираться. — С утра по первой все пришло. Я на почту тебе скину, — шепнул Воробьёв и отошёл к Ранскому. — Лёна! — окликнул я сестру, подбегая к ней. Девушка улыбнулась, сделала шаг и я наконец обнял её. — Я… Прости меня… — вырвалось изо рта сдавленное, — Ты сейчас куда? — В морг, — вжимаясь лицом куда-то в сгиб моей шеи просипела севшим голосом сестра, — На вскрытие. Я же на практику приехала, вот… Буду теперь с тобой таскаться. — А потом? — А потом к тебе. Поможешь вещи занести? Я тут надолго.       Лёнины глаза засияли как две медовых луны и мне показалось, что богини прекраснее не могло быть на этом свете. — Конечно помогу, — Алёна прикрыла глаза расслабляясь, будто желая подольше поспать, — Я скучал. — Я тоже. Очень.

***

…- В отпуске. И, судя по всему, ты не знаешь значения этого слова, — шуршит в трубке весёлый голос сестры. Воспоминание стирается… Да с тех пор я предпочёл забыть значение слова «отпуск». До больницы. — Приём! — под носом кто-то неожиданно щёлкнул пальцами и я рефлекторно дёрнулся. Больше чем за Алёнку, я боялся самой Алёнки. В голову ей приходили сумасбродные, невероятные и безумно опасные идеи.       Пусть это было каким-то отдельным инстинктом старшего брата, но сейчас… Сейчас сестру одну оставить я не мог.       Невзирая на то, что ей девятнадцать и она вполне себе самостоятельная девушка. — Извини меня, — голос вновь подвёл, — За тот разговор. — Вань.       Я поднял голову. Лёна сидела на корточках, положив острые локти мне на колени. — Послушай меня, — всегда спокойная и вечно уверенная в своей правоте девушка… Замялась? Нет, просто взяла паузу чтобы отдышаться, привести в порядок мысли. Она осталась прежней и одновременно с этим изменилась. Выросла. Гордость затопила сознание, но я отогнал её, кивнув. Не время. — Так вот… Вань, я очень злилась тогда на тебя, не понимала… Подожди! — она не терпящим возражений тоном, почти командным окриком, остановила меня, уже готового вновь оправдывать свой трусливо-правильный выбор, — Дай я договорю. Сестра взвилась на ноги, остановилась у окна, как-то поникнув и замерев. — Я очень не хотела признавать тогда твою правоту. Я боялась, что потеряю тебя окончательно. Как будто после того как ты устроился в агентство и начал работать, мы отдалились. Ты перестал приезжать, не хотел отдыхать вместе, хоть и звонил, всегда интересуясь моей жизнью, хобби, учёбой. Но я очень испугалась. Ты пытался покончить с собой, что я ещё тогда могла подумать?! — она вскинулась, заметалась по комнате как тигрица по своей клетке. — Прости меня… Я думал, ты станешь обвинять меня, не выслушаешь даже причин… — Это ты меня прости.       Сестра наконец замерла, как натянутая тетива лука. Слова явно давались ей едва ли легче моего. Бешеный темерамент боролся с холодным рассудком и здравым смыслом, пытающимися не превратить в очередной скандал столь нужный нам обоим разговор. — Я ведь действительно не попыталась разобраться в том что произошло. Была в ярости, в бешенстве! Боялась, что… Что потеряю тебя. И не смогла остаться спокойной. — Я обещал тебе, что всегда буду рядом. Помогу, объясню… А вышло вот как, — усмехнулся я с налётом полынной горечи. — Одним несдержанным обещанием и нарушенной клятвой больше, одной меньше… Какая разница? — в тон мне отозвалась девушка, — Я обещала тебе, что не стану судить, не разобравшись. К чему это привело? Мы с тобой вообще не общались дольше, чем когда я уехала в языковой лагерь в третьем классе и там потеряла телефон. — Но мы же больше так не будем? — с надеждой спросил я, подрываясь на кухню, где истерично свистел на плите закипевший чайник. — Конечно не будем, — смаргивая слёзы выдавила Алёна, — Я научусь слушать. — А я научусь предупреждать вовремя и не тянуть до самого последнего момента. Так ведь будет правильно? «Да.» — вдруг понял я, — «Так будет правильно, пусть ей уже девятнадцать, а мне скоро двадцать восемь. Мы всё равно до сих пор не научились этого делать, так значит, самое время.» А под утро Лёнка без слов устроилась у меня под боком, свернувшись калачиком и подсунув мне под тёплый живот вечно мёрзнущие руки. «Что-то в этом мире остаётся неизменным!» — с улыбкой подумал я, приглаживая растрепавшиеся волосы сестры.

***

— Апостол Пётр накукарекал мне, что ты уже не спишь! — радостно стянула с меня одеяло отвратительно бодрая и выспавшаяся Алёнка, — Поэтому мы идём завтракать, Дракула! — Всех перебрала? — недовольно зыркнул я из-под подушки, — Иду я… Ненавижу остывший чай. — Англичанин! — фыркнула сестра. — Непоседа! — отозвался я в ответ. Впрочем, это не могло не радовать. Уж лучше так, чем просидеть весь прекрасный солнечный день в четырех стенах и лечь спать, потому что разболелась голова, — Пойдём в парк? — Конечно! Сначала только позавтракать надо.       Вопреки желаниям, до парка мы не добрались ни после завтрака, ни после обеда. А зимним вечером  когда темнеет так рано, Лёну я в парк, находящийся так далеко от дома, ни за что на свете бы не отпустил.       Даже если бы я был рядом и был бы вооружённым до зубов спецназовцем. Я вздохнул, в очередной раз заставляя себя отвлечься от самокопания. То, что я неуверен в себе каждый день — одно, а вот неувереность по теме «смогу ли я защитить кого-то дорогого мне»… Это жутко бесило. И всё же, в этом была хоть одна маленькая долька здравого смысла. «Пока я не поймаю этого урода, Лёну по темноте гулять не выпущу!» — мрачно побещал себе я. — Вань? — на пороге гостинной возник силуэт сестры, — Ты чего чай пить не идёшь? «Вспомнишь солнце, вот и лучик.» — беззлобно проскандировал у себя в голове я.       Вишнёвое чувство невероятной нежности к этому хрупкому силуэту пересилило все остальные, далеко не такие вишнёвые. — Сейчас приду, Лён. Только вещицу одну найду и сразу к тебе на кухню, — торжественно пообещал я. Сестра хмыкнула: — Ну давай, рыцарь Печального Образа. Жду через пять минут, иначе я выпущу злобного дракона и он съест все печеньки! — провыла она, удаляясь в сторону светлого проёма. Иногда я очень жалею, что не стал привидением в огромном замке, в котооом легко потеряться и пусть тебя ищут хоть тысячу лет — ни за что не найдут.       Вещица отыскалась под стопочкой запасных блокнотов, каждый из которых уже неоднократно был привлечён к работе. Я уже и забыл, каким образом спрятал под ними перстень-печатку чтобы ни один из них не упал. Загадка человечества и моей всё же иногда просыпающейся ловкости. Это был массивный, но всё же не слишком большой перстень, вырезанный из тёмного, можно было сказать, коньячного цвета, янтаря. Я нечасто захожу в ювелирные магазины, но в тот момент пришлось, по долгу службы, так сказать.       Он напомнил мне тогда удивительный цвет волос Алёны, никогда не свивавшихся в кольца. И потому же — какая незначительная, казалось бы причина — я его и купил. — Ну ты скоро? Я сейчас съем всё печенье! — янтарь с вырезанным на нём растительным орнаментом поймал блик от электрического освещения, и я, перестав наконец им любоваться, в два счёта оказался на кухне. — Держи… — протянул я сестре перстень, — Для новогоднего подарка я, конечно, несколько запоздал… Но оно это как будто бы ты и… — Вань… — у меня было стойкое ощущение, что сестра смотрела на меня сейчас, как на идиота, — Спасибо… Извини, я без подарка… — Лучший мой подарочек — это ты! — ехидно провыл я, цитируя Волка из «Ну, погоди!», — Да ладно, чего уж. Завтра в парк сходим и я зачту это за подарок!

***

«Прохода нет!» — гласила табличка, слабо объясняющая закрытые двери на каток. — Да мы и не пытались! — фыркнула Алёнка, всеми силами стараясь не выдать разочарование в голосе, — И лёд, самое главное, хороший! Крепкий… — Ну, может быть он ещё застывает? Вдруг каток только вчера залили? — рассеянно предположил я, испепеляющим взглядом пытаясь взломать злосчастный замок, — Слушай, тогда может в кофейню зайдём? Тут неподалёку есть одна и там делают, ну просто безумно вкусные имбирные пряники со сладкой глазурью! А потом по самому зимнему парку прогуляемся.       Лёна с минуту поколебалась, больше для приличия, и радостно заявила: — Показывай свою таверну. Приступом буду брать!       Я засмеялся, подумав, что сестре очень пошли бы сияющие латы Орлеанской Девы, но не её судьба. В конечном счёте, онв взаправду возьмёт приступом любую крепость и любое сердце, если только захочет.       Я вздохнул, нехотя признавая простую истину — Алёна была для меня едва ли не смыслом жизни. А если чуть меньше, то я всё равно готов был сделать для неё всё. Слишком долго мечтал о младшей сестре и о том, как можно было смеяться с ней над разными нелепостями, пить чай с вкусным печеньем, дарить желанные подарки и… Быть до неприличия счастливыми! И если хоть кто нибудь посмеет её обидеть…       Из потока решительных мыслей меня вырвал визг шин и Лёнин вскрик. Я дёрнул к себе сестру, инстинктивно прижимая её к груди. Мимо пронеслась иномарка, наплевав на красный свет. — Козёл… — прошипела какая-то ватная Алёна, — Пошли в кофейню. Макарун хочу.       Нас встретили тёплые улыбки бариста, узнающих меня уже по силуэту за дверьми кофейни и звонкое, доброе бряцанье колокольчика.       Из динамиков под потолком доносилось что-то уютное из фолка, приглушённый жёлтый свет не бил по глазам и я позволил пряному запаху и вкусу свежего кофе полностью увлечь себя. К тому же пряники и макаруны у «Тётушки-Зёрнышки» и вправду были отменные. Сестра глядела в окно не отрываясь, только на лице её расцветала счастливейшая, широчайшая улыбка. За стеклом шёл снег, пышными хлопьями опускающийся на тротуар и проезжую часть. — Знаешь, я иногда точно так же, как сейчас, засматривалась на снег, а потом мечтала упасть в сугроб, полностью расслабиться и смотреть-смотреть-смотреть, как падают снежинки. Иногда думала, что больши ни за что на свете не поднимусь из этого сугроба, останусь лежать даже под страхом кары небесной и замёрзну насмерть, но ни за что не прекращу наблюдать за снегом. Будет играть красивая музыка, наверное инструментал и, скорее всего, фолк… А в некрологе напишут: «Причина смерти — любовалась снегом.» Здорово было бы, — протянула девушка мечтательно, тут же с жарлм добавляя, — Про музыку и снег, всмысле, не про некролог.       Я бы подавился кофе, но он был для такой расточительной цели слишком хорош. — И правильно. Рано, для некролога, ещё.       Потом мы в одиночестве гуляли по завьюженным тропинкам парка, падали в сугробы и делали снежных ангелов  наблюдали за снегом и просто лежали друг у друга на груди, наблюдая за тем, как зажигаются фонари и пробивпется сквозь чудные переплетения ветвей деревьев первые звёзды.       Когда мы наконец пошли к выходу, собираясь домой, Лёна обняла меня, пока я сбивал прилипший к штанам снег. — Как хорошо, правда? — Правда, — обнял её в ответ я, — И дальше будет лучше. «Я тебя сохраню. Достаточно было того времени. Никто не умрёт больше, Лёна.» На небе засветилась медовая луна — точная копия Алёнкиных глаз.