Печаль келпи

      Сестра осторожно подёргала меня за плечо. — Вань. Ва-ань.       Я нехотя поднял голову, отрываясь от подушки и ленты соцсетей.       Лучше бы я спал, да. Знаю. До будильника было где-то часика полтора-два, но если уснуть после того, как ты выспался в четыре часа утра, поднимать тебя придётся с некромантом. Это ужасно-подлый закон будних дней. Да и всей недели в целом.       А с больной головой и тяжёлыми веками на учёбу я ходить ненавидел. Поэтому… — Я знаю, ты в это время уже не спишь. Вань, ну пусти! Я замёрзла.       Вздохнув, я рывком откинул теплую тяжесть одеяла. — Залезай, мелочь.       Сестра горностаем юркнула ко мне в тепло и свернулась калачиком под боком, отогревая об меня ледяные ступни. Я зашипел, но не отодвинулся. Некуда, да и чёрт с ним, с холодом. — Чего пришла-то? — притворно заворчал я, подоткнув одеяло. Услышав мерное сопение, я легонько толкнул Алёну в бок. — Ай! — мелкая дёрнулась, — Да не сплю я. — А что тогда ты здесь делаешь? — это прозвучало наигранно удивлённо и сестра, которая удивительно быстро просекала, что я все её фишки назубок выучил, завозилась, закинула на меня пару своих неимоверно длинных, ещё не до конца отогревшихся конечностей и вздохнула. — Вообще, мне сон приснился. — Страшный? — стандартная, в целом ситуация. Раньше Алёнка ко мне только из-за кошмаров и шастала. Но девочка прошептала: — Нет. Красивый. Там, будто, я — не я, а кто-то совсем другой. И ты — не ты.       Я напрягся. — Как это?       Сестра подумала, напряжённо засопела и вдруг выдала: — То-есть это мы, но уже взрослые. Может быть через десять лет, может чуть-чуть больше мы такими станем. И живём на даче, но она как старый дворец в Петербурге. Помнишь? Там ещё дяденька на лошадке сидел… Тут я невольно прыснул. — Лён, там везде дяденьки на лошадках сидят и везде старые дворцы. А в чём дело-то было? — Вот я о том и говорю! — Алёна продолжила громким шёпотом, — Ты там постоянно на обрыв какой-то убегал, рядом с рекой у дома который. Костры, луна, цветы, наряды старинные. И всё-то так ярко было, красиво, куча всего интересного и будто вся жизнь прошла за этот сон.       А потом оно всё взяло и рассыпалось. Снег пошёл, метель началась, злая такая, с острыми снежинками. На Северном полюсе, наверное, такие метели случаются. И я вижу — ты из снега этого выезжаешь на белой лошадке. Уже взрослый совсем — не как на обрыве, а постарше. Уставший, с щеками красными, мокрыми, а улыбаешься. Глаза шальные, как мама тебе говорила, когда ты соврать ей пытался что не гулял после школы. И снова ты — будто не ты вовсе. И лошадка красивая такая — уздечка, седло прямо как в музее, а ты будто светишься.       И мы сзади маленькие, в снежки играем…       Я потрепал сестру по волосам. Мне уже давно не снились цветные сны. Я уставал от нескольких секций и учёбы так, что будь здоров, и времени на то, чтобы гулять, как это было в младших классах у Лёны, времени и сил не было. — Правда, красивый сон. Знаешь, возможно это могло когда-нибудь быть. Например, в прошлой жизни ты была той девочкой и теперь видишь, как она жила и радовалась простым вещам. — Я бы хотела так жить. Там так красиво… Замечательно, в общем! Можно я у тебя полежу? Мне одной страшно. Как будто из угла кто-то смотрит и хочет забрать себе мой сон.       Как можно отказать ребёнку? — Лежи-лежи. Может, когда уснёшь, увидишь, что было дальше.       Слов моих сестра уже не слышала, а может быть и слышала, только не сочла нужным отвечать. Она тихо засопела мне в живот под задравшуюся футболку и, скорее всего, мгновенно заснула.       Я отложил телефон и прикрыл уставшие немного от светлой темы твиттера глаза.       Я верил сестре — темнота сильно могла напугать её. После того, как она просыпалась от страшного сна, Алёнка никогда не кричала, только плакала. Даже тогда, когда ей было два-три года. Но снова засыпала девочка только тогда, когда я приходил и ложился рядом с ней. Мама не шутя называла меня Алёнкиным «узбагоином». Может, конечно, она и шутила, потому что сорванцом я рос ещё тем, но на сестру оказывал благотворное влияние.       Но никогда ещё она не приходила ко мне со сном, где был я. А тем более — не боялась, что кто-то из темноты заберёт этот сон себе.       Это был мой страх. Такой, с которым я не смог ни примириться, ни его победить. И поэтому я, когда мне стала сниться чёрная пустота глубокой фазы сна и символ такой же усталости, сначала подумал, что мои сны забрал этот таинственный кто-то из темноты. Я шёл на всяческие уловки, только чтобы не уснуть и поймать подлого вора, вернуть сладкие сказки обратно себе.       Потом, чуть повзрослев, я понял, что вызвана пустота не похитителями картинок из подсознания, а тем, насколько глубоко я проваливаюсь в сон и насколько большая помощь требуется моему организму для расслабления. Мне стали сниться кошмары.       Не такие, где есть монстры, инопланетная угроза для мира и тому подобный бред, а… Давящие своей безысходностью на загнанное сознание, и так находящееся в состоянии агонии, тяжёлые именно тем, что из них, как из вязкой смолы, нельзя было сбежать в реальность. Например, как я теряю всё, что считал неколебимым в своей жизни, таким, что обязательно будет со мной до конца. Я вздрогнул. И проснулся.

***

      Солнце ярко било мне в глаза. Как бы мне хотелось в это время лежать под теплыми одеялами дома, на широкой двухместной кровати… Но вместо этого я, отчаянно шмыгая носом, стою над окоченевшим трупом, вынесенным на песчаный берег ленивым течением реки.       Какое прекрасное утро воскресенья! И я даже не знаю, чем я недоволен больше — тем, что вчера простудился в буране, или тем, что моё рабочее утро началось без чашки чая. Холодно же, ё-моё! По ощущениям, хуже быть уже просто не могло, если бы не забытый дома тёплый шарф и перчатки. Я собирался в спешке, а ехать нужно было далеко — за город, на мою дачу. — Медиков вызвал? — Лёшка кивает, отбивая звонок, — Тогда нашатыря достань и не трогай вообще эту красавицу. Что-то мне подсказывает — с секретом наша гостья. — С чего бы, Вань, — насмешливо изгибает уголок губы Воробъёв, — Тебе бы кофе. Или чаю, на самый крайний случай.       Но ни кофе, ни чая поблизости нет. Поэтому остаётся ждать медиков и надеяться что тело шестнадцатилетней утопленницы не примёрзло к заледеневшему снегу.       Потрёпанный уже жизнью простой блокнот с оборввнными краями я закрываю с лёгким хлопком. Он со мной был, наверное, с начала практики, переодически оставаясь пылиться на полке, до лучших времён и запутанных дел.       Интуиция всегда говорила мне, когда наступали его лучшие времена. Тогда он просто нечаянно оказывался у меня в руках или в сумке, или я уже сам, не заиечая ничего странного, писал заметку, по-школьному дисциплинированно не выходя за розоватые поля.       Я снова глянул на странную девушку, с будто застывшей на лице улыбкой. Неправильной, как порез тонкой и бескровной. Впрочем, а чего же ещё можно ждать от улыбки трупа, окоченевшего всего несколько часов назад?       Девица была обряжена в цветастую, до пят, рубаху с просто великолепной вышивкой по краям и на груди. Может вышивала сама, как профессионал, или купила у хорошей мастерицы для роли на спектакль. Хотя… На актрису не похожа. Слишком свежая, неискусственная. В театре такие не живут. А если и живут, то недолго — уходят скоро в поисках себя настоящего.       Я резко наклонился. Ворот рубахи должен был обхватывать шею плотно, тем более ткань была не из лёгких. Но она поднялась, повинуясь порыву ветра. И за шеей вроде как растеребилась нитяная неровная бахрома. — Лё-еш. — Да-да? — рядом возник живой, с подвижной мимикой мой любимый Воробъёв. — Нашатыря принеси, пожалуйста. И перчатки. Тут капец.       Я осторожно повернул девчонке голову, пытаясь держать в голове неприятный запах нашатыря и приятный — яблочного пирога, который как раз сегодня собирался приготовить и съесть. Не судьба.       Первое, что я понял — позвоночника у оледеневшего за ночь трупа просто нет. Второе — для меня это слишком. Блаженная темнота уже и готова распахнуть для меня свои объятия, только Лёша со склянкой без крышки успевает раньше и та уходит, злобно оскалившись, ворча и обещая быть рядом. — Ваня, Ваня! Вань, ты чего?! — Воробьёв обеспокоенно трясёт меня за плечо и я умудряюсь прохрипеть, едва не потеряв от неприятного изумления голос: — Помоги мне её перевернуть.       Теперь уже мне приходится держать Лёшу. У девицы, совсем как у мавки в старых русских сказках, отсутствует спина и половина внутренностей. Оставшиеся скрыты уцелевшей тканью рубахи, да и к лучшему. — Волки задрали что-ли? — отворачивается друг, держась зв виски. Где-то рядом вилны синие всполохи мигалки медиков. — Если бы. Хочется сплюнуть и забыть с этим плевком страшную даже для меня картину, но я выдыхаю и цежу сквозь зубы: — Сейчас они голодные, скорее всего не нашли бы даже костей. А здесь… — я подавил истеричный смешок, — Работа, можно сказать, ювелирная.       Девчонку увозят, а в моём блокноте снова испещрена заметками белая страничка в клетку.       Иногда мне кажется, что в клетке сижу я. Похлопывание по плечу тяжёлой ладони давнего товарища приводит меня в чувство. — Лё-ёш. — Чего? — Пошли хоть чаю этого пресловутого выпьем. Не хочу сейчас в город возвращаться. Да и хорошо здесь. Воробьёв понятливо хмыкает. — Ну пошли, если приглашаешь. Всё равно у меня день свободный.

***

      Шиповник в термосе заварился удивительно скоро, вопреки моим ожиданиям. — Бесит, — вдруг выдал недрогнувшим голосом Воробьёв. С учётом того, что последнюю минуту он отстранённо глядел в потолок, это не напрягало. Я иногда сам мог упереться взглядом в одну точку, пока не полегчает. — Что именно? — То, что я начинаю сомневаться в своём сознании. Я замялся. Меня это тоже несказанно бесило. Правда чуть раньше. Сейчас я научился на это не обращать особого внимания. — Я тебе что, личный психолог, Лёш? — увидев проблеск улыбки, я махнул рукой на свой непрофессионализм. К чертям, — Хотя, кого я обманываю. Что я твой, что ты мой. Рассказывай. — Ты можешь точно сказать, что тебе не показалось… То, в каком состоянии спина этой девочки? — непривычно тихо даже для него произнёс друг. Он сильно изменился за то время, пока я «отдыхал» от галлюцинаций. И в то же время я сам начал слишком быстро и сильно меняться. — Слишком многое произошло, пока тебя не было. Сознание стало гибче и сейчас ему легче принять за правду то, что раньше было детской сказкой.       Казалось, Воробушек, как иногда я звал его в порыве братских чувств, говорит не о том, что видел сегодня. А конкретно обо мне. Будто знает, что произошло на самом деле и где я был. Пришлось встряхнуться, как мокрой собаке, чтобы избавиться от неприятных мыслей на грани паранойи. -… и думаешь, что ты видел уже всё, уже не способен удивиться, а жизнь вероломно наносит удар. И тут ты или испытываешь невероятный ужас от этого, или застываешь в ярости. Пытаешься избавиться от воспоминаний, ошущений, превратить себя в бездушное существо, не знающее отдыха или ошибки. Отдать душу делу, которое заинтересовало тебя…       Я вздрогнул. Резко навалившееся на нас молчание не было ни лёгким, ни слишком давящим. Оно оставляло за собой право на последний, в этой своеобразной исповеди, утвердительный вопрос: «Ты знаешь, о чём я говорю?»       Я знал. Буквально недавно, месяц или два назад, я желал остаться в этом состоянии навсегда, чтобы внешние проблемы как можно дольше смогли бы отвлекать моё внимание от проблем внутренних.       Размеренная речь текла неторопливой рекой, душистый отвар шиповника из термосв потихоньку начинал исчезать, оставаясь в зале лишь отзвуком душистого запаха. Мы не благодарили — знали, что каждому после такого вечера станет лучше. Одному, от доверия, второму, от того, что доверия не предали, поддержали и безмолвно помогли.       Лёша изменился. Он не хотел этого, но знал, что когда-нибудь придётся. Не по своей воле, а незаметно, маленькими шажочками к большой цели. Он спрашивал, чуть наивно, со слезами в чуть повлажневших глпзах и непривычно тихом голосе: «Ты знал.?» Я знал, хотя и предпочёл бы навсегда забыть. Но разве у меня был выбор?

***

      Меня не особенно напрягало странное, впервые снящееся мне место. С учётом моего диагноза, на фантазию нужно было бы жаловаться в самую последнюю очередь. Но, как всем известно, главный мотиватор для любого действия — страх, и мне ничего не остаётся, кроме как поддаться ему. Пусть до конца не оформившемуся, но стоящему прямо за спиной и хрипло дышащему в шею. Клацающему зубами. Ненавидящему. Страх, чёрной смолой стекающий с могучих великанов-сосен, вдруг бросившийся назад, на чёрные небеса, что его и породили. «Человек.»       Под ногою чужого хрустнула ветка, вспорхнули, тяжело ударяя крыльями застоявшийся, вязкий воздух совы. Лес зашуршал, потревоженный шагами. Я застыл. Я мог бежать. Я мог скрыться от прожигающего спину ненавидящего взгляда или обернуться. Не стал. — Боишься, — удовлетворённо прошелестел чуть хрипящий голос. Не молодой и не старый, обычный. Но наполненный неудержимой яростной тьмой, скрытый, клокочущей где-то в глубине, — Правильно. Бойся.       Я подавил желание зарычать. Да и не сумел бы — сон, не осознаваемый до сих пор, хотя и смутно подозреваемый, не отдал голоса, как бы я не старался хоть что-нибудь из себя выдавить.       А тот, сзади, наслаждался. Словно огромный кошак, играющий с пойманной мышью изводил меня, медленно тянул силы, опутывая паутиной приторной, карамельно-сладкой, смешанной с горечью полыни, настороженности готвого сорваться за добычей пса. — Когда-нибудь ты всё-таки не выдержишь и обернёшься обернёшься, — тот снова засмеялся, продолжая игру для одного крайне не заинтересованного в ней зрителя, — И поймёшь, что сделал это очень зря. Я тебе обещаю.       Впереди послышалось ржание. Послышалось. Когда я вскинул голову, оно растаяло без следа. Ни одного жемчужного отблеска впереди. Лишь тёмный лес, самая чаща концентрированной ненависти и злости, которую мне, чтобы добраться до заветной цели, нужно пройти от начала и до конца одному.       И я шагаю вперёд, упрямо не глядя по сторонам. Не замечая, как деревья превращаются в тёмные громады домов, чернь смолы становится туманом, а небо мутнеет, как перед бурей. Нет. Противнее. Буря неискусственна, и не вызывает отторжения. А здесь… Будто в концентрированную чёрную краску нечаянно ляпнули грязно-жёлтое. Смешали, крайне неумело и решили, что сойдёт и так.       Не сошло. И вода в лужах, отражая это небо, пузырилась, словно за мной шёл кто-то ещё, шлёпающий по лужам специально, не скрываясь. Загоняя жертву в тёмную подворотню, наполненную туманом. Из которой та уже не выберется, навеки став безвольным пленником серой мути.       Слева снова послышалось ржание.       Простучали копыта по потрескавшемуся асфальту и я встал как вкопанный. Тенгиз.       Опутанная цепочкой чёрных нитей, перевитая ими как паутиной, падающая под тяжестью ядовитой крови, струящейся по венам и постепенно подбирающейся к могучему сердцу. — Тенгиз! — голос впервые прорезался, но ненадолго. Туман оттолкнул меня и гордая кобылица в изнеможении упала на колени. Забилась, пытаясь встать и закрыла глаза. А мне только и оставалось глотать воздух вмиг пересохшим горлом, когда хотелось орать от ужаса. Шлёпающие шаги ускорились и это нечто буквально вплелось, вбилось в сеть чёрных вен, покрывающих белоснежную келпи.       Та закричала. Подняла голову к небу, надеясь увидеть спасительный свет луны, пока стремительно растекающаяся тьма не поглотила её целиком.       Не успела. То что поднялось с колен уже не было Тенгиз. Блестящая, лоснящаяся чёрная шкура, тёмно-алые, как хорошие гранаты глаза. И клыки. Острые, словно хорошо заточенные кинжалы, которых у Тенгиз отродясь не было. «Это не моя келпи!» — промелькнуло вдруг в голове, — «Это не пощадит. Можно лишь попробовать убежать.»       Но я застыл, как стрекоза, вляпавшаяся в смолу. Уже не выбраться, но стоит подёргаться в панике: вдруг вязкая жидкость всё же смилостивится, отпустит.       Лошадь утробно зарычала, растянула чёрную, не лишённую всё же какого-то дикого очарования, морду в хищном оскале и прыгнула.       Я закричал, срывая связки и напрягая спазмирующее горло. Забился в зубах страшной, уронившей единственную блеснувшую белым слезу, твари и проснулся, подскочив на мягкой пуховой перине, в которой почти утонул. Надо мной склонилось обеспокоенное Лёшино лицо. «Это яд, » — сразу подумал я, обессиленно откидываясь на подушки, — «Поначалу незаметный, сладко-горький. В малой концентрации, но уже способный вызвать и вызывающий адские боли яд.» Теперь оставалось только понять, где и как его искать. И можно ли впринципе найти.

***

      Из глубины леса послышался душераздирающий вой. Мне не хотелось поёжиться, спрятаться от него или сделать хоть что-нибудь для защиты. Я просто лежал на обрыве, не в силах пошевелиться, придавленный к земле непонятной тяжестью и тоской, выжегшей из тела всю жизнь. Всю душу, стремления и мотивацию.       Я знал — на другом берегу волки стаей травят оленя. Во мне не осталось сочувствия к животному. Только осознание факта, что у него почти нет шансов на побег. Этого декабря очередной рогатый красавец не переживёт.       Светит луна. Я смотрю на неё, не в силах оторвать глаз от нежного света, не чувствую холода от снега, на котором лежу и не нахожу в себе сил подняться. Для чего?       Не сразу, но я вспоминаю. Волки ушли в дебри на север. Намного ниже по реке и здесь не могли остаться даже старики. Они всегда уходили, не травя себе и другим душу, охотясь в своих угодьях, в которые не лез человек. Боялся или признавал их законное право, оскалившим зубы хищникам было наплевать. У них была добыча и это являлось главным.       Что тогда воет на другой стороне? Неважно.       Рядом легла такая же уставшая, словно выжженная изнутри Тенгиз. Она часто плачет и сейчас её слёзы слегка, неуловимо светятся. Идёт не буран, но снегопад. А завтра — зимнее солнцестояние. Она вдоволь поохотится в свите пронесущегося по земле Короля Дикой Охоты или лишь приветственно заржёт — её выбор. Самое главное, что потом она вернётся.       Сверкающая бриллиантами и жемчугами снега, лучащаяся радостью, живая.       Кто знает, любит ли келпи Короля и любит ли Король келпи? Кто скажет, о чём плачет белогривая красавица, не отрывающая взгляда от луны, пошедшей вчера на убыль?       А я устал. Яд выжег меня, выел все чувства и не смотря на то, что рядом зима, моя любимая зима, я чувствую непреодолимое желание отмотать время назад. И поставить на паузу. Чтобы не было этого дня и медленного угасания огонёчка радости и вдохновения в груди.       Я теперь как невеста Полоза. Любая, как говорили на Урале, кто с ним свяжется, из тугих колец объятий уже не выберется. Так и потеряет интерес к жизни, постепенно становясь хладнокровной змейкой с золотой полосочкой на спинке.

***

Не золото, но отблеск золотой, Мерещится мне тёмными ночами. Я вглядываюсь в лунный свет, но зной, Уже не зимний, всё не отступает. Растрёпанные кудри не мои, Неуловимо на мои похожи. Я вижу сон, красив и так любим, А возвращаться будет больно очень. И эту сказку говорит мне сон, Я удивляюсь — так реалистично. Реальность не смеётся — дарит боль, Мне улыбаясь так же безразлично. И эполеты больше не мои, Мундир, зелёный словно изумруды, Придётся поскорее мне забыть, Не отвлекаясь на свои причуды. А за окном в буране промелькнёт Знакомо-незнакомая фигура. Она к себе тихонько позовёт, И рядом с ней тихонько упаду я. Чего ещё бы можно пожелать? Тепла любви? И ласки, и заботы? Лишь только рассмеяться — мне бы знать, Насколько долго пчёлы строят соты. А остальное я узнаю сам, Не приплетая странные уловки. Под лунным светом белый конь заржал. Не конь. Лишь келпи просит остановки.