Фарадей

***

      — Скажи. — Тартачо прервал ненадолго опустившееся молчание – они только-только вышли с территории порта. — А какой он – Джокер, то есть?       Моне хмуро покосилась на затронувшего неприятную для неё тему рыболюда:       — Почему я должна хоть что-либо рассказывать о своём капитане? — Если вслушаться, то слова едва слышно шуршали, словно свежий снег, кружащийся в морозную ночь.       — Но он же Шичибукай! Тот, кто силён настолько, что способен противостоять Адмиралам и Йонко! Один из тех, кто напугал Мировое Правительство так сильно, что они предпочли дать им неприкосновенность и карт-бланш на преступления, лишь бы хоть как-то их контролировать!       Тартачо не на шутку возбудился – он эмоционально жестикулировал, словно дирижируя каждому своему слову и едва ли не подпрыгивал от переполняющих его чувств. Парень не на шутку фанател от поднятой темы, раз набрался смелости спрашивать что-то подобное, рискуя навлечь на себя неудовольствие Логии.       — У него отвратительная репутация, но как можно не восхищаться подобной силой? — Тартачо так уморительно смотрел на девушку, что та лишь вздохнула и нехотя спросила его:       — Что именно тебе хочется узнать о нём? Учти, ничего важного я не раскрою. Можешь даже не просить. — Устало произнесла Моне.       — Даже и не думал. Просто расскажи, каково это – стать накамой Шичибукая?       Девушка неожиданно для самой себя крепко задумалась – а правда, каково это? Ей вспомнилась первая их встреча – когда Дофламинго и его команда прошли сквозь их город, словно карающий меч сквозь изъязвленную плоть прокаженного.

***

      Трущобы пылали. Моне впоследствии никогда не интересовалась, зачем именно тогда пришли пираты – ей были отвратительны одни только мысли об этом месте. Так они и встретились – пираты с обагрёнными кровью клинками, пахнущие смертью и порохом, ведомые настоящим богом войны – светловолосым исполином в ярких одеждах. И две перепуганные насмерть, но готовые умереть, но не даться живыми девушки.       Совсем юная малышка пряталась за спиной своей уже почти взрослой сестры, намертво вцепившись в её одежду. Та закрывала её своим телом, сжимая в своей руке длинный, в две ладони, узкий, сточенный до небольшой полоски стали за десятки лет использования нож.       Матовый клинок был заляпан кровью, а три бездыханных тела возле её ног без всяких слов говорили об её решимости пустить своё оружие в ход. На лице молодой зеленоволосой девушки блестели капельки вражеской крови, попавшие туда после стремительного удара и недолгой агонии одетого в рваное тряпьё жилистого бедняка.       На лице Дофламинго была презрительная полуулыбка, пока он не увидел готовую продать свою жизнь подороже юную оборванку. Веселье сползло с его лица, словно смытое дождём, на лбу появились едва заметные морщины, правильные черты лица заострились, а уголки губ опустились вниз.       Он жестом остановил идущих рядом с ним, и направился прямо к этой парочке. За его спиной недовольно скривился Диаманте, а Требол склонил голову вбок, внимательно наблюдая за своим воспитанником.       Нож в трясущейся руке с неприятным треском раскололся на куски, когда она попыталась ударить подошедшего мужчину. Мужчина подавлял одним своим видом, заставляя ноги деревенеть, а руки дрожать от подавляемого ужаса.       Но девушка всё-таки смогла преодолеть себя, и сейчас она обняла свою сестру за плечи, пытаясь закрыть её от неминуемого удара. Вот только вместо карающего удара их хрупкие плечи приняли на себя мягкую тяжесть.       Дофламинго стащил с себя свою роскошную розовую накидку и укрыл сестёр от промозглого ветра холодного осеннего дня. Потрясённые, девушки только и могли, что в изумлении глазеть на проявившего к ним давно забытую ими доброту...

***

      Моне тряхнула головой, прогоняя нежданно накрывшие её с головой воспоминания. Тот день врезался в её память каждой деталью, и был, пожалуй, одним из самых страшных и одновременно чудесных моментов её жизни.       Она ответила медленно, смакуя на вкус каждое произнесённое слово:       — Это всё равно, что прожить во тьме всю жизнь, а потом впервые увидеть разгорающийся закат над бушующим океаном. Потрясающе. Ужасающе. Всё равно, что быть рядом с дремлющим стихийным бедствием. И сколько бы не прошло времени, ты всё равно замираешь в восторге и ужасе, когда эта сила пробуждается.       Тартачо внимательно её выслушал, но почему-то не стал и дальше засыпать её вопросами. Они шли, и улица послушно ложилась под их ноги. Прошло немало минут, прежде чем Тартачо вновь подал голос:       — Я чувствовал то же самое, когда Майкл схлестнулся с тобой и Диаманте, и это чувство только усилилось, когда ты схлестнулась в бою с Крокодайлом. Ох. — Тартачо издал совершенно неприличный смешок, когда его посетила одна мысль:       — Я готов был на месте кончиться от страха, а кэп как ни в чём не бывало прикрыл нас от свистопляски снега и песка. И знаешь – он победил без боя, вытащив тебя прямо из лап Шичибукая. — Тартачо улыбнулся во всю ширь. — Пусть он пока ещё не настолько известен, как твой, но то ли ещё будет.       — Сравнивать Майкла и Дофламинго? — Девушка на удивление звонко рассмеялась, заставив Тартачо недоверчиво нахмуриться. — Правда в том, что твой капитан – многообещающий новичок, который споткнулся и едва не расшиб себе голову едва успев сделать первый шаг.       — Я вот одного не понимаю. — Заметил Тартачо. — Почему ты так принижаешь его? Майкл с лёгкостью одолел капитана Дозора вместе с двумя офицерами, а потом на равных сражался с Вице-Адмиралом.       Перечисляя каждого противника Тартачо потешно загибал пальцы на руках:       — Он одолел трёх накама Джокера, включая Логию. Он чудовищно силён, практически непробиваем, и как вишенка на торте – владеет невероятно сильным фруктом.       Тартачо фыркнул, зашевелив всеми пальцами как осминожек щупальцами:       — Он силён даже для Гранд Лайна, а ты всё равно относишься к нему как к пустому месту. Проиграв ему при этом. — Припечатал он в конце.       — Сколько таких было – дерзких, наглых, самоуверенных? — Ответила ему вопросом на вопрос Логия. — И где они сейчас?       Она едва заметно покачала головой и продолжила:       — Мертвы. Сломлены. Прислуживают тем, кто указал им на их реальное место в этом мире. Может, твой капитан посильнее прочих, но на вершине мира нет места для не владеющих Волей.       Она ткнула пальцем в рыболюда:       — Мало того, что Майкл не использует Волю – он вырубился от Королевской Воли, словно последний слабак. Даже ты выдержал давление старого пирата, а он – нет. И поэтому просто смешно сравнивать его с Джокером. Они просто существуют в разных мирах.       Она ожидала, что Тартачо ринется горячо защищать своего обожаемого капитана, но тот удивил её:       — Может, ты и права. Сейчас. Но я на твоём месте не берусь сказать, что бы случилось, если бы они вышли в море одновременно. Я признаю, твой капитан невероятен. — Рыболюд серьёзно посмотрел в глаза Логии. — Но неужели ему во всём сопутствовал успех?       Тартачо вздыхает, и рассеянно пинает особенно выпирающий булыжник из мостовой. После чего поднимает взгляд и с твёрдой уверенностью произносит:       — Да, Майкл не идеален. Он может проиграть, может иметь фатальный для Гранд Лайна изъян. Но пока я своими глазами не увижу, что он сдался и решил бросить свой путь – я буду верить в него.       Рыболюд медленно сжал и разжал кулаки, и с ухмылкой подмигнул на миг замедлившей шаг Логии:       — А теперь просто представь, какая буря ждёт Гранд Лайн, если он преодолеет трудности? Я хочу увидеть, как зашатаются троны под задницами нынешних Великих Сил. А ещё лучше – принять в этом непосредственное участие.       Моне лишь усмехнулась в ответ на эту горячую речь:       — Похоже, отличительная черта вашей команды – исключительная твердолобость. Впрочем, я уверена – время рассудит, кто из нас прав.       Тартачо просто пожал плечами в ответ. На языке у него крутился ещё один довод в пользу Майкла – что бы ни случилось, тот никогда не будет ставить одного накама выше другого. И что бы ни случилось, он всегда будет ждать своих друзей – так подсказывало сердце Тартачо.       Но эти слова так и остались невысказанными – и Тартачо не знал точную причину. Страх перед гневом Логии? Или неизвестно откуда появившаяся совесть не давала ему бередить ещё не зажившие раны в душе девушки, которую он успел узнать немного лучше.       Очень редкое для него благоразумие.       Тартачо поблагодарил все высшие силы, если они есть, за то, что он не на месте девушки. Он даже не желал представлять, каково это – до смерти бояться возвращаться к собственным накама.

***

      Когда они вышли к нужному месту – там творилось что-то неладное. Площадь перед лечебницей была заполнена нестройными стайками женщин разных возрастов. Они стояли и смотрели на окна лечебницы, то и дело вскрикивая и прикрывая рот руками.       — Они же его убьют!       — Остановите их!       — Они всё неправильно поняли! Он не делал ничего подобного!       А тем временем из окон лечебницы доносился приглушенный грохот – словно что-то тяжелое роняли на пол и били им по стенам.       — Ну и какого черта тут происходит? — Тартачо приставил ладонь к глазами, пытаясь высмотреть происходящее внутри здания. А суета и шум внутри всё набирали обороты.       — Ой, что делается! — Заголосила стоящая перед ними женщина в годах. — Убивают мудрого человека, злыми языками оклеветанного. — Она по-богатырски высморкалась в платок. — Святым мучеником назовут его, а этих дуболомов ждёт геенна огненная! — Последние слова она выкрикнула во всю силу лёгких, да только вот кроме звона в ушах у стоящих рядом они ничего не вызвали.       Тартачо и Моне переглянулись, сразу догадавшись, о ком идёт речь. Вот только что им теперь делать? К их счастью, суета внутри лечебницы стихла, чтобы ознаменоваться шумом выбитых стекол – кто-то рыбкой нырнул в окно третьего этажа, спасаясь от гнева невидимых для Моне и Тартачо преследователей.       Мужчина в потрёпанной рясе и с такой же растрёпанной седой бородой закувыркался по площади, гася инерцию от падения. Его появление вызвало бурную радость у собравшихся здесь женщин – его ринулись обнимать, и судя по тому, как заполошно он задёргался – его могли и заобнимать насмерть.       — Жди у выхода с площади. — Бросила Моне Тартачо и рассыпалась снегом. Позёмкой она проскользнула сквозь толпу и внезапным порывом ветра раскидала столпившихся вокруг Бенедикта (а никем иным мужчина быть не мог) дам.       Он вздрогнул, когда обжигающе холодные ладони схватили его за руки и рывком вырвали его в воздух. Короткий полёт – и его выхватывает прямо в падении невысокий паренёк, и как куль с мукой бросает на плечи.       Со стороны это выглядело смешно – невысокий паренёк тащит не самого маленького мужика на плечах, словно свежевыбитый ковёр. Он широкими прыжками нёсся вниз, а холодная снежная взвесь следовала за ним по пятам.       Им в след летели хоровые проклятия – как женские, так и мужские – в выбитом окне каким-то чудом показались краснющие лица десятка мужиков, орущих так, словно их сзади раскалёнными гвоздями потчевали.       Впрочем, вскоре они переключились друг на друга, и выражения "коровы блудливые" и "дубины стоеросовые" были самыми мягкими из них.

***

      Через некоторое время на борту «Лиса»:       — Вам нужен навигатор – а мне потребны средства, ибо поиздержался я изрядно, помогая заблудшим, жаждущим света истины в их скромной жизни. — Седовласый мужчина держался на удивление спокойно, рассматривая нас своими живыми, тёмно-серыми глазами.       — Сам Господь направил нас в час нужды друг к другу. Моё имя Бенедикт, скромный ученик духовной школы имени святого Вильгельма. С кем имею удовольствие беседовать?       — Моё имя Моне, а его – Тартачо. Нам нужно, чтобы вы провели наш корабль в страну Цветов.       Бенедикт задумался, машинально поглаживая свою бороду, а Моне и Тартачо ждали его ответ. Благо, что думал он недолго.       — В дурное место вы держите путь. — Медленно начал он. — Люди там в гордыне своей отвернулись от остальных, лелея гордость свою да теша самомнение. Не любят они чужаков, мало кого пускают к себе, и ещё меньше – отпускают. Следят во все глаза, себя считая настоящими людьми, а других – тварями бессловесными.       Седовласый вздохнул в расстроенных чувствах, и спросил у Моне:       — Не все они такие, но крепки в их сердцах предубеждения. Но вы же не откажетесь от целей своих, верно?       — Именно. — Кивнула ему Логия.       — Люди вы непростые, трудностей не боитесь. Как и обращаться к силам, природы которых не понимаете. — Бенедикт посмотрел на Моне, но та ответила ему спокойным до безразличия взглядом.       — Мы вытащили вас из неприятностей, и ждём, что вы ответите нам взаимностью. — Сказала Моне.       — И я от всей души благодарен вам. Люди скоры в гневе, творят зло и раскаяние для них хуже незваного гостя. — Посетовал мужчина. — Самое меньшее, чем я могу вам отплатить – помочь вам в ваших начинаниях. Но простите меня за мой грех любопытства – чего именно вы хотите там, в чуждых землях для всех, в ком не течет кровь Кано?       — Нашего друга взяли в плен, и мы хотим спасти его. — Вместо Моне ответил Тартачо, и та кивнула, подтверждая его слова.       — Благородное начинание. — Кивнул Бенедикт. — Для меня будет честью помочь вам – если вы...       Громкий детский плач донёсся из-за полуоткрытой металлической двери в офицерскую пристройку. Тартачо вскочил и ринулся туда, чтобы вернуться, укачивая в руках плачущего младенца, завернутого в дорогую пелёнку.       Бенедикт скользнул взглядом по этой полоске роскошной ткани, и изменился в лице:       — Во имя пера святого Вильгельма! Откуда у вас этот ребёнок?!       — Мы нашли его в люльке, дрейфующей посреди открытого моря. А вам что-то известно, откуда он? Это ведь герб какой-то дворянской семьи? — Тартачо кивает на нанесённый на ткани символ.       — Берите выше, любезный Тартачо. Это герб королевской семьи страны Филджи. — Бенедикт со всех сторон осмотрел символ и даже немного поскрёб его ногтем. — Я не верю своим глазам – перед нами скорее всего пропавший на днях младший отрок семьи Бранбард, его королевское высочество принц Альваро!       Тартачо слушал его с выпученными глазами, и даже Моне выглядела потрясённой.       — Но что же случилось с остальным экипажем перевозившим его? И самое главное, что случилось с королевой-матерью, плывшей вместе с ним? — Бенедикт схватился за голову. — Но это всё может подождать. Нам нужно немедленно отплывать!       — Почему? — Едва ли не хором спросили его Моне и Тартачо, покосившись друг на друга после этого.       — Тортю и Филджи в последние годы в состоянии тихой войны. Ненависть точит оба острова, пожирая чужие жизни и судьбы... — Покачал головой седовласый мужчина.       — С этим у нас проблем не будет. — Заверила его Моне. Она задумчиво смотрела на ребёнка, рассматривая различные варианты, довольная тем, что ей не пришлось обнажать перед всеми своё желание посетить Филджи.       Пожалуй, всё складывается как нельзя лучше – и даже подозрительное шевеление на пристани не могло ничего изменить.       По крайней мере, насколько сама Моне могла судить.