Круглосуточный магазинчик Судьбы

      Чонгук врывается в подъезд, спотыкаясь о порог. Слёзы заливают всё поле зрения, превращая мир в мутное варево красок. Он не замечает, как сбивает плечом старую Джису, не слышит её возмущённого окрика. Не видит, как дед Джихон, выпуская клубы дыма, нахмурился и сделал шаг в его сторону — впервые за все годы их молчаливого соседства.       Дверь в его комнатку захлопывается с такой силой, что со стены падает единственная фотография. Рюкзак с грохотом ударяется о пол.       Чонгук падает на колени так резко, что боль от удара тут же растворяется в общей агонии. Его пальцы впиваются в потёртое покрывало, когда он сгибается пополам, уткнувшись лицом в подушку.       Первая волна рыданий вырывается глухим воем — тем звуком, который рождается где-то в самой глубине разорванной души. Слёзы текут безостановочно, смешиваясь со слюной, образуя на ткани мокрое пятно, которое расползается, как ядовитый цветок.       «Глупый, глупый, глупый…» — стучит в висках. Каждый удар сердца отдаётся новой волной боли. Он задыхается, но не может остановиться — рыдания выворачивают его наизнанку, выталкивая наружу всю накопленную надежду.       Он ведь знал. Он знал, что однажды вновь останется один. Знал, что понёсшая малолетка никому не нужна. Знал, знал, знал… И надеялся на сказку.

🍇🍇🍇

      Тэхён приходил каждый вечер. Без звонков, без предупреждений — просто появлялся на пороге магазинчика ровно в тот момент, когда солнце начинало клониться к горизонту, заливая полки золотым светом яркого заката. На выходных он приходил раньше — ближе к полудню, и тогда они проводили вместе целые дни, наполненные тихим, почти домашним уютом.       Они работали бок о бок: переставляли товар, протирали пыль с банок, которые, казалось, никто никогда не покупал, выносили пустые коробки. А потом, когда магазин пустел, садились за прилавком — Тэхён на том самом стульчике, Чонгук — на старом вращающемся кресле, которое скрипело при каждом движении.       И говорили.       О книгах, которые Тэхён приносил ему в подарок. О фильмах, которые Чонгук никогда не смотрел, потому что у него не было ни времени, ни хорошего интернета. О работе, о мелочах, о глупостях — обо всём, что приходило в голову. Но никогда — о личном.       Тэхён не спрашивал, где альфа, который должен был быть рядом с Чоном. Не задавал вопросов о ребёнке, о прошлом, о том, как шестнадцатилетний омега оказался один в этом полузаброшенном магазине с растущим животом и усталыми глазами.       А Чонгук в ответ никогда не интересовался, почему Тэхён проводит здесь вечера вместо того, чтобы быть с кем-то другим, с кем-то близким. Не спрашивал, почему тот смотрит на него так, будто боится, что он исчезнет, если моргнуть.       Это было их молчаливое соглашение. Два побитых жизнью щенка, которые лизали друг другу раны, но так и не решались показать, насколько глубоки шрамы под шерстью. Тэхён смеялся над своими же глупыми шутками, а Чонгук прятал улыбку в ладонях. И если иногда по вечерам, когда магазин уже закрывался, Чонгук ловил на себе чей-то тёплый, задумчивый взгляд — он делал вид, что не замечает.       Потому что некоторые вещи было страшно назвать вслух.       Но однажды Тэхён пришёл немного позднее. Дверь магазина распахнулась уже тогда, когда за окном сгустились сумерки, окрашивая всё в синеватые тона. Он вошёл без привычной лёгкости в движениях, без той тёплой улыбки, которая обычно появлялась на его лице, едва он замечал Чонгука за прилавком, извинился скомкано и скинул пиджак, чтобы по привычке разобрать коробки на складе. Чонгук иногда задумывался, не подозревает ли чего хозяин магазинчика и не трудно ли самому Тэхёну каждый день приходить с работы, чтобы помогать омеге, но не в этот день. В этот раз его интересовала какая-то странная задумчивость и молчаливость Тэхёна. Тот даже ни разу не спросил, как у Чонгука дела, хотя каждый день он спрашивал об этом едва ли не раньше приветствия. А сегодня… Сегодня он казался далёким, будто физически здесь, но мыслями — где-то за пределами этого маленького магазинчика, за пределами их тихих вечеров. Но лезть омега не решился, позволяя мужчине переварить свои мысли, а потом поделиться ими.       Заговорил Тэхён лишь тогда, когда они оба присели, а в руки омеге была вручена новая пачка мармеладок — в этот раз кислых червячков, а не фруктовых мишек. Тэхён несколько раз глубоко вздохнул, его пальцы нервно переплетались и снова расцеплялись. Он будто собирался с мыслями, с силой закидывал их в глубину сознания, а они снова всплывали, не давая покоя. Чонгук уже смирился с тем, что сегодня так и останется без ответов, когда…       — Гуки, какие качества ты ценишь в партнёре? — чуть с хрипотцой голос Тэхёна заставил омегу поднять глаза, и альфа тут же прокашлялся в кулак, направляя свой взгляд на Чонгука, у которого мурашки по спине пробежали от этого вопроса и милого прозвища, которое дал ему Тэхён всего пару недель назад.       — Кажется, я не тот человек, у которого нужно это спрашивать, — ответил младший, направляя красноречивый взгляд на свой уже заметно торчащий из-под кофты живот — пятый месяц очень сильно сказался на его фигуре и врач, к которому его водил Тэхён, говорил, что это ещё даже не бóльшая часть того, что ожидает впереди папочку здорового прекрасного альфы, — уж я-то точно не умею выбирать себе партнёров…       Тэхён несколько секунд сверлил взглядом омегу, а затем и его живот, с каким-то особым трепетом обводя чужие формы и округлости. Чонгук уже давно заметил, как аккуратно и нежно Тэхён носился с его беременностью. Он едва ли не больше самого Чона переживал о здоровье малыша, перезаписал омегу из местной больницы в какую-то свою супер-крутую и сам таскался с Чоном по всем врачам, ждал, пока он сдаст анализы, помогал, если становилось плохо. Чонгук тайно считал его едва ли не отцом для малыша, хотя частенько слышал, что альфы не любят чужих детей, что избегают омег, беременных от другого. Тэхён казался каким-то другим.       — Но всё же. Сейчас какого бы ты выбрал партнёра? — повторяет свой вопрос Ким, уточняя, заглядывая в чужие глаза.       — Доброго, — говорит Чонгук, не задумываясь, а после продолжает перечислять более вдумчиво, — того, кто не будет бояться показать свои эмоции… Любящего детей.       На последнем у Чонгука срывает голос и он опускает голову, чуть проронив пару жалких слезинок, медленно поглаживая свой живот. Он им с сыном обещал, что никогда не будет плакать из-за того заносчивого и тупого альфы, от которого и получилась кроха в его животе. Он и не из-за него эти две слезинки уронил. Из-за себя — глупого, наивного. Влюблённого в главного бэд-боя в школе, как и все. Чонгук не скучает по «старому» себе. Он рад, что стянул с себя розовые очки, рад, что все маленькие заколочки слетели с волос и разбились вдребезги, стоило услышать, как его «любовь» посылает его на все четыре стороны, лишь узнав о том, что омега беременный. Рад, что его сердце просто растоптали глубоко религиозные родители, выбросив из дома как собачонку. Теперь он может из этого слепить себе новое сердце. Запечь его и превратить в неразрушимый камень. Но он всё равно остаётся наивным, одиноким и брошенным подростком, у которого все стены рушатся, стоит лишь капельку заботы проявить.       Он себя не жалеет, нет, они справятся, через всё пройдут. Обидно, что чужая маленькая, ни в чём неповинная жизнь стала поводом раскрыть глаза. Чонгук бы хотел, чтобы всё было по-другому. Он мог встретить Тэхёна где-то в другом месте. Например, на практике от колледжа. Мужчина недавно рассказывал, что к ним приходили юные дизайнеры со своими работами. Чонгук тоже мог пойти учиться на дизайнера, прийти в компанию Тэхёна и показывать ему свои работы… А потом они могли бы пойти на свидание…       Из мечтаний его снова выдёргивает Тэхён, аккуратно присевший перед почти вдвое согнутым Гуком, аккуратно поглаживающий подростка по плечам и голове, успокаивая. Чонгук смотрит на него недолго и выдыхает, улыбаясь неловко и скомкано. Всё же тому никогда не случиться. По крайней мере, они уже знакомы. Тэхён говорит, что сегодня уйдёт пораньше, просит быть осторожным по дороге домой и обещает, что на выходной Гука они съездят ему за курткой. Чон смущённо кивает, благодаря, и смотрит, как Ким покидает магазин, а вместе с ним омегу покидает и спокойствие.

🍇🍇🍇

      Чонгук начинает подозревать что-то, когда они, купив омеге куртку и кое-что для малыша, заезжают в кафе. Тэхён делает заказ на двоих и утыкается в телефон, выглядит безумно сосредоточенным, но иногда на его губах проскальзывает улыбка. Чонгук ест свой салат некоторое время, смотрит, как ветер гоняет по асфальту давно опавшие листья, что не смогли собрать дворники. На улице с каждым днём холодало всё больше и больше. Гук чувствовал это не только на улице. В его комнатке тоже было очень холодно по ночам, но спасал тот самый тёплый костюм, подаренный Тэхёном ещё в начале осени.       — Думаю, нужно уже что-то решать с именем для малыша, — выдохнул Чонгук, возвращаясь к своей еде, когда им принесли горячее мясо.       — Ты ещё не выбирал? — спросил Тэхён, наконец отложив телефон и принимаясь за трапезу тоже.       — Нет, я… Думаю, моя голова была занята другими мыслями, — Чон пожал плечами, тихо шипя, когда горячий соус больно обжёг его язык.       Тэхён тихо засмеялся и протянул младшему свой холодный напиток, чтобы тот быстрее остудил пострадавший язык. Чонгук жадно пил какую-то газировку, прикладывая в конце язык к идеально-квадратным кусочкам льда и облегченно выдыхая, глядя на то, как Тэхён втихую смеётся над ним. Но не обижаясь на него, скорее, слегка смущаясь, в отместку несильно пиная старшего в икру, чтобы неповадно было.       — Прости, прости, — тихо говорит Тэхён, утирая с глаз проступившие от смеха слёзы, — просто ты такой милый… Как младший братишка, я не могу.       Чонгук дуется на Тэхёна ещё несколько минут до десерта, а потом боготворит его, вылизывая ложку после божественного чизкейка. Его сознание набатом твердит чужим голосом: «милый, милый, милый», и Чонгук незаметно краснеет, зарываясь красным носом в свой шарф.

🍰🍰🍰

      Первый раз Чонгук чувствует себя плохо, когда в свой выходной у него начинает болезненно тянуть низ живота. Чонгук скрючился на кровати, пальцы впились в простыню, как когти испуганного зверька. Внизу живота сковало ледяной судорогой — так не должно быть, малыш должен шевелиться спокойно, а не биться внутри, как пойманная птица. Мальчишка дышит глубоко и быстро. Ему безумно страшно, что его малышу плохо, что ему придётся совсем маленьким выползти из папы, что точно ничем хорошим не закончится. Да и что таить, Чонгук ещё не готов к появлению малыша, у него ещё целых четыре месяца впереди. Слёзы текли по щекам горячими ручейками, смешиваясь с потом на шее. Он тыкал дрожащими пальцами в телефон — три промаха прежде чем удалось разблокировать, посреди ночи звонит Тэхёну и просит отвезти его в больницу, говоря, что с ребёнком что-то не то. Тэхён просит скинуть адрес и Чонгук совершенно забывает обо всех своих страхах и комплексах, забывает, почему не позволял альфе его подвозить или провожать, почему запрещал узнавать его адрес.       Тэхен приезжает буквально через двадцать минут, что вообще физически невозможно, его район минимум в часе езды, но он смог. Чонгук стоит у подъезда, заплаканный, напуганный, придерживая свой живот, но ничего больше не чувствующий. Тэхён вылетел из машины без куртки, с растрёпанными волосами, а то и понятно, на улице ночь глубокая.       — Он умер? У него не получилось выбраться и он умер, Тэхён? — в истерике спрашивает Чонгук, вжимаясь носом в чужую грудь и рыдая навзрыд, альфа гладит младшего по голове и ведёт к машине, тихо шепча, что всё в порядке.       — Всё хорошо, Гуки, такого не бывает, сейчас мы поедем в больницу и всё узнаем, хорошо? — говорит Тэхён, пристёгивая дрожащего омегу ремнём на переднем пассажирском и сам быстро забираясь на водительское.       Они мчатся по ночному городу, и хотя Тэхён не давит педаль в пол, каждый поворот колеса, каждый переключенный режим коробки передач выдают его внутреннее напряжение — он везёт ценнейших пассажиров, и малейшая ошибка невозможна. Чонгук вцепился в подушку так сильно, что пальцы побелели, а в груди колотилось что-то тяжёлое и горячее, мешая дышать. Но постепенно, через панические всхлипы, он начинает различать знакомый запах — тёплый, древесный, с легкой горчинкой дорогого парфюма, который всегда окружает Тэхёна. Этот аромат обволакивает, как одеяло, проникает в легкие с каждым вдохом и понемногу растворяет комок страха в горле. Чонгук закрывает глаза и старается погрузиться в этот аромат с головой, сосредоточиться лишь на нём.       И вот уже дыхание выравнивается, а пальцы разжимаются, когда внезапно — толчок. Слабый, но такой явный, будто малыш сердится на всю эту суматоху. Чонгук замирает, боясь пошевелиться, и тогда приходит второй толчок, затем третий, уже настойчивее, будто говоря, что всё в порядке, что не нужно так сильно нервничать. Сердце делает кульбит в груди, и на губы прорывается улыбка — нежная, дрожащая, но настоящая. Он гладит живот там, где только что пинался малыш, и эти движения осторожные, полные невысказанной нежности и облегчения.       В больнице они узнают, что это были тренировочные схватки. Чонгук на кушетке выдыхает с дрожью, обнимает свой живот снизу и ждёт, пока медсестра, которую они напугали до седины, уберёт аппарат УЗИ с его живота и сотрёт липкий гель с тёплой кожи. Тэхён рядом тоже выдыхает и сжимает руку парня, кивая несколько раз.       — При первой беременности такое бывает, — говорит устало девушка и выписывает Чонгуку рецепт, всучив прямо в руки с книжечкой о всех тонкостях первой беременности. Чонгук кивает благодарно, возвращает взгляд к Тэхёну, который улыбается облегчённо, и вместе с альфой идёт на выход.       Когда они едут к дому Чона, атмосфера в машине витает более расслабленная. Чонгук практически засыпает на сидении машины и прижимает к груди книжечку. Тэхён его будит аккуратно, когда они подъезжают к дому. Омега кивает сонно и выбирается из машины, лепеча благодарности. В ответ он получает только тихое «не за что» и ласковую улыбку.

***

      Гром для Чонгука раздался в тишине первых зимних деньков, когда привычный звон колокольчиков над дверью так и не прозвучал. Тэхён не появился — впервые за все эти месяцы. Его сообщения всплывали на экране телефона, полные извинений, десятков, сотен «прости», но Чонгук отвечал лишь коротко: всё в порядке, — притворяясь, будто не замечает, как пустота вдруг осела внутри, тяжёлым комом легла на грудь и не отпускала.       Вечером, солнце уже начинало заходить за горизонт, Чонгук устроился на своём скрипучем кресле, ворочая страницы книги о беременности. Пальцы автоматически втирали в кожу живота теплый крем с ароматом миндаля — тот самый, который Тэхён принес неделю назад, тщательно подобранный «специально для чувствительной кожи омег». Каждое круговое движение будило воспоминания: как альфа осторожно вручал баночку, как его пальцы случайно задели ладони Чонгука, как в глазах мелькнуло что-то невысказанное…       Губы сами собой потянулись в улыбке, но тут же дрогнули. Мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг одного — Тэхёна. Его внезапного отсутствия. Его места у прилавка, сегодня пустующего.       Чонгук знал — он бы справился. Проглотил бы одиночество, как горькие пилюли, заставил бы себя вставать каждое утро, работать до изнеможения. Малыш бы родился, и они бы выжили, как два брошенных щенка, отвергнутые целым миром. Чонгук уже старался любить своего ребёнка, как-то пытался разговаривать с ним вслух одинокими ночами, но долго не смог этим заниматься, почему-то стыдно было. Зато мысленно он общался с малышом постоянно, надеясь, что малыш мог бы понять его, находясь внутри тела своего папы.       Но теперь, познав тепло Тэхёнова взгляда, его терпкие шутки, его привычку приносить мармеладки «просто так», Чонгук с ужасом осознавал — возвращаться в ту серость, в то одиночество будет в тысячу раз больнее. Как срывать присохший к ране бинт.       Он прижал ладонь к животу, чувствуя под пальцами слабый толчок. «Мы справимся», — хотел сказать вслух, но голос предательски сломался. Потому что впервые за долгое время ему так отчаянно хотелось добавить: «Но только не оставляй нас…»       Тяжело выдохнув, омега провёл ладонями по лицу, опускаясь лбом на свой стол за кассой после того, как один из немногочисленных клиентов выходит за дверь. В этот день ему особенно тяжело держаться на ногах. Поясницу тянет, голова кружится, а самому ему хочется в объятья. В определённые объятья. В объятья Тэхёна хочется. Вот только старший со вчерашнего дня не отвечает на сообщения, а позвонить Чонгук не решился.       Следующий рабочий день липкой субстанцией обволакивает Чонгука с ног до головы, погружая в непонятное сонное состояние, в котором у парня не получается ни уснуть, ни бодрствовать нормально. Чонгук чувствует себя разбито и совершенно потеряно. Ему впервые за несколько месяцев становится очень одиноко. Книга, которую он не дочитал, валяется на стуле, но возвращаться к ней нет ни сил, ни желания.       Колокольчик громко звенит, оповещая омегу о том, что пришли посетители, и он тут же выпрямляется, натягивая дежурную улыбку, которая тут же сползает с его лица. В магазин заходит толпа подростков, и Чонгук узнаёт в ней несколько человек, но его взгляд прикован к нему. Хёнджин стоит, как обычно, в окружении дружков, смеётся громко, мерзко и не обращает внимания на продавца, набивая корзинку разными чипсами, сухариками и бутылками с колой. Чонгук натягивает кофту полностью на живот, что его, конечно же, не скрывает, и кепку ниже опускает, не собираясь поднимать взгляда.       Когда корзинка оказывается на ленте, Чонгук молча пробивает покупки, его сердце замирает на каждом пике и он с дрожью принимает смешки альф, которые, видимо, заметили, что он в положении, и начали перешёптываться и мерзко хихикать. Чонгуку не стыдно — мерзко, неприятно, всё внутри напрягается, будто натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.       — Четырнадцать тысяч, наличные или карта? — спрашивает Чонгук максимально низко, чтобы его голос не узнали, Хёнджин крутит картой перед носом омеги, и тот кривится от чужого запаха так близко. Покупка проходит быстро, Чонгук собирает всё в пакеты и отдаёт альфам, всё ещё не поднимая головы. Просто отдать — и пусть уходят.       Они почти выходят из магазина, и Чонгук облегчённо выдыхает, поднимая взгляд, тут же встречаясь им с Хёнджином, что довольно хмыкнул и вернулся к кассе, глядя на омегу довольным хитрым котом, который нашёл себе добычу. Чонгук отходит чуть назад, чтобы не быть близко к альфе, не дышать его запахом, не смотреть в эти глаза. Он всё ещё помнил, какое выражение в них было, когда он говорил о ребёнке. Сейчас альфа другой. Он расслаблен, осматривает омегу заинтересованно, с любопытством.       — А кто это у нас тут? — тянет он почти ласково и от этого Чонгуку только тошно становится, — Малыш ГуГу? Как продвигается подготовка к отцовству? Готов родить моего ребёнка?       Чонгуку тошно и мерзко от руки, что легла ему на плечо. Она холодная, неприятная, длинные пальцы крючковатые — в голову омеги приходят тысячи сказок о ведьмах и злых колдунах. Он сбрасывает чужую руку, когда она медленно начинает сползать вниз, к груди, к животу. Нет уж, касаться себя ему Чонгук дальше не позволит.       — Что, твои богатенькие родители отказались от своего любимого сыночка? Посчитали его шлюхой? — приторно сладким голосом тянет Хёнджин, и Чонгук краем глаза подмечает, что его отсутствие уже заметили остальные и вот-вот подтянутся за своим «вожаком». Сердце омеги бьётся сильно, так, будто рёбра ему сейчас проломит. Он не хочет встречи со своим прошлым, он банально не готов к нему. Ему всё ещё больно, ему всё ещё безумно не хочется сталкиваться с этим.       — Отстань, Хёнджин, — прошипел он и, почти неосознанно, прикрыл живот руками. Это стало для него почти рефлексом — простым жестом, за которым стоял первобытный страх. Он не знал, заметен ли этот инстинкт со стороны, и не хотел задумываться. Главное — защитить.       Хёнджин усмехнулся, будто наслаждаясь ситуацией, и, не обращая внимания на протест, медленно зашёл за кассу. Он шёл к Чонгуку — прямо, нагло, будто считал, что имеет на это право. Но остановился, когда с порога магазина раздался резкий, уверенный голос:       — Эй, отвали оттуда!       Тэхён шагал быстро и решительно, брови сдвинуты в гневе, голос — твёрдый, с хрипотцой. Он без лишних слов встал между ними, заслоняя Чонгука собой, и легко отодвинул Хёнджина на шаг назад, как будто отбрасывал что-то грязное, нежелательное.       Хёнджин усмехнулся снова, уже с искажённым оскалом. Слова его были словно плевок:       — Так ты себе папика богатого нашёл! Какая прелесть, подстилка с прицепом.       Он отступал к двери, но даже в этом отступлении сохранялась его ядовитая бравада. Он всё ещё смотрел — не на Тэхёна, а на Чонгука, будто пытаясь в последний раз ударить взглядом, оставить на нём след. Лишь выйдя за порог, он бросил на витрину мрачный, долгий взгляд.       А Чонгук стоял, прижавшись к Тэхёну, дрожал и пытался просто дышать. Мир вокруг будто размылся. Единственным якорем оставался запах рядом — знакомый, тёплый, родной. Он прятал лицо на груди Тэхёна, вдыхал его аромат, судорожно, будто воздух в лёгких закончился, и только теперь вернулся.       — Всё, всё, успокойся, — шептал Тэхён, поглаживая омегу по голове и медленно успокаивая, — хулиганы пристают?       Чонгук молча покачал головой, громко шмыгнул носом и крепче вцепился в пиджак Тэхёна, прижимаясь ближе, насколько позволяло его тело, не слишком тесно, чтобы не давить на округлившийся живот между ними. Зрелый, насыщенный аромат альфы заполнил лёгкие, и с каждым вдохом становилось легче. Сердце больше не рвалось из груди — оно постепенно замедляло ритм, равняясь с размеренным биением чужого. Где-то внутри, едва ощутимым движением, отозвался ребёнок — лёгкий толчок, будто он пытался подбодрить, проговорить без слов: «Ну что ты, папочка. Из-за какого-то дурака расстраиваешься…»       — Это был он? Отец? — тихо спросил Тэхён, мягко зарываясь пальцами в тёмные волосы омеги.       — Нет, он никто… Точно не отец для Намджуни… — Чонгук медленно отлип от чужой груди, выпрямился и, взяв из-под стойки пачку салфеток, стал вытирать лицо — щёки, нос, уголки глаз. Всё ещё покрасневшие, влажные. Тэхён наблюдал молча, позволяя Чонгуку успокоиться и немного привести себя в порядок.       — Намджуни? — с улыбкой спросил Ким, приближаясь к чужой фигурке и накидывая на плечи свой пиджак, аккуратно поглаживая.       — Имя для ребёнка. Я решил, что будет Намджун, — говорит, чуть улыбаясь, Чонгук, вытирая раскрасневшийся нос салфеткой, — Чон Намджун, звучит статно, да? Он будет сильным и добрым, не будет так обращаться с омегами, как…       Он запнулся. Вдохнул, выдохнул. Высмаркивается последний раз и откидывает салфетки в мусор. Тэхён ничего не говорит, стоит и ждёт, пока у парня волна эмоций спадёт. Ждёт, чтобы не тревожить его нервную систему. А Чонгуку хватает чужого присутствия за спиной, чтобы окончательно расслабиться и выдохнуть. Всё хорошо. Они в безопасности.       — Прекрасное имя, — наконец сказал Тэхён, тепло, с оттенком одобрения, отступая на шаг, — Что ж, может, займёмся делом?       Чонгук кивнул, и, немного приободрившись, повёл Тэхёна на склад, показывая, что из коробок нужно переставить в торговый зал, а что — просто сдвинуть. На двадцать шестой неделе он сам уже боялся браться за что-либо тяжелее собственного рюкзака: тянуло спину, живот ныл, да и стоило чуть больше подвигаться — тут же появлялась тяжесть, будто тело говорило: остановись, побереги нас.       Тэхён без лишних слов взял на себя всю физическую часть работы, а чтобы отвлечь Чонгука от навалившихся эмоций, говорил: про погоду, про обстановку в городе, про предстоящий приём у врача. Иногда задавал короткие вопросы — о самочувствии, о сне, о том, не забыл ли записаться. Чонгук кивал старательно, но всё равно вбил дату в телефон — в последнее время память подводила, стоило только отвлечься, как мысли рассыпались.       Когда работа была закончена, и смена была передана сменщице, а они уже шли по дорожке к дому омеги, Чонгук — будто вспомнив — обернулся и спросил с лёгкой неуверенностью:       — А куда ты вчера пропал? Много дел было?       — Точно! Я же хотел рассказать! — просиял Тэхён, и в его голосе зазвучала непривычная лёгкость, почти восторг. Он повернулся к Чонгуку, улыбаясь, — Ко мне приехал мой молодой человек, Гуки. Он предложил, чтобы мы втроём пошли пообедать после твоего осмотра. Как тебе?       Слова прозвучали неожиданно. Чонгук моргнул несколько раз, словно пытаясь проверить, не ослышался ли он. Что-то горькое, плотное застряло в горле. Он машинально прижал ладони к груди, будто от этого можно было защититься. Парень… У Тэхёна был парень?

🧶🧶🧶

      Чонгук захлёбывается в рыданиях, хватая воздух ртом, словно он внезапно стал жидким и липким, не дающим дышать. Всё тело сковывает от боли, но самое страшное — то, что происходит внутри. Его живот будто выламывает, выворачивает наизнанку, режет чем-то тупым, ржавым, беспощадным. Это не просто тянущая боль — нет, это нечто новое, пугающее. Как будто его изнутри разбирают на части, без наркоза, без предупреждения, без права на крик.       Он судорожно шарит по полу в поисках телефона. Паника накрывает волной. Мир затуманивается, а сквозь рваное дыхание и судорожные всхлипы он всё-таки вытаскивает смартфон. Пальцы дрожат, едва слушаются, но он знает, кого набирать. Это не врач. Это не скорая. Первая мысль, первый зов — не из головы, из сердца. Тэхён.       Пальцы уже тянулись набрать выученный наизусть номер, но тут же по затылку ударило осознание, воспоминание о том, что он услышал — про отношения, про беззаботный обед втроём — будто острым лезвием прошлось по сердцу, и Чонгук отдёрнул руку.       Он больше не мог просить помощи у Тэхёна. Не имел на это ни права, ни внутренней силы.       Дрожащими руками он всё же разблокировал экран и, преодолевая паническую дрожь, зашёл в экстренные контакты, нажимая нужную кнопку почти машинально, на автомате.       — Служба спасения, что у вас случилось?       — Бе… беременный… сильная боль… пожалуйста, — прохрипел он, едва удерживая голос, который тут же начал срываться на рыдания.       Назвав адрес, он позволил себе осесть на холодный пол, обхватив живот руками, словно мог удержать мир от полного разрушения. Телефон соскользнул из пальцев, упал рядом, но ему было уже всё равно. Он дрожал всем телом, едва удерживая крик внутри, пока одиночество медленно поглощало его.       Рядом не было никого. Ни Тэхёна. Ни знакомого запаха, ни рук, к которым он привык. Только тишина, боль и ожидание.       Оставалось лишь одно — надеяться, что скорая приедет вовремя. Что с ними обоими всё будет хорошо.