Линии жизни

Она из воздуха и льда – Дотронешся едва ли. Ее прозрачные глаза Меня не отражали.

Стеной разлука до самых звезд Летит со мной

      Игорь ненавидел это чувство, когда у тебя нет никаких эмоций. Голяк. Это давящее чувство пустоты внутри распирает на части, размазывая тонким слоем, выбивая землю из-под ног. Ты не счастлив, тебе не грустно. Ты просто ничего. Игорь был как раз тем самым «ничего».       Снова.       Он прекрасно помнил эту пустоту, пытался даже ужиться с ней, притереться, вытеснить, отрицать, а потом как-то отпустило. Может, потому что свыкся, а может потому, что эмоции всё же были, просто притупились. Когда-то он уже чувствовал себя так же пусто, семнадцать лет назад, когда родителей не стало. Тогда жизнь разделилась на «до» и «после». Сегодня, сидя уже в самолёте, он понял, жизнь снова делилась на два.       До взлёта ещё было время, не мешало бы предупредить Прокопенко, что его отгул затягивается на неопределенное время, а может и вовсе, перетекает в отпуск за свой счет. Фёдор Иванович не дурак, и так понимал, каково было Игорю сейчас, они с Леночкой переживали, он же им как сын, а когда у твоего ребёнка случается горе, сердце кровью обливалось вдвойне.       Сообщение набирал наспех, чтобы связь ещё ловила. По сторонам даже не смотрел, было как-то пофиг и на полупустой самолёт, и на аэрофобию, которая к слову нигде даже не отзывалась. Кому: Фёдор Иванович Дядь Федь, взял билеты, вылет через 10 минут. К похоронам должен успеть. Вы там на работе не говорите ничего, когда вернусь не знаю. Потом приеду, задним числом заявление на отпуск за свой счёт напишу. 22:41       Ответ пришёл практически сразу. От: Фёдор Иванович За работу не переживай, я всё улажу. Как долетишь, отзвонись, мы с Леной переживаем!        22:42       Больше Игорю ответить было нечего. Он уже собирался отключить телефон, пристегнул ремень, проваливаясь в воспоминания давно минувших дней. Всё-таки после смерти родителей жизнь не стояла на месте, за столько лет у Грома были и хорошие моменты.       Пока стюардессы проходили по салону, проверяя пассажиров, игорев телефон завирбировал на пластиковом откидном столике. «Хазин» светилось на экране.       Отвечать он не спешил. Не сейчас. Позвонит и перестанет, по крайней мере Игорь на это очень надеялся. Это был не игнор, он просто был не готов обсуждать произошедшее с кем-то, решив, что правильнее всего сейчас будет погрузиться в себя.       Стюардессы начали проводить инструктаж, объясняя стандартную технику безопасности, но Гром уже не слушал, просто пялился на мигающий экран телефона, куда теперь вместо звонков прилетали СМС-ки. От: Хазин Дядь, случилось чё? Тебя второй день нет, ты там живой вообще? 22:45 У нас вообще-то работы до жопы, а ты прохлаждаешься где-то. Так дела не делаются! 22:47 Или ты думаешь, что без тебя отдел загнётся? Хуй-то там, я и без тебя на барыг с Лиговки вышел. Сегодня брать будем. 22:51 Игорь? 22:55       Двигатели загудели, самолёт тронулся, разгоняясь для того, чтобы набрать высоту. Гром лишь как-то натянуто ухмыльнулся, включая авиарежим. Ему, как не странно, впервые было похуй на всё происходящее, на работу, которая оставалась в Питере мёртвым грузом, на отдел, на раскрываемость, на барыг, жуликов, бандитов. Ему было не похуй на свою семью, пусть и такую, немного странную, корявенькую, не подходящую под всеобщие понятия и законы общества.       Сегодня он снова, как семнадцать лет назад, летит на похороны человека, который в своё время подарил ему смысл жизни, эмоции, которых он так боялся. Сашка подарила ему надежду на лучшее, его собственную семью и маленькую копию Грома — сына Артёма. А сегодня он летел самолётом Санкт-Петербург — Калининград, чтобы проводить девушку в последний путь.       В груди всё сжималось, к горлу подступил колючий ком, который он так и не смог протолкнуть, ни вискарём, который хлебал в надежде, что это всё просто страшный сон, пьяный бред, который ему причудился, ни минералкой, которой заливался на пару с медихроналом по пути в аэропорт. Ком не уходил, а значит всё было правдой. И тот страшный звонок поздней ночью от Марины Александровны, Сашкиной мамы, тоже был правдой.       Они тогда, как раз, вернулись с Хазиным с задержания, брали похитителя, который спёр труп одного весьма влиятельного человека, а потом потребовал выкуп у семьи. Неоднозначная история, которая разрешилась без происшествий. Похитителя взяли, труп нашли, семья усопшего довольна. За оперативную работу им обещали даже премию. Петя тогда так чертыхался, матеря всеми возможными словами Питер, ведь, по его словам, такой жести в Москве не было. Конечно не было, жесть была гораздо хуже! Опрокинули по бутылочке пива прямо на парковке отделения в ночи, припасенные Петей, потом звонок, а дальше всё как в тумане. Игорь даже не помнил, как с Хазиным прощался, как до дома добрёл. В голове эхом звучал их разговор. — Игорь, — женщина всхлипнула, стараясь подавись истерику, выдохнула. — Марина Александровна, — Гром взглянул на часы, время за полночь. — Игорь, Сашенька… Они с Мишей в аварию попали, на трассе не справились с управлением, Игорь! — женщина зарыдала, срываясь на крик. Яркие картинки всплывали перед глазами, сменяя одну за одной. Рука Грома дрогнула, роняя бутылку. Нет, нет, да быть такого не могло. — Когда? — только и смог выдавить он. — Два чч…часа назад, Игорь, — женщина плакала, а у него холодело всё внутри. Петя напрягся, пытаясь вслушаться в разговор, но ничего толкового разобрать он не смог. — Артём! Где Артём? — этот вопрос дался ему мучительно больно. — Он… в порядке. его, его с ними не было! — заверила женщина, выдыхая чуть спокойнее. — Я приеду, Марина Александровна! Я приеду! — последнюю фразу он почти кричал, а потом резко отключился, сел внутрь багажника хазинской инфинити, где у них был импровизированный «пикник». — Дядь, ты в порядке? — Хазин выждал паузу, но Игорь так и застыл в одной позе, не моргая, пока тот аккуратно не пихнул его локтем, — Игорь! — Петь… я пойду, потом, ладно? Мне там, надо, пойду, — он поднялся, говорил какой-то несвязный текст, а потом и вовсе двинулся куда-то в сторону, уходя. — Игорь! Давай я тебя довезу, стой!       Но его уже никто не слышал.       Время в полёте тянулось как-то эфемерно, то ускорялось, унося Игоря куда-то в воспоминания девятилетней давности, то замедлялось, фиксируясь на каких-то особенно важных событиях. Там он был с Сашкой, счастливый, слегка кудрявый, он снова был живой, и она была.       Они жили не так, как все, они любили друг друга, пили вино, читали книги, танцевали на столе, пели какие-то забавные, несуразные песни под гитару, гуляли по берегу Финского залива и ели мороженное. Иногда ссорились, но быстро мирились и старались друг другу помочь. Они не хотели детей, точнее, не планировали. А просто наслаждались жизнью. Но судьба распорядилась иначе.       В тот год Игорю как раз только дали старшего лейтенанта. Новые погоны и небольшая прибавка к зарплате, вроде бы всё ничего, жить можно, у них даже получалось откладывать, ведь когда вы молоды и беззаботны, вам не так много нужно для счастья. Но когда в один прекрасный день Филиппенко встретила его на кухне с положительным тестом на беременность, Игорь опешил. Ей было страшно, пугала неизвестность и Громова реакция, но всё прошло как-то, само собой. Игорю тоже было страшно, но отец его всегда учил, нельзя показывать свой страх, надо держаться, ведь ей было куда сложнее. — Санечка, ну ты чего, не плачь, — утешал девушку Игорь, обнимал, гладил по золотистой макушке, сидя перед ней на корточках, пока она утыкалась ему в плечо, шумно дыша. — Игорь… я не смогу, не смогу убить его. — Глупенькая, перестань, какой «убить», ты что! — в его словах был такой добродушный оптимизм, хотя в душе было страшно до чёртиков. Ну какие дети, ему же только двадцать пять? А вдруг и правда не получится? Что он сможет дать ребёнку? Кроме любви и потрёпанной квартиры с мансардой в старом фонде, Игорю с Сашкой предложить маленькому человеку было нечего. А вдруг, больше ничего и не нужно? Но они ещё так молоды, полны сил, энергии и энтузиазма. Справятся! — Рожать? — неуверенно спросила она, поднимая на парня большие, заплаканные глаза. — Рожать, — ответ был чётким и предельно ясным. Он чмокнул её в нос, сгребая в крепкие объятия. Примерно так и появилась его семья, маленькая, корявенькая, не такая, как у всех, зато своя.

Если бы ангелы твои оставили меня Там, где в тихой пустоте нить держит тонкая… Если бы ангелы смогли однажды рассказать Сколько лун не назови, я буду ждать.

      С Сашкой они так и не расписались, им это было не нужно, хотя Фёдор Иванович с тётей Леной настаивали первое время, а потом как-то поутихло. Так же с переменным успехом их штурмовала и Марина Александровна, уверяя, что, когда люди — вот так вот живут, рожают детей вне брака, это не семья, а так, сожительство, но им было всё равно.       В феврале у них родился сын — Артём, а через два года они разошлись. Вот такая получилась история. Скомканная, смазанная, странная и совершенно не скандальная. Многие не понимали, как они умудрились сохранить такие же тёплые, нежные чувства даже после того, как разъехались. Ответ был прост, не сколько для ребёнка, сколько для себя. Да и в конце концов, в чем виноват маленький человек, если жизнь сложилась именно так, никто не виноват в том, что родители решили пойти разными путями.       Игорь не мог, не хотел, рисковать семьей, чем больше он работал, тем чаще подставлял под удар Сашку с Артёмом, поэтому, когда во время очередного дела, какой-то ебанутый псих прислал ему видео с прогулки, где держит девушку с ребёнком на мушке из окна автомобиля, Гром решил эту проблему жестко и радикально. Это было последней каплей. Отмудохал психа до кровавых соплей во время задержания и ушёл из семьи. Он считал — так правильно, так будет лучше. Сашке убедить его не удалось, поэтому оставалась только принять эти условия.       Дальше всё было как-то мерно. Игорь помогал всем, чем мог: деньгами, связями, поступками. Для мелкого он не был воскресным папой, ведь виделись они гораздо чаще. Гром по возможности старался забирать Тёму из садика, водил на какие-то кружки, футбол, учил играть в шахматы, как когда-то его самого учил отец. Иногда у него прям сердце разрывалось на куски, когда малой начинал задавать вопросы, на которые он частенько не мог дать ответ: «Пап, а ты сегодня останешься?», «Пап, а когда ты придёшь?», «Пап, а почему ты с нами больше не живешь?», «Пап…?».       Пару лет назад у Сашки появилась хорошая, перспективная работа, начала складываться личная жизнь, в отличии от Игоря, который ходил теперь в майорских погонах и жил один всё в той же раздолбанной квартире с мансардой. Когда девушка пришла к Грому с серьёзным разговором, сообщая о своём скором отъезде в Калининград, у него будто земля из-под ног ушла, но возражать или тем более запрещать ей этого он не мог. Пусть хоть у кого-то из них всё будет хорошо.       Миша, Сашкин муж был хорошим, порядочным парнем, лишних вопросов не задавал, общению Игоря с Тёмкой не препятствовал, наоборот, даже помогал, чем мог. Да и Филипенко любил, а это было самое главное. Ведь, не каждый мужик одобрит тот формат отношений, который у них сохранился после расставания, а Миша, Миша одобрял. Гром был даже на их свадьбе, специально для этого выбил неделю отпуска у Прокопенко, чтобы Сашку свою под венец проводить и с сыном повидаться. Уж если им не суждено было в красивых свадебных нарядах клятвами обменяться, так почему бы не поприсутствовать, на их празднике жизни, где Игорь был если уже не главным героем, так хотя бы героем первого плана. Марина Александровна была вне себя от счастья, выдавая дочку замуж, да ещё и не за непутёвого Грома, что чудо.       Тёма, для которого мама оказалась замужем за другим, не имел особого права голоса, чтобы вершить судьбы взрослых. Мишу папой не называл, но принял, как хорошего наставника для себя. Гром же знал, что доверить этому мужчине самое дорогое, что есть у него в жизни, было реально и возможно. Сделал это, не снимая с себя отнюдь ответственности.       И теперь мысли добивали его. «Что, если авария не случайная?» Это могло казаться бредом, ведь глупо убивать бывшую гражданскую жену майора полиции, да ещё и проживающую в другом городе, но поделать с собой он ничего не мог. Может, это в нём уже говорил алкоголь и вскипевшая обида на самого себя.       Не уберёг. А мог бы?       Что, если бы тогда он не ушел из семьи? Да, возможно, их отношения бы никогда не переросли в ту грань, где весело гуляли на свадьбе и произносили клятвы у алтаря. Или, может, останься он тогда с ней и сыном, их бы убили?       Может, стоило настоять на том, чтобы она осталась в Питере? Оставить им квартиру, перебраться самому в общагу, но просто ради того, чтоб быть рядом хотя бы отдаленно и наблюдать. Может, тогда он бы сумел что-то с этим сделать?..       Беда Игоря в том, что на эти вопросы он никогда не получит ответа. Поздно. Поезд ушел, корабль уплыл, а на одного близкого человека в этом мире стало меньше. Теперь, если верить рассказам бабулек и священников, она на небесах.       Игорь с отчаяньем уставился в иллюминатор, и глаза его расширились, когда всего на секунду он увидел в отражении стекла лицо Сашки. Она улыбалась. Дернувшись, словно от удара, он посмотрел туда, откуда была эта улыбка и понял, что ошибся: девушка на соседнем ряду просто веселилась со своей семьёй. Кажется, они травили анекдоты и обсуждали какой-то праздник.       Воспоминание снова захлестнуло его.       Это было на прошлый новый год, когда он приехал в Калининград. Тёма очень сильно хотел увидеть отца, и поэтому его желанием для Деда Мороза, на вопрос матери, было твёрдое «папа». Адресат получил просьбу и не стал бы отказываться ни за что, покидая заснеженный Петербург на целую неделю.       Вечером тридцать первого декабря они собрались за одним столом. Мишка и не думал возражать, как никак, для Саши и Артёма Игорь оставался частью семьи, понятно было, что так будет всегда. Марина Александровна, увидев несостоявшегося зятя на пороге квартиры, удивилась, но закатывать каких-либо сцен не стала. Отношения у них со временем после свадьбы Саши стали лучше, и Игорь не винил её в той холодности, что проскальзывала порой: первое время женщина явно имела право обвинять Грома в разбившейся семье. Пускай даже и старался он во благо.       Тёмыч улыбался, пытаясь настроить фотоаппарат, который недавно привез дядя Миша из командировки, а Гром в это время с мужем Сашки устанавливали ёлку, которую позарез спохватилась наряжать Марина Александровна. — Как же так, праздник и без ёлки? — Действительно, — язвительно протянул Михаил, — Это вы удачно вспомнили… — И не говори, — ответил Игорь, у которого нос до сих пор был красным и щеки горели. Два квартала пришлось бежать за этой красавицей, разобрать ведь могли! Сезон… — В девять вечера главное!       Саша, накрывая на стол, рассмеялась, глядя на этих двоих, которые, согнувшись в три погибели, пытались поставить несчастное дерево так, чтобы можно было пройти мимо него к балкону и при этом не пораниться о колючие ветки. — Мама, мама, я настроил! Смотри! — мальчишка, ликуя, протянул чудо техники в руки взрослого, и спустя секунду комнату заполнил самый яркий и заразительный смех. Гром навсегда запомнит его, потому что так смеяться могла только Сашка Филиппенко. — Красавцы! — Ну-ка, чё ты там наснимал, малой, показывай, — Игорь, высвободившись наконец из-под груза пахнущей ели, подобрался поближе, чтобы тоже внять таланту наследника.       На фотографии, однако, было видно его собственную задницу и перекошенное лицо от того, что одна из веток больно ударила по лбу, да Мишку, который выпучил глаза, показывая при этом язык. Узрел уже, что увековечить собираются… — Не, ну это надо удалить, — произнес Игорь, — Я тут некрасивый получился!       Саша, услышав эти слова, взглянула на него из-под ресниц и заговорщически произнесла: — Да вы скромняга, товарищ майор! — от этих слов в душе у Игоря что-то потеплело, но это было вовсе не тем, к чему стоило бы ревновать. — Тём, а давай ещё раз! — предложил Михаил, беря у него фотоаппарат, — Все вместе! — А разве так можно? — поинтересовался мальчик, открывший ещё не все чудеса техники для себя. — Конечно! Я на паузу поставлю и время выставлю, щас, тут секундомер есть… — проделав все необходимые махинации, Мишка положил фотоаппарат на стол, а сам скомандовал всем, двигаясь к пасынку, — Усаживаемся, не стоим!       Когда щелчок фотоаппарата наконец сработал, на новом снимке образовалась весьма дружная компания. Тёма был в центре, справа от него сидел папка, а слева мама. Михаил сел рядом с женой, а Марине Александровне досталось место по соседству с Громом. И все они, не сговариваясь, сверкали улыбками и пятернёй.       Игорь вынырнул из воспоминания, почувствовав, как взгляд расплывается. По щекам его потекли две скупые слезы, и он поспешил их вытереть, пока стюардесса, двигавшаяся по салону с вопросами и предложениями для пассажиров, не заметила его состояние.       В руках он держал уже ту самую фотографию. Сашка на прощание торжественно вручила одну из копий, и этот снимок Игорь почему-то носил всегда с собой.       Следующий новый год, да и вообще, все оставшиеся, никогда уже не будут такими же счастливыми, как тот…       Да, Игорь не отрицал, что жизнь продолжается, и после разрыва с Сашей, конечно же, не думал ставить крест на своем существовании, но подпускать кого-то к себе было страшно. Что, если история повторится?       Юлю он подпускал к себе осторожно, с опаской. Зачем Игорю ещё кто-то, ему ведь и так было хорошо. В голове всё ещё было свежо воспоминание того, как с ним может быть небезопасно. Ставки повышались крайне быстро, резко, а после дела Чумного доктора Грому и вовсе было стрёмно, что его родные и близкие могут попасть под раздачу, которая может стоить жизни. Вроде и закончилось тогда всё успешно, Разумовский был под стражей, но ведь сколько чокнутых последователей осталось, что покой им всё равно мог только — только сниться.       Пчёлкина была не из робкого десятка, да и Игоря могла обвести как два пальца, но у них всё равно как-то надолго не затянулось. Слишком разные. Но, даже у таких разных получилось продержаться почти добрый год, пока всё-таки до них не дошло, что подобная модель отношений начинает нагнетать обстановку. Юлька очень удивлялась, как это такой консервативный и правильный Гром мог согласиться на секс по дружбе, но потом она вспоминала методы его работы и вопрос отсеивался сам собой на какое-то время. Да и Игорь прекрасно понимал, что влезать во что-то более глубокое, осознанное, серьезное он пока не мог. Поэтому, всё, что ему оставалось, это работа, которой он отдавал всего себя, старая, убитая квартира и секс без обязательств, который периодически менялся местами с разборками в подворотнях и тренировками в зале у Бустера.       Когда в его жизни появился Хазин, он даже не сразу осознал весь масштаб бедствия. Ну, коллега, подумаешь, коренной москвич, майор ФСКН который теперь работал в их питерском ГУНКе при управлении. Сколько таких приходило, уходило, и сколько таких ещё будет. Но, было в Пете что-то такое, чего он долго понять не мог. Что-то липкое, тёмное, местами страшное и такое… понятное?       Первое время они вообще не контачили, сначала надобности не было, а потом как-то то одно, то другое, но общих точек соприкосновения не было. Одиночки, что тут скажешь. Так бы может они друг от друга и шкерились, периодически плюясь ядом, пока Прокопенко им общее дело не подкинул. Тогда-то и пришлось учиться чему-то новому, чтобы, ну, по нормальному как-то работать, не по-уебски. Терпения им желал чуть ли не каждый встречный-поперечный, грызлись как собаки, стараясь по больнее укусить, пока в один прекрасный день они не остались вдвоём надолго. Хазин, Гром, машина и трасса А121, по которой им пришлось пропетляло почти целый день туда-сюда, зато всё на благо. Дело раскрыли, преступника поймали и наконец-то могли нормально работать, без говна и палок, летевших ранее друг в друга. Притёрлись или смирились, хрен знает.       Всё случилось как по волшебству, ей-Богу. О волшебстве Гром знал слегка по рассказам Тёмыча, который фанател от Гарри Поттера. Взирая на тёмненького и шустрого парнишу в очках, Игорь явно поражался, как этот человек выбирается из проблем.       Одно слово — магия!       Правда, ещё и талантливо в них влипает. Что ж, в этом Игорь был с героем романа «на одной волне», потому что спустя какое-то время, он даже сам не понял, когда, но Петя занял в его жизни особое звено.       Давать этому всему название было нелепо и страшно, но Игорь замечал, к примеру, разные мелочи. Хазин не терпит чужих прикосновений к себе, сторонится объятий и похлопываний по плечу, как у них это в отделе, вроде как, было негласно принятой нормой, да и вообще, осторонь пытался служить. Со временем до Игоря дошло, привилегий у него было больше, чем у остальных. Петя отвечал и на рукопожатия, объятия, более того, даже касался его первым. Он считал это высшей степенью доверия. А Петька, белая ворона эдакая в сером Петербурге. Впрочем, про самого Грома так тоже можно было сказать. Когда он ушел от Сашки, все, кому не лень, шептались, строя версии: начиная от измены и заканчивая импотенцией. — Хренуенцией, дядь, — голос Пети прозвучал в голове и Гром нисколько не сомневался, что Хазин бы так и сказал. Нервы у него были крепкие, но в один момент он просто дал в рожу какому-то наглому парнишке лет двадцати, когда услышал, что тот в дежурке смачно обсасывает тему, в которую носы совать не следовало. Прокопенко тогда чуть не поседел, возмущаясь, что майор практиканта едва не угробил, но, похоже, догадался о причине, а поэтому отделался Игорь лёгкой взбучкой и ироничным вопросом Пети: «Ну чё, амнистия?»       Постепенно как-то они стали общаться лучше, даже на перекуры бегали не в одиночку, как раньше, а в компании друг друга. То у них дело одно на двоих, то рейд, потом оказалось, что живут в одной стороне от отдела.       Игорь, когда впервые подумал о чём-то большем, чуть не помер. «Скатился, товарищ майор. Уже извращенцем почти стал» билось в голове, но сам он, как бы не хотел, раз за разом возвращался к избитому и неоправданному.       Сейчас, улетая из родного Питера, даже предупредить не соизволил. Не смог. Хазин бы жалел его, а это Игорю не поможет. Хватало Прокопенко.       Эх, знал бы он, что в Питере сейчас Петя на уши всех ставит, душу вытряхивая из каждой тени, намеки по крупицам собирая…       Санкт-Петербург — Хазин, алло, ты меня слышишь? — Костя толкнул майора в плечо, привлекая к себе внимание, пока Петя в очередной раз отвлёкся в свой айфон, строча очередное сообщение. Пожалеть об этом необдуманном жесте он успел практически сразу же, когда на него поднялся совершенно холодный взгляд, которым казалось можно было убивать. Ярость мешалась в мазутно-карих со злостью и беспокойством, образуя совершенно взрывной коктейль эмоций. — Хуем по лбу не дало, Цветков? — гаркнул Петя, пихая его в ответ, как подзатыльник не отвесил, сдержался, он и сам не понял, только телефон покрепче сжал, стараясь из последних сил контролировать эмоции, — Или ты забыл, кто здесь старший по званию? Я тебе конкретный вопрос задал! — Я тебе уже сто раз говорил, я не знаю где Гром, не знаю! — Ответ неверный, думай ещё! — хмыкнув, Петя снова ухватил его за шкирку, не давая уйти на своё рабочее место к Зайцевой, которая уже заждалась его с остывающей чашкой отвратного кофе. Игорь тоже его так ждал, когда они собирались потеряться в курилке минут на десять-двадцать посреди рабочего дня. И пусть, что Петя ненавидел этот ужасный кофе, этот уебский Питер, он бы сейчас отдал многое, чтобы снова глотнуть чашечку этого дерьма на пару с Громом.       С их последней встречи прошло почти три дня, два из которых он не находил себе места. Игорь тогда ушёл слишком быстро, будто в прострации, сбитый с толку и потерянный, а Петя… Он себе всю плешь проел за то, что не остановил, не расспросил, не провёл. Да, Гром был не маленьким мальчиком и не наивной девчонкой в пубертате, чтобы за него так переживать, но чёрт, он же понимал, что тот не в себе и всё равно отпустил его. А дальше… дальше была зловещая, разрывающая тишина. Этот долбанный Гром словно сквозь землю провалился, будто и не было его.       Петю разрывало изнутри, то ли от непонимания, то ли от того, что всем было похуй. Был человек и нет человека. Вывод он сделал чуть позже, либо его во что-то не посвящали, раз внезапное исчезновение майора не вызывало у их коллег никаких эмоций, либо… Либо Петя просто параноик, но ведь, ему же не могло показаться, да? — Да ты заебал, ты чего ко мне пристал-то? Мы с Игорем не особо контачим, если ты не заметил. Иди вон, к Дубину, он же бегает за ним хвостом, вот его и допрашивай!       Как по команде, белобрысый стажёр и вправду показался в дверном проёме, меняя Хазину все планы. Он-то уже послать собирался дежурного с его осведомлённостью куда подальше, и спасибо не сказать за стоящую идею. Правда, всё равно прогоревшую! — Дубин! — Да? — ох, как Пете хотелось ответить ему в своей излюбленной манере, копируя давнюю не очень лестную поговорку, но сейчас он сдержался. Не время для подколов, ему позарез нужно узнать хоть что-нибудь! Иначе чердак поедет, крыша протечёт, и весь Питер будет поминать его, как придурка, самолично пристрелившего всех в радиусе нескольких километров как минимум. — Сюда иди! — У меня там в допросной… — Ты чё, шкет, проблемами со слухом страдаешь?!       Дима стушевался, приосанившись. Лишних проблем с майором из другого ведомства ему заиметь было совсем не с руки, но и попадаться под горячую руку ему не хотелось. — Да, я как-то больше по зрению… — Дубин ляпнул невпопад, отвечая честно, от чего Хазин даже рот слегка приоткрыл, завис. — За самоиронию медальки не раздаю, так что не беси меня, отвечай быстро, чётко и по делу! — Понял. — Где Гром? — как заведённый, Петя повторял одни и те же вопросы уже второй день, но так и не получал внятного ответа. Это бесило до чёртиков, перед глазами даже белёсые пятна проскакивали, когда он слышал в ответ «Я не знаю». — Я… — Если ты сейчас скажешь, что ты не знаешь, я сломаю тебе нос, — Петя перебил его на полуслове, грубо заткнув, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ему нужна была информация и он готов был получить её любой ценой. М-да уж, а методы добычи информации у него не лучше громовских, приплыли. — Но, Пётр Юрьевич, я правда не… — Дима болезненно закусил нижнюю губу, хмурясь, так, будто вот-вот и правда ему должен был прилететь кулак в нос. — Он связывался с тобой? — снова перебил его Петя, громко выдохнув, аккуратно разжимая кулаки, руки подрагивали от напряжения. — Нет, — Дима не знал, как отвязаться и выпутаться из этой ситуации. Глаза его лихорадочно бегали по коридору, ища пути к отступлению, но Хазин, заметивший эти гляделки, стукнул кулаком в стену. — На меня смотри! — Что здесь происходит? Дим, привет, можем поговорить? — Юля Пчёлкина, заявившаяся как раз вовремя, хотела увести его, а Хазин, завидев журналистку, переключился и на неё. Всё такая же, яркая, красивая, с иголочки, прямо как в видео своих дурацких. — Где Гром?!       Юля послала непонимающий взгляд Дубину, тот только испуганно пожал плечами, мол, «не знаю, что на него нашло». — Я не… — Блять, да вы сговорились, или чё? Уроды… — Петю накрывало, и это было видно, вот только это был вовсе не аргумент и не повод, чтобы бросаться на остальных в открытую. Волновало ли его это? Отнюдь, в самую последнюю очередь!       «Ну, Гром, сука, попадись мне на глаза…» — пронеслось в голове. В этот момент ему от души хотелось врезать нерадивому коллеге. — Что здесь происходит? — Фёдор Иванович, очевидно, услышавший его заведённый и разозлённый баритон, решил покинуть кабинет, интересуясь у подчинённых внезапным происшествием. — Может, вы мне тоже объясните?! Куда делся майор Гром?!       Прокопенко лишь нахмурился, как-то неопределённо покачав головой. Как понять его реакцию, Пете даже в голову не приходило. Ему просто нужны были ответы на вопросы, всё. А как это выглядело в глазах остальных, в том числе начальства, его откровенно не ебало. Фёдор Иванович поздоровался с Пчёлкиной, приобняв её за плечи, а потом махнул Хазину в сторону кабинета, чтобы поднимался. За спиной поползли шепотки, многие были уверенны, что генерал как минимум влепит молодому притрушенному на голову майору выговор за то, что тот явно сел на коня и чувствовал себя властью. Вот только, знали бы они все, как Пете было до пизды. — Хазин, ну ты конечно дал жару, неугомонный какой, ты посмотри на него, — начал было Фёдор Иванович впуская подчинённого в кабинет, подталкивая к дивану. Видимо, в ногах правды нет, тогда где она есть, эта правда? — Да что на меня смотреть-то? Вот он я, а вот где Гром, большой вопрос. Мы, когда в последний раз с ним виделись… я его таким потерянным никогда не видел, Фёдор Иваныч!       Прокопенко как-то болезненно хмыкнул, плешь пригладил, нервничал. Он ведь не мог не знать, это же Игорь, не чужой человек ему, да и к тому же начальник. Петя был полностью уверен, нужно колоть Фёдора Иваныча, вот тогда что-то может и проясниться. — Переживаешь, — это был не вопрос, утверждение, ведь генерал и сам переживал. — Я звонил ему уже, наверное, раз сто, дохренища сообщений отправил, я даже ездил к нему на квартиру утром, дверь вскрыл, а там — пусто, — честно признался парень, глаза опустив. Он как-то и не задумывался даже, на что был готов пойти, чтобы отыскать Грома, а оказалось, он и так проделал дохрена работы. О том, что обзванивал все больницы, морги и проверял сводки решил умолчать, чтобы генерал совсем уж не подумал, что у него какой-то маниакальный эпизод шизофрении. — Что ты сделал? Петь, ты же понимаешь, что… — Та знаю я, подсудное дело, но, а если с ним что-то случилось, напали, или ещё что, а он там бы так и… — Стоп! — генерал резко перебил Петю, видел же, что его несёт не туда, — Спокойно. Игорь взял отпуск за свой счёт, ему уехать срочно нужно было, горе у него случилось.       Горе… это едкое слово так и повисло в воздухе.       Что же у тебя случилось, Игорь? — И куда он, надолго? — вопрос прозвучал уж как-то через чур холодно, почти безразлично, будто из Хазина только что всю душу вытрясли. Маску надел, спрятался, или может быть просто чуть успокоился, хотя, как тут можно было оставаться спокойным, он в упор этого не понимал.

***

      На кладбище Игорь мчался прямо из аэропорта, прихватив в цветочной лавке её любимые герберы. Странные цветы, которых он никогда не понимал, а ей нравились. Даже после стольких лет Гром всё равно помнил, Сашка любила красные герберы. Сегодня он подарит их ей в последний раз…       Уже в такси Игорь вспомнил, что так и не выключил авиарежим, всё потому, что сам действовал на каком-то непонятном даже ему автопилоте, машинально, не задумываясь. Стоило ему нажать всего лишь одну кнопку, как телефон снова начал жить своей жизнью, разрываясь от уведомлений, неумолкающе пиликал. Гром злился, да что им всем надо от него? Приоткрыв окно, он уже хотел было выкинуть телефон в щелку на полном ходу, не было сил слушать постоянное «пилик», пока не увидел абонент, который так отчаянно пытался до него достучаться. Просмотрел сообщения, ему в последнее время писали все, кому не лень: Прокопенко, Юлька, Дубин, Цветков, Зайцева и Хазин… От него СМС-ок было больше всего. Игорь уставился в одно из таких сообщений не отрывая глаз, пока в голове творился какой-то пиздец. От: Хазин Гром, это уже не смешно, если ты мне не ответишь, я начну искать тебя с собаками по всему ебаному Питеру! 03:35 Последовал заразительному примеру одного упертого еблана, вскрыл двери в твою квартиру. Честно? Я пиздец как боялся найти там твой труп. Но его там нет, и тебя нет! Где ты, блядь, Игорь? Ответь мне! 09:28       Игорь лишь покачало головой, прикусывая нижнюю губу до крови. Петя-Петя, что же ты так доебался, пристал, как банный лист, его и так выворачивало на части, а тут ещё и он. От: Фёдор Иванович Игорёк, приземлился? 10:17 Тут Хазин уже весь отдел на уши поставил, тебя ищет, ты ему ничего не сказал? Позвони ему, или напиши хотя бы, он же как собака бешеная носится, кидается на всех. Глядишь, к тому моменту пока ты вернешься, перегрызёт всех. 10:18 От: Хазин Ты думал, я шутить буду? А мне вот нихуя не смешно. 09:43 Я пробил тебя по базам, Калининград, значит? 10:52 Ладно, можешь ничего больше не отвечать, мудила. Просто напиши, что ты живой, дядь!        10:59 Хватит со мной играть в молчанку! 11:10       И правда, Игорь Константинович, имей совесть, от себя не убежишь, даже в Калининград, да и от Пети убежать как оказалось ещё та задачка со звёздочкой. Хотелось завыть, резко, истошно, до боли в горле, но он понимал, таксист не поймёт, да и так его самого окончательно размажет. Немного подумав, он всё же набирает короткие, но вполне ёмкие ответы Прокопенко, а вот над контактом Пети сидит долго, практически до того момента, пока машина не начала приближаться к кладбищу, в конце поездки всё же наспех пишет:       «Живой, дядь. Поговорим, когда вернусь, обещаю!»       Возможно, написать что-то такое было не самым правильным, тем более, разбрасываться напрасными обещаниями Игорь не хотел и не любил и всё же ляпнул.       Людей собралась приличная толпа, все в чёрном, мрачно, прямо как тогда, на похоронах у родителей. Знакомых лиц он узнал крайне мало, тех, кого видел на их свадьбе: родители, пара друзей, с которыми он успел познакомиться в какой-то из своих визитов, все остальные были серой массой, мешающиеся с погодой. И он ею был… Ближайшие родственники, родители, друзья, многие были убиты горем, а он, он стоял как истукан, медленно на негнущихся ногах подбираясь ближе, прямо к двум мрачным, пугающим гробам, туда, где лежали члены его неправильной семьи.       Как началась церемония, он не помнил, всё было как в тумане, помнит только, что в какой-то момент всё же решился спросить у Марины Александровны, где Артём, но она лишь укоризненно хмыкнула, бурча что-то про какую-то соседку. Он не здесь, он не знает, он этого ужаса не увидит, не запомнит, а значит, у Игоря есть шанс хотя бы немного облегчить своему сыну жизнь. И он сделает для этого всё, что будет в его силах.       Когда ему дали слово во время прощания, он даже стушевался, замер. Гром совсем забыл о том, что нужно что-то говорить, но потом всё же решился выдавить из себя то, что так никогда Сашке так и не сказал. Сам того не замечая, он подошёл максимально близко, прямо к гробу, склонившись, начал тихо: — Помнишь, ты так переживала, когда узнала, что у нас будет ребёнок. Боялась моей реакции, плакала, а я гладил тебя по голове, успокаивал. Мне тоже было страшно, ведь это была такая ответственность. Тогда я впервые, наверное, понял, что теперь в ответе не только за себя, но и за вас с Тёмкой. Ты очень хотела быть хорошей мамой, хотя совсем не понимала, что это такое. Да и я не понимал, но виду не показывал. Я сейчас вспоминаю эти дни и мне так тепло внутри, Сашка, ты бы знала. Ты очень боялась, что будут проблемы из-за резуса: как оказалось, у тебя очень редкая кровь. Ты делала всё, чтобы ребёнок был здоровым, ты читала какие-то книжки, ходила на консультации, разводила бурную деятельность. Помню, как мы вместе делали с тобой ремонт. Я приходил уставший с суток, а ты ждала меня, не ложилась, потому что Тёмка больно пинался. Помню, как мы клеили обои, красили стены, смеялись, слушали музыку, а потом я жарил тебе картошку в два часа ночи, потому что тебе так сильно хотелось. Ты всегда ставила себе цели! Я даже не догадывался, какая ты упёртая: если ты себе сказала, то обязательно сделаешь, это я сейчас уже знаю. Даже когда мы с тобой разошлись, у нас всё равно была семья. Благодаря тебе, у нас есть сын! Спасибо за сына, Сашенька. Я не подведу тебя, обещаю!       Игорь не знал, сколько времени так простоял ещё. Когда могилу закапывали обратно, он смотрел на сырую землю, падавшую на чёрную крышку из рук подходящей толпы. Перед глазами ещё стояло бледное лицо мёртвой Саши и та ссадина, полученная при аварии. Она тянулась от самого виска и до подбородка, искажая некогда красивое лицо жуткой дугой. Игорь даже глаза закрыл на секунду, пытаясь не смотреть, а потом понял, что бессмысленно. Зря.       Это ведь правда, от которой уже не убежать. Это его Сашка, чтобы там ни было в их истории, лежит в гробу. Безжизненная, пустая, с закрытыми глазами, а они у неё были такие красивые… Игорь, когда они только познакомились, сразу понял, что в них часами можно смотреть без остановки. Больше он никогда их не увидит. Ни глаз этих, пропитанных всегда доброй заботой, ни улыбки. Смеха не услышит и бойкого голоса тоже.       Он хотел запомнить её не такой, как здесь, на похоронах. В его памяти она должна навсегда остаться той приветливой девчонкой, в которую он позволил себе влюбиться. Той искренне переживающей матерью, когда у них появился Артём.       Что бы там ни говорили люди, а Игорь любил её. И никогда не переставал. Даже если эта любовь другая, не такая, какая принята в их понимании нормой, ему плевать. — Знаешь, о чём я мечтаю? — прошептал голос Саши, тогда ещё Филипенко, из другой жизни. Они сидели на кухне, ели на ужин обычную гречку, и Гром заинтриговано передёрнул бровью, — Не знаешь? — Удиви меня. Дожить до глубокой старости и вырастить полон дом детей? Так вон, первенец на подходе, — взгляд его упал на живот уже приличных размеров. Сашка улыбнулась. — Ты очень хорошо меня знаешь, Игорь. Но ещё я мечтаю о том, чтобы дождаться внуков. Говорят, что их обычно любят больше, чем собственных детей, и я всегда не могла понять, почему. Вот ты как думаешь? — Ну, я думаю это из-за того, что детей обычно баловать боятся, а на внуках всё упущенное отрабатывают. Плюс, если детей ты сам сделал, то внуки — это уже их труд. — Прости, Сашка, — произнес Гром, набирая в руку горсть песка, чтобы бросить в яму, — Не дождалась ты внуков…       Весь этот день был пыткой для Игоря, но если и был человек, которому было сложнее, то Гром с уверенностью мог его назвать. И это даже не Тёма, который в свои восемь лет лишился матери. У него, по крайней мере, ещё оставался отец, готовый на всё ради своего ребёнка. Этим несчастным человеком была Марина Александровна. Игорь глаза поднять без слёз на неё не мог. Слишком уж она извела себя после случившегося. Сгорбившаяся вся, она словно превратилась в серую и немую тень. С залёгшими кругами и мешками под красными от недосыпа и пролитых слёз глазами. Руки её дрожали до сих пор, и если раньше Игорь наивно полагал, что это от холода, то сейчас точно понимал: от горя.       Их общее горе, которому лучше бы никогда не случаться…       Да, Игорь понимал, что никто не вечен, и все там будем, но разве справедливо это? Сашка ведь о жизни мечтала, планы строила, а её жизнь так внезапно прервалась. В то время, как есть люди, годами мучающиеся от смертельных болезней, для которых билет на тот свет — лучшее спасение, или ещё хуже, педофилы, насильники, убийцы. Почему их земля носит, а они Сашеньку похоронили? — Ты чай будешь или кофе? — как на автомате поинтересовалась женщина, ставя чайник на плиту. Гром только пожал плечами, мол, какое это имеет значение теперь? Чтобы думать о таких бытовых вещах не было ни сил, ни мыслей. Весь мир разваливался на кусочки, хоть он и не имел права опускать руки. Есть ведь ради кого держаться. — Марина Александровна, я, на самом деле, поговорить хотел… — наконец, отважился произнести Игорь. Сам он уже сидел за столом на кухне, а женщина, услышав эти слова, устроилась напротив, — Насчёт Артёма. Я решил и хочу его забрать, — есть такое выражение у стоматологов «если рвать — то сразу и резко». Чтобы не тянуть кота за одно место и не делать большее, вот и он решил так сказать, как отрубить, — Вы не волнуйтесь, в Питере ему будет не хуже, чем здесь, — поспешил заверить, — Я его в школу пристрою, а к вам он на лето приезжать сможет или на каникулы там, ну, или вы к нам… — Игорь-Игорь, о чём ты? — Марина Александровна, глядя на несостоявшегося тестя, сходила с ума от его решений, — Я Тёму не готова отдавать. Особенно теперь, когда Сашеньки не стало… Она бы, думаешь, одобрила? Я вот знаю, что нет. — Послушайте, — Игорю не хочется ссорится, тем более, в такой день, но он и по-другому не может, — Я уже и так многое потерял. Не хочу лишиться ещё и сына. — А ты меня послушай, — и всё же Марина Александровна продолжала гнуть свою линию, будучи убеждённой, что так будет правильней, — У тебя работа опасная, и если с тобой что случится, то Тёмочку даже в руки родной бабушки могут полениться отдать. И потом, что он забыл в этом твоём Питере? Кто за ним присматривать-то будет, пока ты преступников своих ловить будешь? Или ты настолько богач, чтобы няню ему нанимать? — Марина Александровна, я справлюсь. — Сомневаюсь! Тёма — мой единственный внук, и это последнее, что осталось у меня от Сашеньки, — женщина всхлипнула. Гром, всегда будучи безоружным перед чьими-то слезами, в любой другой ситуации бы уступил, но уж точно не здесь. Ему было принципиально важно держать теперь сына рядом. Может, так он сумеет его уберечь.       А что касается его профессии…              Живут же как-то другие со своими детьми, и ничего. Что он, хуже? У преступников, поди, тоже дети есть, но от этого они со своей криминальной деятельностью не завязывают.       Более удачного примера и не сыщешь, что сказать… — Марина Александровна, — Гром говорил спокойно, но чётко, давая понять, что его решение — свершившийся факт, который никто и ничто не в силах изменить, — Я вас очень уважаю, правда. И вы для меня не чужой человек, поверьте. Двери моего дома всегда открыты для вас, но оставлять Тёму здесь я точно не стану. У меня опасная профессия, а у вас, извините конечно, возраст. И вдобавок ко всему здесь у него будут только лишние воспоминания всплывать о матери, вы хотите, чтобы мальчик был потом с травмой на всю жизнь? Спасибо, я знаю, каково это, расти без родителей, и своему сыну такой участи уж точно не желаю, — женщина собиралась возразить, он видел это, но добавил, прерывая вот-вот начавшуюся бы речь, — Поэтому я всё равно увезу его в Питер, и он будет жить там со мной. Хотите — обращайтесь в опеку, я тоже не стану сидеть, сложа руки, но оно нам нужно? Любой суд признает меня, как отца, действующим опекуном, а вся эта тягомотина только укрепит стресс, в котором он и так сейчас находится. Вы этого хотите?       Было видно, что последние слова произвели на неё эффект. Марина Александровна поморщилась, точно испытывала физическую боль от своего неминуемого решения. — Ну, хорошо, — наконец, кивнула она, — Предположим, что я согласна, но ты мне должен кое-что пообещать, Игорь. — Всё, что угодно, — он был искренен. Но после этой фразы в голове промелькнуло «Она же не собирается меня заставить уволиться?» Без своей службы он тоже не смог бы.       Хотя, это было бы слишком очевидным. — Пообещай мне, что если ты женишься снова, то твоя жена не будет плохо обращаться с ним, — у Марины Александровны, выросшей когда-то под «чутким» присмотром мачехи, были свои детские травмы. И она прекрасно знала, что если вдовцы с детьми женятся во второй раз, то уже общие дети от нового брака могут стать куда важнее тех, что рождены раннее от других.       А это неправильно. И так не должно быть. — Если вы переживаете, то смею вас заверить, что личная жизнь у меня такая же, как и раньше. — Даже не знаю, хорошо ли это. Мальчику нужна и мать. — Не волнуйтесь, — Игорь даже нашёл в себе силы слегка улыбнуться, будучи благодарным за то, что его услышали, — У него замечательная бабушка.       Справимся…       Из Калининграда в Питер Гром возвращался через пару дней, уже не один, а с сыном, крепко держа его за руку. Артём не плакал, лишних вопросов не задавал, просто шёл рядом держа в руках небольшую игрушечную собаку. В какой-то момент Игорю даже показалось, что мелкий ничего не понял, что случилось, что мамы больше нет, почему за ним приехал отец и теперь они вдвоём возвращаются в Питер или это просто шок? Заговорить об этом Игорь не решался, пока они не оказались в самолёте. — Сын, ты как? — пытался начать издалека Гром, но получалось чёт откровенно говоря хреново. Парниша со светло голубыми глазами, громовскими, пристально смотрел на него, пока не спросил: — Бабушка так плакала, когда мы уезжали. Теперь она осталась совсем одна… — Тём, ты не хочешь уезжать, да? — браво, майор Гром, вопрос был очень своевременным, ведь нельзя же было обсудить это с ребёнком как-то заранее, а не в самолёте, который с минуты на минуту будет готов ко взлёту и набору высоты. — Бабулю жалко, — мелкий уходил от ответа, пряча глаза, аккуратно поглаживая по загривку игрушечную собаку, нервничает. — Тём, мы будем приезжать к ней на каникулах, и она к нам, может приехать, когда захочет, — фраза была такой натянутой, будто Грома протянули за уши километр, прежде чем он это скажет. — Знаешь, когда мы с мамой приезжали в Питер, я всегда мечтал хоть раз остаться у тебя насовсем, ну, чтобы не уезжать, — голос мальчишки сник, Игорь понимал, сейчас заплачет. Чего уж там, он и сам сейчас держался из последних сил, но перед мелким так не хотелось показывать свою слабость. Если он сейчас будет слабым, то какой пример он подаст сыну, который сейчас, в свои восемь был гораздо сильнее чем когда-то Игорь в свои семнадцать. — Сынок… — А теперь я знаешь о чём мечтаю? — Игорь лишь внимательно на него посмотрел, с силой закусив губу, — Я мечтаю, чтобы мама не умирала.       Гром силой прижал его к себе, крепко обнимая, пока не почувствовал, как маленькое, хрупкой тельце содрогается, тихонько плача. Он гладил его по волосам, обнимал, шептал что-то на ухо, вдыхал его запах, а внутри всё будто застывало. Так они просидели практически час, пока мальчик не успокоился. Когда стюардесса поинтересовалась, всё ли в порядке и не принести ли им воды, всё как-то разом устаканилось, стихло. — Пап, не умирай, пожалуйста! — серьёзно попросил мальчик, крепко сжимая игореву руку, пока у Грома всё в тугой узел не свернулось, а к горлу не подступил ком. — Я не умру, Тём, слышишь? Ты же мой смысл жизни! Всё будет хорошо, я всё для этого сделаю, обещаю!       Обещаниям отца Тёмка верил, ведь слово офицера на дороге не валяется. Всё оставшееся время полёта он проспал у Грома на коленках, пока тот аккуратно гладил его по спине своей огромной лапищей. Когда самолёт практически приземлился, Игорь достал телефон из кармана куртки, который он не видел со вчерашнего вечера, чтобы набрать одно единственное сообщение:       «Прилетел»       Потрёпанный жизнью, старенький айфон сдох, так и не дождавшись ответа.       Иногда надо уйти на дно, затаиться и просто понаблюдать. Кому же ты действительно нужен. Кто первый заметит твоё отсутствие, кто первый засуетится, кто первый встанет и пойдёт за тобой. Все красивые слова, что произносят тебе ежедневно, блекнут в теории поступков. Последнее слово, произносит поступок. И если ты ушел, а этого даже не заметили, если ты ушел, а тебя даже не остановили, если ты ушел, а за тобой не пошли следом, значит здесь твоё присутствие не имеет смысла.       Уходить надо вовремя.       Возвращаться нужно в срок.       Только на пороге своей квартиры до него дошло: «Каждый бережет тебя настолько, насколько нуждается в тебе». Петя Хазин в нём нуждался, это факт. Теперь осталось это как-то принять.       Молодой мужчина сидел на корточках, опиравшись спиной о выкрашенную стену в ужасный масляно-синий, пряча лицо в руках, а растрёпанные волосы стояли колом. Мрачный, всклокоченный. Если бы грудная клетка тихонько не вздымалась, он бы подумал, что он и вовсе не живой.       Гром с Тёмкой поднимались тихо, только колёсики чемодана скреблись о бетонные ступеньки, но Петя даже не дёрнулся. И правда, спит что ли? Так оно, наверное, и было, если б не капли влаги, медленно стекающие из-под пальцев и капающие на пол. Его кожа и волосы потемнели от воды. Он напоминал человека-амфибию из японских мультфильмов. Только тот был мёртв, а этот — жив. Игорю стало дурно. — Эй! — аккуратно окликнул Гром, но Хазин так и остался сидеть недвижимо. — Пап, это кто? — тихонько спросил мелкий, дёргая Грома за рукав куртки, но за него не прячется, наоборот, с интересом рассматривает. — Это? Не знаю, бомж какой-то, — напускная невозмутимость Игоря не знает границ, хотя в глубине души закрадывается беспокойство. И давно он так сидит? Заболеет же, вон, мокрый весь, как цуцик. Под дождь что ли попал?       Игорь с грохотом переставляет чемодан пытаясь привлечь внимание Хазина, а потом не удержавшись, легонько пинает его носком своих кроссовок, на что тот резко вскидывается, жмурясь. — Ты чё, дядь, ахуел? — Не, Тём, не бомж, попутал, это дядя Петя, коллега мой! — как-то спокойно, с облегчение, почти с улыбкой заявляет Гром, пока Хазин пытается раздуплиться, что к чему здесь вообще происходит. — Пошли, — бурчит, открывая дверь, а потом, как будто ничего не произошло затаскивает Петю за шкирку в тёмную квартиру, только потом включает свет, пропуская сына, забирает чемодан. — Ты принципиально техникой пользуешься через жопу, или это я где-то провинился, что ты меня динамишь как шваль какую-то? — стаскивая ботинки в прихожей, спрашивает Хазин, косясь на стену. — Выражения выбирай, Петь. Тут ребёнок вообще-то! — Пап! Я же не маленький, — внезапно влезает Тёмка, скидывая рюкзак со спины, разувается, изучающе оглядывая отцовскую квартиру, с его последнего визита ничего не изменилось, всё такое же родное, интересное, завораживающее. — Папа? Так это чё, твой? — мазутные Петины глаза скользнули сперва по мелкому, затем по Грому, после чего тот и вовсе присвистнул. — Мой. — Похож. — Артём, — мелкий подошёл к Хазину, протягивая руку, от чего майор и вовсе обалдел, но руку пожал, представляясь в ответ: — Пётр, Петя… — Тём, иди бабушке позвони, скажи, что мы долетели, а то она волноваться будет, — Игорь поставил старенький чайник на газовую плиту, опираясь задницей о потрёпанный жизнь кухонный гарнитур, ждал. — Хорошо.       Тёмка спорить не стал, но Гром видел, ему было сложно. Может, стоило самому набрать Марине Александровне, ну, чтобы не нагнетать? Но, потом всё же смирился, идея дрянь, он-то что, он своей псевдо-тёще нахрен не упал, а вот внук, внук ей нужен был как спасательный круг, который Игорь бессовестно забрал с собой в Санкт-Петербург. — А малой-то похлеще тебя будет. — Знаю… Петь? — Игорь позвал его, привлекая внимание, пока тот сел на диван, пялясь куда-то в пол, разглядывал свои высокие разноцветные носки или потрёпанный временем паркет ёлочкой. — Что? — Ты чего мокрый такой? — Лучше тебе не знать, ты же и так у виска покрутил, когда узнал, что я хату твою вскрыл, а так и вовсе выпрешь меня, — шмыгая носом ответил Хазин, но стаскивать мокрое пальто не спешил, будто ждал, что Гром с минуты на минуту выставит его за дверь, понимал ведь, что не вовремя, но уходить без ответов не хотел, не сейчас. — Петь, не неси херню, ничего я не покрутил, — спокойно, без резких движений, он двинулся к шкафу, доставая оттуда треники и какой-то невзрачный худак, зато чистые и сухие. Оставить Хазина в мокрых шмотках было бы кощунством, — Переодевайся, заболеешь к херам ведь! — С чего такая щедрость, майор? — Ещё не хватало, чтобы ты из-за своей гордости ебаной с пневмонией слёг, — грубо, зато честно.       Бывали моменты, когда Пете не хотелось ничего: ни есть, ни спать, ни любить, ни отдыхать, и работать, ни улыбаться, ни разговаривать, ни грустить. Хотелось просто спокойствия и как не странно, чтобы Гром просто был рядом. Где-то пиздел невзначай, ходил с кислой рожей, отпускал дебильные шутки, улыбался, так, по-доброму, приходил на работу и сразу же тащил его в курилку раскуривая одну пачку на двоих, рассказывал какие-то забавные истории, просто был. Глупо, наверное, ждать чего-то подобного от человека, который не вкладывал во всё это такой же смысл. Петя знал, что ничем хорошим это не закончится, ведь, не могло же ему хоть раз в жизни так подфартить, но всё же шло как-то своим чередом, почему просто не жить в кайф? Он же знал, что это такое, как это может затягивать, вот и не заметил, как с одного наркотика подсел на другой. Какой бы сопливо, по девчачьи это не звучало, уж как есть.       Зачем эти депрессии, самокопания и самоанализ, когда можно просто жить здесь и сейчас, любить друг друга и радоваться такому редкому солнцу над Петербургом, который он так терпеть не мог?       В его мире был только один мужчина, которого можно назвать неудачником, и это — он сам! Все остальное зависит только от случая! И этот случай представился ему сам, может как раз для того, чтобы он понял, решился, хуй знает.

      Никогда не бойся делать то, что ты не умеешь. Помни, ковчег был построен любителем.

— Если бы у меня была как раз эта самая гордость, я бы не пришёл, — бубня себе под нос, заявил Хазин, стаскивая сначала мокрое пальто, а затем и промокший свитер, чтобы переодеться. Гром лишь хмыкнул, возвращаясь на кухню, чтобы заварить какой-то травяной чай, которого у него было хоть жопой жуй. Нужно будет как-то при случае сказать спасибо тёте Лене, которая яростно снабжала его всякой такой дребеденью, которую он бы сам в жизни не купил. — Обиделся? — Нет, чуть с ума не сошёл, когда понял, что тебя нет. Ты же как сквозь землю провалился, дядь! Я думал тебя пришили где-то в подворотне, морги обзванивал, больницы, да я всех в отделе заебал настолько, что я думал, меня Цветков где-то в тёмном коридоре просто дубинкой огреет и в канаву сбросит. Дубину обещал нос сломать, если он не скажет где ты. — Он не знал, — впервые Игорю было как-то не по себе только от одной мысли, что о нём могут так беспокоиться, не кто-то там, а сам Петя Хазин, который, казалось, беспокоился только о своих погонах и как уложены его волосы. — Да, я уж понял. — Петь… я не мог по-другому, правда. — Что, позвонить не мог? Или написать? Гром, ты же видел, нет, ты же знал, что я тебе выписываю каждый божий час, каждую минуту, и всё равно молчал, сука! — Я привык к тому, что сам должен справляться со своими проблемами: никто не обязан разделять их со мной. Вот и сейчас… Я снова решил тащить всё это сам. — Нахуя? — спросил Петя, искренне не понимая простых истин. — Да потому что я не умею по-другому! — А ты пробовал? — Что? — По-другому… Кому-то открыться, с кем-то поговорить, да чего уж там, по сторонам посмотреть не, не судьба? — Ты хочешь прямо сейчас поговорить об этом? — А ты чё, слиться решил? — Ничего я не решил. — Дядь, ты объяснишь, чё с тобой, нахрен, творится? Я весь Питер к ебеням чуть не поставил, а ты тут стоишь, как будто с похорон вернулся! — фраза, брошенная наобум, будто выбила землю у Игоря из-под ног. Говорить с кем-то о своих переживаниях было странно, возможно даже больно, Грому казалось, что от этого под рёбрами жжет, поэтому не удержался, на диван сел, голову чуть склонив.       Какой ты проницательный, Петя Хазин, не зря в своих майорских погонах по управлению щеголяешь, угадал!       Ох, давно его так не выворачивали, как сейчас Петя пытался из него всю душу вытрясти и добиться хоть каких-то ответов на поставленные вопросы. Упёртый, въедливый, дотошный. И где это всё у него храниться, за сучестью его? Неужели он так ловко умеет маски менять, переобуваться, что Игорь даже не понял, как его переиграли. — Ты серьёзно, что ли?.. — Такими вещами разве шутят? — в голосе у Игоря будто проскользнул упрек. Петя не понял до конца, то ли это в его адрес, то ли просто встречный вопрос, то ли выпад в его сторону. Никто никого не собирался кусать, получалось как-то само. — Блядь, Игорь… — только сейчас до Хазина дошло, какой же он всё-таки еблан, но как ему казалось, у него был весьма уважительный повод. Он переживал! — Что? — Ты бы видел себя тогда, после задержания. Я звонил тебе хуеву тучу раз, сколько сообщений я тебе отправил? Ты видел? А я тебе скажу, 561 сообщение за неделю! Как я должен был себя вести, когда ещё сегодня мы с тобой сидим, пьём пиво, а завтра ты тупо исчезаешь и тишина? — Пойду посмотрю, как там Артём, что-то его долго нет, — Гром соскакивает с разговора так мастерски, Пете даже на секунду кажется, что он вообще зря сюда пришёл, а конструктивный диалог — не их случай. Было сложно обоим, нужно просто правильно начать.       Курить хотелось ужасно, поэтому, когда в кармане мокрого пальто нашлись не до конца отсыревшие сигареты, Хазин посчитал это ещё одним подарком судьбы за сегодня.       Игоря не было от силы минут десять, за это время Хазин успел окончательно переодеться, сделать ужасный растворимый кофе, что завалялся у Грома и выкурить две сигареты подряд в приоткрытое окно на кухне. Оставалось только надеяться, что за такую излишнюю хозяйственность его не выставят раньше времени из громовской квартиры. — Я смотрю, ты хорошо устроился, окно даже открыл, — возвращаясь в комнату, сказал Игорь, прикрыв за собой дверь. — Слушай, дядь, может, мне лучше уйти? — неспешно начал Хазин, медленно ретируясь к стулу, на котором висело мокрое пальто, заранее готовясь к тому, чтобы оперативненько съебаться, как только Гром завтыкает или ещё чего, и правда выставит его за двери, — Я понимаю, тебе забот сейчас и так хватает, ещё и я доебался. Сори, я это, не специально, правда… — Всё сказал, Пётр Юрич, или у этой феерической говно-речи будет продолжение? — Всё, — врёт, от всей души врёт, нихуя он не «всё» сказал, но, а куда деваться-то? У Пети было два пути, либо молча уйти, либо остаться, пока ему это было позволено и продолжить. — Петь, скажи честно, ты опять долбишь? — Игорь уселся на стул, где ещё минуту назад висело мокрое хазинское пальто, устало прикрывая глаза, рукой потирая воспалённые белки, тем самым пропуская немой ужас, застывший в Петиных глазах. Костяшки на руках побелели, когда он ухватился пальцами за спинку старого кресла, чтобы на ватных ногах удержаться, ибо, ну, это пиздец, да?       Гром знает? Гром знает! Как такое, блядь, могло случиться? Как, Петя? Где ты проебался, что тебя вот так вот, без суда и следствия и за шкирку, а?       Дыхание перехватило, будто спазмом, Хазину даже показалось, что он задохнётся от переизбытка чувств, а потом до него дошло: «Палишься, придурок, отвечай так как есть, не выебывайся!» и Петя не стал, смысл, ведь он так хотел сыграть с Игорем по-честному, вот и получил, по-честному. Их «игра» в слова через рот началась с него, к чему он оказался совершенно не готов. — Я чистый, Игорь, правда! Конченный, да, этого и без кокса было не отнять. Просто, я как представил тогда, когда ты ушёл и пропал, что ну, это всё, пиздец, я снова всё проебал, думал, сдохну где-то если не от нервного срыва, так от очередного передоза, ибо как со всем этим разбираться, я вообще не ебу. Но, я так и не смог снюхать, прикинь? — Почему? — Почему не снюхал дороги? — переспросил Петя, потупив взгляд куда-то на пол, прямо на смешные высокие носки, в глаза пока было сложно. — Угу, — промычал Гром, вскидывая голову чуть в сторону, видимо, чтоб рассмотреть сосредоточенное Петино лицо. Серьезный такой, будто как минимум решает какие-то важные вопросы по бизнесу, а не о своей зависимости рассказывает. Если уж Хазин хотел от него каких-то ответов, Игорю нужны были гарантии, ему нужна была правда, которая была у каждого своя, поэтому, прежде чем выложить свою, он хотел послушать чужую. — Честно? — спросил Петя у Грома, впервые поднимая на него взгляд, изучая, реакции ждёт, пока Игорь не кивает ему, чтобы услышать то, с чего это всё вообще началось, — Подумал, что, если вдруг ты это увидишь, тогда мне точно пиздец, проще вздёрнуться будет. — Хорошо, что не стал, иначе сейчас бы кровавыми соплями бы умылся, но, тебе это и так не помешает. — За что? — Не за что, а для чего! Для профилактики, Петь, лишним не будет. — Хочешь, можешь мне двинуть, я не обижусь. — Хазин, не заставляй меня везти тебя на освидетельствование, потому что каждый твой поступок, каждая фраза заставляют меня усомниться.       Петя рассмеялся, так показательно и чуть нервно, пока рука снова не потянулась к сигаретной пачке, курить хотелось снова, нужно было перевести дух. — Вези, а то что это всё я тебя катаю. Кстати, мелкий где? — вдруг вспомнил он, поднимаясь на ноги, чтобы к форточке дойти. Курить в чужой квартире свободно, без спроса ему не позволяла совесть, но Игорь не спешил его останавливать или отчитывать, сам достал из чужой пачки сигарету, прикурив. — Спит, умаялся, бедный. Ему сейчас ещё хуже, чем мне, — потупив взгляд, затягиваясь, окутывая кухню сизым, табачным дымом. Петя замер, оборачиваясь к нему, но с места так и не двинулся, курил медленно, с оттяжкой.       Это что, всё? Ход у Игоря, или ему показалось? А как.? Неужели его не потопят, или что, или он уже сам притопил себя?       Его пробило крупной дрожью, передёргивая, то ли от волнения, то ли промозглый Питерский ветер пробрался сквозь форточку. — Не делай такое лицо, пожалуйста, — буркнул Гром, даже не поворачиваясь в его сторону. — Какое, блядь, лицо, Игорь? Ты спиной ко мне сидишь, — из последних сил выдавил Хазин, ему даже показалось, что фраза прозвучала вполне себе спокойно, от части даже как-то обречённо. Без волнения и на том спасибо, нервов за последнюю неделю ему и так хватало. — А то я не знаю твоё вот это вот лицо, Пётр Юрич. Да и не только про лицо я знаю, как ты понял и ничего, видишь, сидим с тобой, курим, болтаем, да, Петь? — Игорь. — всё-таки притопил, быстро, без суда и следствия, а он что? Ему даже оправдываться не хотелось, ведь, человек, который был ему важен, в какой-то степени дорог уже сделал свои выводы сам, без его участия. Тогда, нахера вот это вот всё? — Да, я уже тридцать три года, как Игорь, а толку? — Гром горько усмехнулся, докурив, затушив окурок в чашке где когда-то был кофе, выпитый им на пару с Хазиным, поднялся со стула, преодолев в два шага расстояние к старому навесному шкафчику на кухне, выуживая оттуда початую бутылку коньяка и два гранёных стакана. Петя понимал, разговору всё-таки быть, и он нисколько не обещал быть лёгким.       Возвращаясь за стол, Игорь наспех расставляет стаканы, плеснув алкоголь на удивление метко, поровну и принялся за свой рассказ, — Я рано повзрослел, пришлось. Мамы не стало, мне лет тринадцать было — сердце. Я как-то сразу даже и не понял, что, как, почему. Тогда мы вдвоём с отцом остались, Прокопеныч с женой своей, тётей Леной помогали часто, они семьями дружили с молодости, и огонь, и воду и медные трубы прошли. Отец работал на износ, это не потому, что нам чего-то не хватало, или там ради званий, медалей, нет. Чтобы как-то пустоту заполнить, это я только потом понял, когда в семнадцать лет вечером со смены пришёл не он, а дядя Федя и сказал: «Кости не стало. Убили при задержании. Держись, Игорёк, мы с тобой». Это не дословно конечно, я всего не запомнил, меня буквально на первой же фразе выключило. Прикинь, я в семнадцать круглым сиротой остался. Всё, баста! Как тот год пролетел вообще хер вспомню, помню бухал часто, на тренировках до седьмого пота пахал, какие-то экзамены сдавал, чтобы в академию МВД взяли. Чтобы как отец, по его стопам, я же так на него похож, вообще не видел нигде себя кроме ментовки. А зря, очень зря, нужно было бы подумать хорошенько, но чего уж тут думать, мне кажется, я и сейчас бы так поступил. Дальше служба в армии, потому что с первого раза не поступил, завалился на какой-то херне, дядя Федя помочь хотел, да я не дался, гордый. Отслужил, потом учёба, дальше на службу взяли. Начал понемногу сам по карьерной лестнице ползти, где-то в этом промежутке мы сошлись с Сашкой. Знаешь, тогда я даже подумал, неужели это оно? Любовь там, семья, общий быт, это было как-то всё так далеко и так одновременно близко. Встречались мы долго, пару лет, а потом она забеременела. Нам тогда обоим страшно было, ну какие дети, мы же сами ещё ни то, ни сё, а с другой стороны, у нас давно уже вроде как семья. Жениться не стали, она не захотела, да и я не настаивал, нам и так хорошо было. Потом родился Тёмка и у нас будто мир перевернулся. Я только тогда понял, как многое они для меня значат. Семья… Неправильная, может, совсем не такая, как была у наших родителей, зато своя. Мы жили, учились на своих ошибках, я работал сутками, практически без выходных, чтобы у них всё было, мне повышение дали, а потом я где-то проебался, понимаешь? — В смысле? — Петя даже не понял, как решился перебить Грома, за что готов был откусить себе язык. Игорь смотрел куда-то в дно стакана, взбалтывая его содержимое, грея в руках и без того приторный коньяк. — Тёмке было два года, когда мы разошлись. Мы тогда дело вели достаточно громкое, пасли главных подозреваемых, а за пару дней до того, как их взять, мне на почту прилетело видео, как мои на прогулке гуляют. Ох, как же у меня крышу срывало, я готов был волосы на себе рвать из-за того, что моя работа ставит их под удар, — он негромко стукнул кулаком по столу, прихватив стакан, отпивая. Петя знал, вся эта картина снова и снова стояла у Грома перед глазами, но он старался говорить, как можно спокойнее, прикладывая немалые усилия для этого. — И? Что в итоге? — В итоге мы их взяли, я не без помощи айтишников узнал кто, что где и просто отмудохал его, пока везли в бобике до отдела. Эта шваль до сих пор на нарах, ему тогда двенадцать лет дали. — За что? — блёклый, тёплый свет от торшера смешивался с белым, холодным от подсветки на кухне, это казалось так интимно и правильно, что ни один из них так и не решился включить основной свет. Такие разговоры легче было вести в полумраке, с этим были согласны оба. — Статья 210 часть вторая, 226 часть первая. — Так, почему вы расстались? — помедлив, решил всё же уточнить Петя, отхлебнув коньяка из стакана. Его изнутри обдало жаром, но он даже не поморщился, не самое противное пойло, которое ему приходилось пробовать, но и на трезвую сидеть и слушать Игоря было как-то неправильно. Ведь, он же не просто так разлил пойло по стаканам. — Подумал, что так смогу их обезопасить, а на деле вон оно как. У судьбы были совсем другие планы, не всё вселенское зло крутится вокруг меня, оказалось, волю случая тоже нельзя было сбрасывать со счетов.       Молчание, повисшее в комнате было не лучшим знаком, но нарушить его Хазин не решался. — Знаешь, а ведь, даже несмотря на то, что мы разбежались, у нас всё равно была семья. Даже когда Сашка выходила замуж, я был в числе приглашенных. Согласись, не каждый в наше время может похвастаться такими отношениями между бывшими. А может, я так и не смирился с тем, что бывшей она мне и не была? — Ты открываешься мне с новой стороны, Игорь Константинович. — Сегодня вообще день открытий. Поздравляю, ты, кстати, первый, кому я так много и так подробно рассказываю какие-то детали своей жизни, не считая Сашки. Ей уже я никогда ничего не расскажу, — голос дрогнул лишь на секунду, но от Хазина это всё равно не скрылось, слишком близко они сидели, слишком честным был разговор, слишком было всё, — Когда мы сидели с тобой, после задержания, мне позвонила моя несостоявшаяся тёща, её мать, сказала, что моя Сашка с мужем разбилась, авария. Отказали тормоза, гололёд, машину вынесло на встречку, шансов — ноль, Петь, я узнавал. Как с ними Тёмки не было, я не понимаю, он заартачился что-то, не поехал с ними в гости к друзьям, дома, с бабушкой остался, а в итоге… Это его упрямство жизнь ему спасло, Петь. Как домой дошёл — не помню, как Прокопенычу звонил отгулы брать — тоже, помню только, что билеты на ближайший рейс взял и напился как тварь последняя. И вот, теперь мы здесь.       Хазин беззвучно встал на ноги, обхватив его за плечи, крепко к себе прижимая, поддаваясь какому-то неизвестному даже ему порыву. Он обычно не любил в тактильность, в прикосновения, но сейчас даже и не сообразил как-то, как по-другому? Дыхание у Грома было рваным, шумным и каким-то своим. Родным, что ли.       Его руки легли на плечи, немного надавили, чуть-чуть, не для того, чтобы сломать, просто проверить, насколько крепко он держится. Ладони скользнули вверх, к шее, огладили затылок, волосы. А потом он уткнулся носом в игореву макушку и замер. Не дыша. Да и незачем было. Петя ведь знал, что так будет. Знал. И всё равно сделал это. И не пожалел. Он стоял прямо перед ним и смотрел прямо в глаза, Игорь не смог ничего сделать. Кроме как смотреть. — Ты можешь мне кое-что пообещать? — спросил Гром. — Обещаю, — ответил Петя как-то слишком быстро, даже не выслушав основную суть вопроса, а ведь не мешало бы. Соглашаться вот так вот бездумно, непонятно, как и на что было глупо, но и Хазин не ссыкло, как показывает жизнь, слово он держать всё же умел.       Гром поднял глаза на Петю, всматриваясь в его лицо. Петру было страшно. Он понимал, что он должен был что-то пообещать. Но он не знал, что именно. Он не мог вспомнить. И это пугало его до ужаса. Потому что Гром был прав. У него действительно были свои проблемы. И он действительно не хотел ни о чем думать. Ему хотелось, чтобы все проблемы исчезли. Чтобы все было хорошо. Что он и обещал, не так ли. — Я пообещаю тебе всё и даже больше, только не дай мне проебать всё снова! — выдавил из себя Хазин, добавил — Не дай мне проебать тебя, Игорь.       Он, громко втянув воздух, вдыхая его запах. Гром пах чем-то непонятным, пряным. Запах был таким же родным и теплым, как и его дыхание. Руки были теплыми и шершавыми, с мозолями. Они обхватили его, притянули к себе. Гром, тяжело дыша, уткнулся носом в Петину шею.       Это всё было неправильно, не так, как того требовало положение, уставы, стандарты и принципы, но ему было так похуй, он устал притворяться, устал решать за кого-то. Ему бы для начала самому в себе разобраться, как теперь жить, как стать своему ребёнку настоящим отцом, матерью и другом, а не поддаваться каким-то непонятным, напускным эмоциям. Отталкивать Петю ему не хотелось, не сейчас, не теперь…       Провел языком по коже, слизывая капельку пота. Ему нравился его запах, запах его тела. Петя пах как-то по-особенному. Притянув его к себе еще ближе, Гром стал покрывать поцелуями шею, грудь и живот. Все ниже и ниже. — Гром...- тихий шепот на ухо. Игорь отстранился от него, на ноги вскочил, головой махнул, будто пытаясь отбиться от наваждения, а Петя… он лишь нижнюю губу прокусил до крови. Игорь в лицо ему посмотрел, видел, как Хазин дернулся от прикосновения, как в глазах его застыло что-то, как губы задрожали, не в силах сказать ни слова. А Игорь знал, что именно сейчас должно было произойти. Он знал и верил. Вернее, он надеялся на это. И он не ошибся. Петя наклонился, обнял его, прижался к нему всем телом, прошептал: — Ты когда сообщение отправил, я у канала Грибоедова был. Не знаю, чё я там делал, просто вспомнилось, как мы там с тобой шаву твою эту хвалёную жрали. Думал, если так надо, может, знак мне какой прилетит. Я же не суеверный вообще, дядь, ты же знаешь, я даже в Бога не верю. А тут ты пишешь, мол, прилетел. — И? — Что и? Я блядь, на ногах не удержался, поскользнулся, телефон уронил. — Ты чё, дебил, нырял за ним что-ли? — не удержавшись, тихонько рассмеялся Игорь, прильнув к Петиному лбу, за загривок придерживая. — Почти. Мужик какой-то за ноги успел поймать, — смущённо ответил он, глаза опуская, чуть отклонившись от Грома, который уже просто заходился в немой истерике, чтобы ребёнка не разбудить. — Боже, Петька, тебя что, одного и на день нельзя оставить? То хаты чужие вскрываешь, то морды моим друзьям грозишься бить, то за телефоном в середине ноября в Мойку нырять собирался, пиздец! — Да, пиздец, вот и живи теперь с этим, — на этой фразе рассмеялись оба, хотя было не сколько смешно, сколько до истерики. — Пойдём, спустимся в магазин у дома, нужно продуктов каких-то купить, а то у меня кроме этого говёного кофе и кипятка и нет ничего, — предложение, прозвучавшее как гром среди ясного неба быстро растормошило обоих. Начало было положено, а остальное, остальное успеется. Петя уже собирался было накинуть своё мокрое пальто, как вдруг его взгляд зацепился за двери, за которой, предположительно, скрывалась громовская спальня. А ведь там он никогда и не был, даже когда квартиру вскрыл, не решился туда зайти сам, о чём потом конечно пожалел, но понятие о каких-то личных границах у него всё же были нерушимы. — Слушай, ты иди, наверное, сам, вдруг малой проснётся, а дома нет никого, он ведь испугаться может, — Петины слова могли показаться каким-то отголоском бреда, но в них была неоспоримая истина и Гром с ней спорить не стал, и как только сам до этого не додумался. — Присмотри за ним, вдруг что, Петь. Я быстро, одна нога здесь, другая там. — Иди уже, папашка. Сигарет купи, пожалуйста, а то моим габелла. — Хорошо.       Когда Петя закрывал за Игорем дверь квартиры, в этом жесте не было ничего неправильного, абсолютно. И от здесь казался, таким своим, уместным, щемяще родным. Игорь не любил закрывать двери, частенько оставлял их нараспашку, словно приглашая в свой дом, в свою жизнь, в свое сердце. И Петя чувствовал его приглашение, откликался, шел, не думая. И сейчас он был этому безумно благодарен, что сделал всё так, как надо, он сделал всё правильно!       Развесив пальто на стуле, он приставил его чуть ближе к батарее, в надежде, что, возможно хотя бы так оно высохнет быстрее, хотя, кого он обманывал, по хорошему, ему бы все свои вещи не мешало бы прокрутить в машинке, а пальто сдать в химчистку. А сейчас, сейчас ему и в старых игоревых трениках было более чем комфортно. Перемыв стаканы и грязную чашку, а с ней и остатки посуды в раковине, Петя даже не заметил, как на пороге громовской спальни появился ребёнок, сонно потирающий глазки. Проснулся, видимо от того, что Хазин плескался в кухонной раковине, расправляясь с посудой. — Где папа? — первое, что спросил мальчик, серьёзно глядя на Хазина, который от неожиданности даже тарелку чуть не уронил. — Бл… Напугал, Тём! Ты же спал? Папа в магазин, за продуктами спустился, ему же нужно будет тебя чем-то кормить, а как ты понимаешь, в холодильнике у папки твоего мышь повесилась, — Петя хоть и старался говорить как-то мягко и аккуратно, но только потом до него дошло, как неуместна была мышиная формулировка в данной ситуации. — Я к маме хочу, — поникшим голосом заявил Артём, потупив взгляд куда-то на ноги.       «Совсем как Игорь»: подумалось Пете, но он старался как-то не акцентировать на этом внимание. Вот, и что ему ответить? В поддержку Хазину было сложно, да и с детьми он пересекался вообще не часто, если вообще хоть когда-то оставался один на один. — Я тоже, — не придумав ничего лучше, ответил он, подойдя к ребятёнку чуть ближе, присаживаясь на корточки, чтобы хоть как-то поравняться и быть менее устрашающим. Всё-таки, Хазин понимал, парень видит его впервые, мало ли, вдруг испугается ещё. — У тебя тоже мама умерла? — серьёзно спросил мальчонка, отчаянно хлопая густыми ресницами вокруг зелёно-голубых глаз.       Нос точно так же, как Игорь морщит, ну точно громовский! — Нет, скорее я для неё умер, — честно ответил Петя, горько улыбаясь. Вот уж чего-чего, а откровенничать с сыном Грома он сегодня точно не планировал. — Как это? Ты же вот, сидишь, живой, — мальчик удивился, а потом несмело сжал кулачок и высунув указательный палец аккуратно ткнул Петю в плечо, проверяя, чтобы уж наверняка удостовериться и точно не прогадал. Хазин был живее всех живых, по крайней мере, пока. — Видишь, Тём, оказывается, и такое в жизни бывает. Вырастешь, я потом тебе как-нибудь расскажу. — Честно? — Честно.       Хазин и правда умел держать слово. Забавно, что за эту ночь его «на слово» поймали сразу два Грома, хотя он не рассчитывал даже и на одного. Он бы соврал, если бы сказал, что всё в его жизни плохо. Уж точно не сейчас, не теперь. Скорее, плохо было когда-то в его голове. Тот мрак, что он сам создал вокруг себя, в голове, окрашивал его жизнь в чёрный, пока не случился Питер, не случилась осень и не случился Игорь. — Тём, ты ложись давай, поздно уже. Если твой папка придёт сейчас, и поймает нас, ох и влетит нам! — Петя пытался хоть как-то уложить ребёнка обратно в кровать, но ему это чертовски сложно давалось. — Не влетит, ты что, это же папа! — серьёзность и трепет, с которым Гром-младший говорил об Игоре поражала и умиляла Петю до глубины души. А ведь у него тоже мог был бы быть сын, или дочь. Интересно, они бы тоже так же нежно отзывались о нём? Он вообще был бы хорошим отцом? К сожалению, об этом он так и не узнает… — Пошли тогда, я тебе кипяток заварю, будешь? — Не, сам пей, я лучше спать пойду, может, мне приснится мама, — мальчик развернулся и ушёл назад, в комнату, оставляя Петю одного в каких-то растерянных чувствах. Достав потрёпанный айфон из кармана чужих спортивок, он решил проверить почту, попробовать снова написать маме, а вдруг получится достучаться? За скроллингом, он даже не заметил, как прикорнул на игоревом диване, кутаясь в плед. Впервые, в Питере, он почувствовал себя дома.       Дом — это не место, дом — это чувство, и оно было взаимно!

***

— Пап, меня Сашка Кондрашова сегодня поцеловала… — от знакомого имени уже не режет в груди. Игорь, ожививший после потери благодаря Пёте, научился себя складывать по полочкам. Тёмыч никогда не будет отодвинут и заброшен на задний план, как это в своё время пережил и Хазин, будучи нелюбимым отпрыском отца. — А ты ей спасибо сказал?       Но договорить с сыном про отношения молодёжи Игорь не успел, услышав, как Петя начинает укатываться со смеху. — Батя твой чудной, Тём! За это не спасибо говорят, а ответную инициативу проявляют! — Не слушай дядю Петю, он просто чересчур инициативный и не понимает, кто ещё ребёнок здесь, — Игорь опасливо взглядом стреляет, но Хазина это только мотивирует. — Посмотрим, как ты запоёшь, когда этот вопрос в спальне поднимется. — Пап, о чём это он? — Ни о чём, Тём, подрастёшь — узнаешь.

Если бы ангелы твои оставили меня Там, где в тихой пустоте нить держит тонкая… Если бы ангелы смогли однажды рассказать Сколько лун не назови, я буду ждать.