even the proud probably die on their knees

***

Через три месяца после начала уединения Лань Ванцзи в пещере Холодных источников кто-то входит в пещеру. Он медитирует, когда слышит пульсацию заслонов, легкие шаги; он не сразу открывает глаза, удивляется вторжению, но знает, что опасности нет — лишь те, кто имеет ленту на лбу, могут пройти заслоны. Он предполагает, что это старший брат, который обещал навестить его. Но это не так. Даже если бы на пещере не стояло защиты, стало бы ясно, что этот человек принадлежит клану Лань. Он одет в сложные белые одежды и обладает нефритовым жетоном прохода, отмечающим его как старейшину ордена. Что странно, так это отсутствие меча и маска на все лицо. Лань Ванцзи встает и кланяется. — Что это? — спрашивает он. — Это следующая часть твоего наказания, — говорит старейшина. Лань Ванцзи не узнает его голоса, ведь он искажен заклинанием, используемым при обучении в музыкальном совершенствовании. — Я не слушал, чтобы условия моего наказания были изменены. — Ты допрашиваешь меня? Неужели твоему неповиновению не будет конца? Лань Ванцзи качает головой:  — Прошу прощения. Старец протягивает кусок черной ткани. — Я должен повязать это на твои глаза, — объявляет он. Лань Ванцзи подходит к нему и позволяет старейшине сделать то, о чём тот говорит. — Могу я узнать, каково наказание? — звучит вопрос, когда повязка оказывается закреплена. — Скоро узнаешь, — отвечает старец и берёт Лань Ванцзи за руку. — Пойдем со мной. Они покидают пещеру Холодных источников и идут по грунтовой дорожке к главному комплексу. В Облачных Глубинах стоит тишина. Ночь уже наступила, и Лань Ванцзи бодрствовал лишь потому, что его спина болела слишком сильно, чтобы позволить ему заснуть. Месяц после порки он провел на животе, пока кровь пропитывала ткань повязок. Через месяц он был признан здоровым достаточно, чтобы начать уединение без присмотра целителя. Он всё еще исцелился не полностью, но следы от плети больше не кровоточат, если их не тревожить. Лань Ванцзи привели к цзинши. Он узнает гравий, расстояние до ступенек, приторный запах благовоний, которые он предпочитает. То, что следующая часть его наказания будет проходить в его доме, не может не раздражать, особенно вспоминая, что его мать была заключена в этом самом доме. Ему велено встать на колени в центре комнаты, что он и делает. В комнате раздается шум множества людей — его брат? дядя? старейшины, перед которыми он поднял меч? Он хочет задать вопросы, но ему ясно дали понять, что единственное, что он должен делать, — это молчать и подчиняться, поэтому он не произносит ни слова. В цзинши тепло — приятная перемена по сравнению с пещерой Холодных источников. Его уровень совершенствования достаточно высок, чтобы холод не смог причинить ему вреда, но используя большую часть своей духовной энергии для исцеления ран, он не может регулировать температуру тела настолько, чтобы согревать себя достаточно. Смысл уединения в пещере не в комфорте, а холод — это меньшее, что он заслужил за то, что так непростительно подвел Вэй Ина. Со временем его мышцы расслабляются в тепле, в конечности возвращается полная чувствительность. — Лань Ванцзи, — говорит тот же старец, что и раньше, — ты сражался против своего ордена на стороне Старейшины Илин, ты защищал того, кто ступил на кривую дорожку, ты ранил своих старейшин, и ты отказался отречься от Вэй Усяня. Лань Ванцзи склонил голову. Все это правда. Теперь уже слишком поздно, но он никогда больше не скажет ничего против Вэй Ина; он не защитил Вэй Ина, когда это было необходимо, и это сожаление он должен нести до конца своей жизни. Если это еще одна попытка убедить его оставить Вэй Ина, то она не сработает. — Очевидно, — продолжает старец, — твоя постыдная похоть к Вэй Усяню затуманила твой рассудок. Ты должен понести наказание. Эти слова шокируют. Признание того, что его чувства к Вэй Ину были более чем платоническими, достаточно шокирует его; он ошеломлен тем, что это называется похотью, а его действия отвергаются как гормональное увлечение молодости. — Нет, — отрезает он. — Каковы бы ни были мои чувства к Вэй Ину, мои действия были основаны на праведности и справедливости. Вздох. — Жаль, что наш второй молодой господин не способен подняться над своими низменными желаниями. Тебе нужно усвоить, что твои желания — это злодеяние. Внезапно его хватают за руки и тянут за пояс и мантию. — Что? — переспрашивает он, инстинктивно защищаясь и пытаясь отбить руки. — Я еще раз спрашиваю, будет ли конец твоему неповиновению? Лань Ванцзи замирает, позволяя рукам снять с него одежды. Его торс по-прежнему перевязан бинтами, скорее для того, чтобы лечебная мазь не стиралась об его одежду. Возможно, они должны проверить состояние его ран, прежде чем применить наказание. Но когда руки тянутся к его брюкам, он уклоняется и спрашивает:  — Что это значит? — он не знает ни одного предписанного наказания, которое бы требовало полной наготы. — Никогда в моей жизни ученик Гусу Лань так много раз не отказывался принять наказание, — произносит старец с явным разочарованием в голосе. Лань Ванцзи снова замирает. На этот раз он позволяет рукам раздеть его. Когда ему стягивают руки за спиной и связывают веревкой, он не задает вопросов. В нем начинает прорастать семя страха. Он хорошо знает, какими бывают применяемые в его ордене наказания, и это явно не одно из них. Он не может предсказать, что произойдет дальше. Его раздевают догола, завязывают глаза и связывают на полу в его же доме. Только когда его бедра оказываются подтянутыми вверх, а плечи прижатыми к полу в извращённом поклоне, он понимает, что его ждет. Прежде чем он успевает подняться, пара чужих рук с силой надавливают на плечи, а еще две руки хватают каждую из его лодыжек, разводя ноги в разные стороны. — Достаточно, — почти умоляет он, с головой охваченный паникой, когда чужие пальцы проводят между его ног, — это неподходящее наказание, я должен поговорить со своим братом или дядей. — Заткнись, — раздается холодный голос старейшины. — Ты не знаешь границ дозволенного, и традиционные средства не действуют на такого, как ты. Ты не найдешь пощады ни у Цзэу-цзюня, ни у Лань Цижэня. Лань Ванцзи начинает всерьез пытаться вырваться — недостойно и бесплотно. Он всё ещё слишком слаб после порки, а те, кто его держит, в полной силе. Позади него появляется нарастающий жар, и что-то твердое начинает проталкиваться в его тело. — Нет.., — просит он, пытаясь отбиваться ногами и освободить руки, — нет, прекратите. Пожалуйста!— Ему не отвечают, лишь крепче удерживая его на месте. Он кричит, когда горячий член проникает внутрь, всхлипывает, когда человек начинает двигаться. Боль от проникновения не проходит — она пробивает себе дорогу в сознание Лань Ванцзи, вытесняя все чувства, кроме боли и унижения. Когда стоящий за ним человек заканчивает, Лань Ванцзи падает, уверенный, что все кончено. Но он ошибается. Руки, охватывающие его лодыжки, отпускают его и сменяются другими. Кто-то прикасается к его раскрытому входу, заставляя его скулить от боли, пока другой член входит в него. На этот раз легче — помогает сперма первого человека — но боль все равно мучительна. — Пожалуйста, — слабо умоляет он, когда третий человек вставляет в него свой член, — пожалуйста, не надо больше. Лань Ванцзи теряет сознание, когда его замутнённый болью разум больше не может этого выдержать. Он перестает пытаться вырваться, и чужие руки перестают удерживать его; вместо этого они двигают его безвольное тело, и наседая всем весом стараются войти в него как можно глубже. К тому времени, как старейшины заканчивают своё изощренное наказание, он может лишь тихо плакать на полу в знак покорности. Их руки моют его между ног, развязывают путы на запястьях и натягивают одежду обратно на тело. Его, хромого и обессиленного, ведут обратно в пещеру Холодных источников. — Это будет происходить раз в месяц в течение всего времени твоего уединения, — говорит старейшина в маске, снимая повязку с глаз Лань Чжаня, — чтобы ты усвоил этот урок. — Лань Ванцзи молчит, привалившись к камню, на котором когда-то хранился цинь Лань И. — Не проси своего брата смягчить наказание, наследнику ордена не подобает использовать свой статус в попытке избежать последствий своего проступка. — Лань Ванцзи понимающе склоняет голову. Старейшина уходит. Лань Ванцзи остается один на холоде, дрожа после событий этой ночи.

***

Лань Ванцзи решает встретить повторение наказания более достойно. С самого дества он почти не плакал, и уж точно никогда не пытался смягчить наказание или уклониться от него. Очевидно, что смерть Вэй Ина, еще не зажившие раны от кнута и шок от такого неожиданного наказания заставили его потерять самообладание. Когда старейшина приходит за ним, Лань Ванцзи без единого слова выполняет все его указания. Ему завязывают глаза, он встает на колени в цзинши, позволяет себя раздеть, держит руки неподвижно, когда их связывают. И снова его толкают вперед, руки прижимают его излишне крепко, но он не сопротивляется. Только когда первый член входит в него, он понимает — если его не удерживать, он попытается вырваться. На этот раз он снова кричит. К тому времени, когда, как он думает, подходит четвертый человек, он со всхлипами молит о пощаде в пол, к которому прижат лицом.

***

Боль — это плохо, но хуже всего то, что когда-то он думал, что занятие любовью, даже между двумя мужчинами, будут нежными и приятными. В своем неведении он желал Вэй Ина таким образом. Ему стало плохо, когда он вспомнил, как хватал Вэй Ина за запястье. Хотя ни один из этих случаев не подразумевал ничего, кроме желания рассеять ярость Вэй Ина, какая-то потайная часть его самого на самом деле жаждала коснуться его. Он хотел Вэй Ина, во всех смыслах. Теперь он понимает, что прикасаться к Вэй Ину с такими желаниями было непростительно. И точно знает, что никогда не сможет освободиться от этого.

***

На шестом месяце его уединения к нему приходит брат. Третий случай дополнительного наказания прошел неделю назад, и пульсация от чужого вторжения вызывает у него страх. Но когда вместо старца в маске появляется его брат, паника утихает. — Старший брат, — приветствует он. — Ванцзи, прошу прощения, что не пришел раньше, — его брат выглядит уставшим, даже осунувшимся. Лань Ванцзи качает головой — он понимает, что уединение означает изоляцию и размышления, а не светские визиты. Они садятся друг напротив друга за каменный стол. — Как поживает А-Юань? — спрашивает Лань Ванцзи. — Хорошо, он полностью оправился от лихорадки, хотя я боюсь, что его воспоминания о прошлом исчезли. Лань Ванцзи кивает в знак благодарности. А-Юань выглядел растерянным, когда они виделись в последний раз, прямо перед уединением, поэтому вполне логично, что высокая температура могла уничтожить его воспоминания. Тем не менее, осознание того, что воспоминания о Вэй Ине были утеряны, причиняет ему почти физическую боль. — Возможно, это и к лучшему, — продолжает его брат. — Дети не могут по-настоящему понять благоразумие, и неверное слово может подвергнуть А-Юаня опасности. — На резкий взгляд Лань Ванцзи брат успокаивающе добавляет, — Никто не причинит вреда А-Юаню. Когда ты выйдешь из уединения, сможешь забрать его в Гусу Лань как своего воспитанника. — Спасибо, — благодарно произносит Лань Ванцзи. Брат ласково и горестно улыбается ему:  — Ты так мало просил в своей жизни, и меня огорчает, что это первая просьба, которую я действительно могу исполнить для тебя. Лань Ванцзи прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не скривить лицо. Это правда — единственное, о чем он просил после того, как его брат стал главой ордена, было связано со спасением Вэй Ина, и ни одна из этих просьб не была под силу его брату. Но, видимо, что-то в его лице выдало его, потому что брат начал рассказывать ему милые истории об А-Юане, мелкие подробности, которые он, должно быть, копил все эти месяцы, чтобы передать Лань Ванцзи. Когда рассказы брата заканчиваются, он серьезно смотрит на Лань Ванцзи и спрашивает:  — Как ты держишься? — Как и ожидалось, — отвечает Лань Ванцзи. Он подумывает спросить брата о наказании, просто чтобы получить объяснение — ничего больше, но не может. Лучше жить в неопределенности, чем смотреть брату в глаза, понимая, что тот знает, до какой низости довели Лань Ванцзи. И если Лань Сичэнь ничего не знает, то это почти наверняка означает, что Шуфу в курсе и одобрил; он Лань Ванцзи не хочет снова вызвать дисгармонию в своей семье. — В следующий раз я постараюсь навестить тебя раньше. — Пожалуйста, не беспокойся о визитах, — отвечает Лань Ванцзи, — твои обязанности превыше всего, а это мое наказание. — Ванцзи, — обращается к нему Сичэнь, — ты мой младший брат, как я могу не волноваться?

***

Лань Ванцзи теперь понимает, что если перед наказанием и после него посидеть в водах Холодного источника, то боль становится менее продолжительной. А ещё знает, что к концу наказания всегда плачет, хотя больше и не кричит каждый раз. Его перестают удерживать, но он все равно всегда уходит с синяками и рубцами от веревки. Оказывается, ему никогда не привыкнуть к такому. В девятый раз, когда его приводят к цзинши, его руки связывают не сзади, а спереди. Его ставят на колени, и кто-то с силой проталкивается внутрь. Лань Ванцзи тяжело дышит, сжав зубы от боли. Человек, стоящий за ним, не двигается. Вместо этого старейшина в маске говорит:  — Пришло время тебе принять участие в своем наказании. Теперь двигайся сам. Лань Ванцзи остается неподвижным, в его груди скручивается ком бессильной ярости и горя. Он не хочет насаживать себя на члены этих людей, не хочет, чтобы его принуждали к такому унизительному действию. Он остается неподвижным слишком долго, человек позади него зажимает его верхнюю часть бедра между пальцами и жестоко сжимают. Лань Ванцзи дергается вперед. Его снова насаживают на член, а затем снова щипают. Он двигается, его тело сотрясается, а из глаз текут слезы.

***

Он рад, что старейшины быстро устают от этого уничижительного действа, возвращаясь к втрахиванию его в пол. Щипки, к сожалению, остаются. Каждый месяц он возвращается в пещеру Холодных источников с фиолетовыми пятнами на задней части бедер, боках и талии. Они пытались трахать его в горло. Он отказывался открывать рот, пока по его лицу не пришёлся удар со всего размаха. Его вырвало, когда в заднюю стенку горла ударили слишком много раз — больше, чем он смог стерпеть. В ту ночь наказние было особенно болезненным: к концу его горло саднило от криков, но они больше никогда не пытались засунуть свои члены ему в рот.

***

Когда старец в маске приходит ровно через год после начала этого наказания, Лань Ванцзи уже изнемогает от усталости. Он поднимает взгляд на вошедшего, и в этот момент больше не может себе представить, что снова должен подчинится наказанию. Он глубоко склоняется перед старейшиной. — Пожалуйста, — говорит он, — смилуйтесь. Я понимаю, что мои действия были неправильными. В учениях нашего ордена нет ничего, что призывало бы к повторению такого наказания. — Вы отречетесь от Вэй Усяня? Лань Ванцзи подавляет рвущийся из горла всхлип. Он не может, станет так поступать. Если его наказание может закончиться только отречением от Вэй Ина, то он примет эту боль. — Нет. — Значит, ты не усвоил урок. На этот раз его кладут на спину. Его бедра поднимают вверх и привязывают к предплечьям, непристойно обнажая его тело. Они впервые прикасаются к его члену, растирают его сухими руками и доводят до конца. Его трахают именно тогда, когда чувствительность особенно сильна. Он думает, что больше не сможет терпеть, умоляет прекратить, но вновь ошибается.

***

В том же месяце его навещает брат. Поведав о последних новостях, связанных с А-Юанем, Сичэнь говорит:  — Ванцзи, некоторые старейшины сказали, что твое уединение может быть прекращено досрочно, если ты отречешься от Вэй Усяня перед ними и другими членами ордена. Лань Ванцзи в ужасе смотрит на брата. Он хочет знать, кто именно из старейшин просит об этом. Хочет знать, все ли из них участвуют в его ежемесячном позоре. Хочет знать, как далеко распространилась весть о позоре Второго молодого мастера. Но вместо этого спрашивает только:  — А шуфу?   Его брат качает головой:  — Шуфу против этого, он считает, что наказания должны исполняться по назначению и не должны смягчаться только потому, что преступник готов признать свою вину. — Стоять на стороне Вэй Ина не было ошибкой, — качает головой Лань Ванцзи. — Вэй Ин — мой чжи, я не отрекаюсь и никогда не отрекусь ни от него, ни от своих действий в его защиту. — Я так и думал, что ты это скажешь, — произносит его брат. — Ванцзи, пожалуйста, подумай. Вэй Усянь использовал злые уловки, он убил тысячи людей, а теперь он мертв. Что толку сейчас стоять на его стороне? Возвращайся домой, будь с А-Юанем. — Вэй Ин — мой чжи, — повторяет Лань Ванцзи, — поэтому я должен верить в него. — Ванцзи. — Брат. Я не сделаю этого.

***

Забавно чувствовать, будто он что-то потерял. Он хотел физической близости только с Вэй Ином, но Вэй Ин умер еще до того, как он смог заговорить о своих чувствах. Не было ничего, что он мог потерять — что он уничтожил, когда позволил Вэй Ину пасть.

***

К тому времени, когда его уединение начало подходить к концу, старец в маске требует у Лань Ванцзи отвечать, какой урок ему преподают, подвергая такому наказанию. Физическая близость между двумя мужчинами — это мерзость, учит он.  Лежать с другим мужчиной больно — плачет он в пол. Мое желание к Вэй Ину было извращенным.  Он никогда не возьмет назад свои действия в защиту Вэй Ина, но теперь он понимает — он мог причинить Вэй Ину боль, прикоснувшись к нему с такой целью. И последний урок — «я никогда больше не буду вожделеть другого мужчину» — прост. Кроме Вэй Ина у него никогда никого не было и не будет. В последний раз, когда его приводят в цзинши для этого наказания, его не сразу моют и одевают. Вместо этого они позволяют ему лежать на полу, все еще связанному, задыхающемуся и пытающемуся прекратить дрожь; их сперма и его пот холодят его тело, вызывая зуд. — Поблагодари нас за то, что мы тебя перевоспитали, и сделай это как следует, — говорит старейшина в маске. Лань Ванцзи поднимает свое избитое тело, встает на колени и прижимается лбом к полу, имитируя то, как он проводил здесь ночи. — Ванцзи благодарит почтенных старейшин за урок, — произносит он.

***

Когда он возвращается в свой дом после окончания срока уединения, цзинши ощущается мерзко. Сцена стольких позоров — на этом самом месте, его столько раз доводили до бессвязной мольбы о пощаде; он не знает, как теперь сможет жить здесь, как будет растить ребенка в этом доме. Но он должен терпеть. Цзинши — это его дом, он не может просто пойти и попросить другой. Даже если бы он мог спать на улице, а не оставаться в цзинши, ему негде больше поселить А-Юаня. И, что самое главное, в этой цзинши жила его мать. Никакие страдания не заставят его снова покинуть её дом. В ту ночь, когда откинув стопку одеял, он обнаружил повязку для глаз, аккуратно сложенную на его кровати.

***

Лань Ванцзи очень быстро обнаруживает, что его приучили бояться тепла. Оно слишком напоминает ему о всех тех часах, которые он провел, стоя коленями на полу в ожидании насилия. То, как его мышцы расслабляются на солнце, как разгибаются его суставы в теплой комнате — все это знаки для его тела, что скоро придет боль. Они заставляют все воспоминания стремительно всплывать на поверхность. В годы, предшествующие переезду А-Юаня в общежитие для младших учеников, Лань Ванцзи согревает цзинши для ребенка. А-Юань ещё мал, он не заслуживает холода за грехи Лань Ванцзи. В любом случае, они не так много времени проводят в цзинши: у А-Юаня занятия, а у Лань Ванцзи — обязанности в ордене. Те часы, что они проводят вместе ночью, заполнены болтовней А-Юаня и вечерними делами — ужином и подготовкой ко сну. Как только А-Юань засыпает, Лань Ванцзи выскальзывает на улицу и медитирует на крыльце, иногда немного поспав. В те годы он тратил много духовной энергии, чтобы восполнить недостаток сна. После переезда А-Юаня Лань Ванцзи убирает жаровню подальше, доставая её только в то время, когда А-Юань приходит поесть или попросить помощь с заданиями.  

***

  Учитывая то, как его брат смотрит на Цзинь Гуанъяо, Лань Ванцзи уверен, что тот ни о чем не догадывается. Если бы Лань Сичэнь знал, какую это приносит боль, то точно не смотрел бы на другого мужчину с такой обнаженной тоской и привязанностью.

***

В конце концов, худшая часть его наказания — это не боль, не ответное тепло и даже не знание того, что он мог заставить Вэй Ина пройти через это. Дело в том, что он не может доверять ни одному члену своего ордена. Если он не пойдет и не спросит, а он давно решил, что делать этого не станет, у него не будет возможности узнать, кто был причастен к его наказанию. Он думал, что узнает об этом по тому, как тот или иной старейшина посмотрит на него или будет вести себя в его присутствии. Но на самом деле все смотрят на него немного настороженно, когда он выходит из пещеры Холодных источников — они осуждают его за помощь Старейшине Илин, за то, что он направил меч на свой орден и семью, за отказ покаяться. В душе он понимает, что не доверять тут нечему. Как только наказание подошло к концу — оно закончилось; больше не будет ночей с завязанными глазами, заставляющих скорчится на полу. Но каждый раз, разговаривая с кем-то, он задается вопросом: «знают ли они, как он выглядит, умоляя прекратить причинять ему боль?». Его неспособность вернуться к привычному ритму жизни причиняет боль. Уже в детстве его выделяли среди сверстников, потому что он был братом главы ордена, и он был странным, как и все дети, переживающие горе. Со временем эта дистанция по большей части исчезла. Долгие годы совместных занятий и ночных охот поспособствовали знакомствам и предварительной дружбе. У него все еще оставалась аура неприкосновенности, усугубляемая его репутацией Второго Нефрита Лань или Ханьгуань-Цзюня, но ко времени Аннигиляции Солнца сверстники уважали его не только за статус. Не помогает и знание другими, что шрамы от дисциплинарного кнута причиняют Лань Ванцзи боль, но он не идет к лекарям. Холод ранит его шрамы, а постоянное напряжение в мышцах делает только хуже. Бывают дни, когда ему приходится двигаться очень медленно, чтобы не упасть без чувств от нарастающей боли. Неизбежно, что другие ученики узнают об этом, несмотря на правило не сплетничать, так же как неизбежно, что в конце концов он оказывается окружен разными домыслами: «После окончания наказания Ханьгуань-Цзюнь стал настолько отстраненным, что даже не заботится о своем теле. Он ведет себя так, словно орден предал его за то, что он боролся против темного совершенствования Старейшины Илин. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом за драку со старейшинами — это ничто, его могли казнить за это преступление, и как после такого он может вести себя так надменно?» «Ханьгуань-Цзюнь не должен был выходить из уединения, если он собирался продолжать изолироваться, очевидно, он не извлек урока из своего наказания.»