Vampire Love

      Тэхёну нравились занятия по сольфеджио, нравилось то, как его пальцы ощущались на клавишах фортепиано. Учитель Хоби плавно погружал его в историю музыки, и это делало дни более интересными и наполненными. К тому же, слушая музыку, он мог воображать любой романтичный образ, который хотел.       И думать, о чём пожелается. Например, о поцелуях. Он никогда не подозревал, что это такой приятный вид взаимодействия, но это единственное, о чём он в последние дни интенсивно рассуждал, уплывая в состояние некоего релакса. Чонгук и поцелуи с ним были отдыхом, чем-то безопасным, нежным, что хотелось повторять ещё и ещё.       Просто… была нужда вот так вот по-человечески воспроизводить этот незабываемый мягкий опыт вновь и вновь. Душе думается, что даже если бы у него был опыт в прошлом, то он обязательно бы помнил нечто столь неповторимое. Такие тактильные ощущения, пронизывающие мурашками голову, не могут исчезнуть бесследно.       Сейчас солнце заливало музыкальную комнату золотистым светом, заставляя пылинки танцевать в воздухе над полированной поверхностью фортепиано. Тэхён сидел за инструментом, с благоговением проводя пальцами по клавишам, не нажимая их — только ощущая прохладную гладкость слоновой кости под подушечками.       Пахло музыкой и умиротворением.       — Сегодня мы попробуем сыграть гамму посложнее, — Хосок стоял рядом, заботливо поправляя чужую осанку. — Давайте, выпрямите спину и расслабьте локти. Как я учил? Словно яблоки держите — делайте пальцы объёмными, не кладите их плашмя на инструмент.       Тэхён послушно кивает, но взгляд его блуждает по клавишам с каким-то странным, новым для него выражением. Он ощущает сейчас какое-то новое, не оформленное в слова чувство. Как же это назвать? Когда тебе кажется, что что-то с тобой уже происходило, но на деле этого ещё не было? Дежавю?       Он не мог объяснить это чувство, которое напоминало смесь трепета и узнавания.       — Прочитали ноты? Упражнение на смену пальцев, вот здесь в середине скачок на кварту. Если не получится, отработаем позже, пока первую строчку смотрим, — Хосок возвышался за спиной у Тэхёна. От него веяло привычной уверенностью, невероятным терпением и искренней заинтересованностью в занятиях. Наверное, ему банально было приятно наблюдать за тем, как его ученик просвещается, впитывая информацию, как губка. В какой-то степени это даже мотивировало искать больше интересных материалов, потому что Тэхён любил задавать нетривиальные вопросы обо всём и ни о чём. — Начинайте, не бойтесь.       Тэхён хорошо научился читать с листа, при чём далось ему это в довольно краткие сроки, словно где-то в памяти было зашито знание того, как нужно работать с нотоносцем. Душа глубоко вздохнул и опустил указательный палец правой руки на клавишу «до».       «Звук тоники»       На мгновение Тэхён увидел другие руки — свои, но тоньше, моложе. Они лежали твёрдо и уверенно на точно таких же клавишах. Другие руки, под другим светом, в обрамлении другой рубашки, с иной атмосферой, но… по-прежнему его руки.       В глазах замерцали болезненные белые мушки. Парень зажмурился, зажав переносицу пальцами — резкое ослепление отсоединило его от внешнего мира, зазвенев в ушах.       — Тэхён-щи? — голос Хосока донёсся словно откуда-то снаружи, пока сам он был огорожен куполом. — Вы в порядке?       Душа предпринял попытку проморгаться, чтобы выйти из пугающего состояния, накрывшего так внезапно. Конечно, он болел, бывало, чувствовал себя неважно, но никогда его не накрывало нечто подобное в моменты, когда он был здоров. Сердце забилось где-то в горле.       — Да, — выдохнул он, постаравшись вернуть себе фокус. — Голова словно туманом покрылась, извините…       — Ничего страшного, возможно, просто сенсорная перегрузка, — Хосок ободряюще улыбнулся. — Попробуйте теперь левой рукой те же ноты, но на октаву ниже.       Тэхён кивнул, так и не придя до конца в себя, но ему показалось, что если он переключит фокус со своего состояния на игру, то сможет рассеять туман в голове.       Удар.       Под веками всплыло воспоминание. Тэхён дезориентированно замер над клавишами, впитывая то, что проносилось у него перед глазами, как старая киноплёнка с кадрами разных сюжетов. Душа не мог понять, принадлежат ли эти воспоминания ему, но что-то подсказывало, что да — нечто из прошлого вырывается из глубин запечатанного сердца, пытаясь напомнить о себе.       В моменте столкнулось два мира — его нынешний и тот, что был жестоко стёрт под самый корень. Нынешний Тэхён изучал моменты старого себя, как что-то новое и незнакомое — ему были чужды те ощущения и картинки, мерцающие под веками. Это уже был не тот он, каким он являлся сейчас.       Всего за пару секунд душа успел увидеть темноту концертного зала, слепящий свет софитов, который освещал сцену и оставлял разводы бликов на крышке рояля, тяжесть бархатного занавеса за ним. И худые руки, порхающие над клавишами в сложном, безумном пассаже. А затем шквал аплодисментов врезался в мозг, вернувшись вместе со звоном в ушах.       И дальше холод укутал его тело. Гулкая пустота заброшенной музыкальной школы, где он просиживал ночи напролёт, опустилась тяжёлым чувством на плечи, осев ржавчиной в груди. Его одолели новые эмоции — отвращение и боль, горький вкус алкоголя на губах и неприглядное одиночество, которое он топил в музыке, так как она была единственной, кто слушал его боль, донося её до окружающих.       Картинки сменяли друг друга с невыносимой скоростью: нотные тетради, боли в запястьях от долгой игры, победа на конкурсе, о которой не знал никто, кроме него, проданное пианино, чтобы оплатить долги матери, работа, слёзы, слёзы, слёзы…       — Тэхён-щи?       Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — испуганное лицо Хосока, расплывающееся в мутном мареве. Тэхён был потерян в ощущении чужеродного, что резко интегрировалось в его размеренную, добрую и спокойную жизнь. Ему не было страшно погружаться в темноту, но новый опыт горечи оставил слой пыли там, где его ещё не было. А потом только боль — острая, пронзительная и разрывающая всё его душевное естество изнутри.       И вновь небытие, из которого он однажды уже вырвался, открыв глаза.       Когда Тэхён обмяк, скатившись по клавишам и растворившись в темноте сознания, Хосок едва успел подхватить его, чтобы тот не ударился головой об пол. Тело души стало лёгким, едва осязаемым, словно он был в некоем переходном состоянии из мира «здешнего» в мир «тамошний».       Запах Тэхёна, такой привычно лёгкий, сквозной и чистый, начал меняться прямо у него под носом. В него вливались доселе нераскрытые грани самоощущения, они трепетали разными оттенками даже сквозь ускользнувшее сознание. Хосок подхватил душу на руки.       И следующие несколько часов оживили поместье.       Он никогда не слышал, чтобы это здание было таким шумным, будто бы заинтересованным в происходящем. Казалось, словно с обмороком юноши в поместье заговорили и стены. Но никто не паниковал — все лишь беспокоились за хрупкого человеческого детёныша, чей аромат неравномерно подрагивал, указывая на нестабильное состояние здоровья.       Когда Тэхёна ласково и бережно уложили в постель, Чонгук сел рядом с ним, прижав ухо к груди. Сердце билось. Пусть неровно, часто, но билось. И оно было тёплым. Вампир был спокоен — его глупый потеряшка не умирает. Ему просто не хватает материала для восстановления душевной мембраны.       Чонгук, сидя в тишине, долго прислушивался к тому, что не было доступно ни одному человеческому уху. Намджун, стоя в проходе, невольно делал то же самое, хмуря брови. Отчасти произошедшее было предсказуемым. Конечно, Тэхён мог никогда и не вспомнить то, что было с ним до диаблери, но…       Его духовное восполнение залатало дыры там, где их образовывали провалы в памяти, переписывая личность.       — Тоже слышите? — обращается Намджун к Господину, и тот кивает, вздыхая.       Душа Тэхёна звенела, как натянутая до предела струна, по которой ударили молотом. В обычные дни звук его души резонировал с его ароматом, был чистым, прозрачным, эфемерным. Чонгук привык теряться в его свежести и тонкости. Но теперь баланс был нарушен. Всё было в дисгармонии, сплошной хаос и диссонанс — его душевная мембрана резонировала неправильно, словно кто-то ударил по клавишам тритон.       Тэхёну было больно даже в обмороке — Чонгук чувствовал. Он нежно обхватил чужую ладонь и легонько погладил её тыльную сторону большим пальцем. На губах появилась слабая и грустная улыбка.       — Очевидно, у него было плохое прошлое.       Намджун, прикрыв глаза, согласно промычал. Его успокаивало только то, что после пробуждения Тэхён забудет свою боль. Воспоминания скорее всего останутся, как расплывчатые следы солнца за облаками, но суть сотрётся. Он будет знать, что было, но не будет чувствовать этого так, как чувствовал раньше.       Потому что это как воспоминания из другой жизни, если бы он внезапно переродился. Ты понимаешь, что это — ты. Но в настоящем твое «ты» уже иное. Тэхён уже не вернётся в то состояние до стирания личности.       Просто сейчас информация, которую мозг пытался переварить, врезалась в истонченную мембрану его сущности, пробивая в ней микроскопические разрывы. Душа добрал слишком много опыта с момента диаблери, поэтому в его случае вряд ли произойдёт откат в исходную точку — есть, за что цепляться.       — Он вспомнил слишком много и быстро, — выдохнул Чонгук, прижав ладонь ко лбу Тэхёна. — Мембрана не выдерживает.       — Господин, я думаю, что будет нужен человеческий врач. Я вызову…       — Нет, — Чонгук поднял на него ровный взгляд. Глаза Господина горели алым, но это не было сигналом об опасности или угрозе, ибо его глаза отдавали именно оттенком древней силы. Скорее, это говорило о том, что Чонгук изучает свои внутренние ресурсы, чтобы поделиться ими с Тэхёном. — Сейчас не нужно. И потом, скорее всего, тоже, но если вдруг он заболеет из-за ослабшего тела… тогда вызовем.       Он подхватил Тэхёна на руки — тот был пугающе легким, почти невесомым — и направился в свои покои.       — Намджун-щи, — бросил он на ходу, и тот уже подсознательно понял то, о чём его попросят. — Сходите в библиотеку, возьмите книгу из третьей секции. С самой верхней полки, ещё в кожаном переплете таком с серебряным замком. Я пока приготовлю свою спальню для ритуала и зажгу свечи.       — Что вы собираетесь делать? — Намджун решил уточнить, хотя подсознательно понимал. Просто не был знаком с древними ритуалами, так как являлся вампиром рангом ниже и не обладал нужными компетенциями.       — Я подозревал, что такое может произойти, поэтому копил небольшой ресурс энергии на случай, если душе не хватит своей. И я собираюсь поделиться этим ресурсом.       Намджун медленно кивнул.       — Я передам Хосоку, что занятие перенесётся на неделю.

* * * * * *

      Комната Чонгука была подготовлена для ритуала. Обычно строгая, минималистичная спальня напоминала сейчас капище древних богов. Чёрные свечи из пчелиного воска, смешанного с пеплом вековых деревьев, стояли вдоль постели, по углам комнаты и на подоконнике. Их пламя не коптило, но рассеивало приятный, голубоватый свет.       В центре комнаты, на низком ложе, застеленном черным шёлком, лежал Тэхён. Лицо его было мертвенно спокойным. Казалось, будто он просто голубоко заснул. Чонгук, конечно, видел, слышал и чувствовал иначе, так, как было на самом деле. Над телом юноши, едва заметно, колыхалось марево, то самое, в котором он утонул. На самом деле это была его душа, истончившаяся до прозрачности папирусной бумаги.       Она раздулась, выйдя за пределы тела в попытках удержать воспоминания, что стали пробивать мембрану.       И, конечно, так как ресурса мало, тело не справилось.       — Намджун-щи, книгу, — Чонгук протянул руку, не обернувшись. Тот вложил в его ладонь тяжёлый фолиант в потёртой коже. Серебряный замок щёлкнул и открылся от лёгкого прикосновения Чонгука — древняя магия признала кровь главы клана.       Он раскрыл книгу на заложенной странице. Текст был написан на языке, который был чуть ли не старше самого Каина — наречии первых вампиров, тех, кто ещё помнил Лилит. Сам ритуал не был сложным, просто он был древним, поэтому провести его могли далеко не все.       Но Чонгук мог. У него вообще были перед Тэхёном и законом обязательства — обеспечить ему физическое и моральное благополучие. Его восстановление после душевного шока как одна из обязанностей, которую не то чтобы было трудно соблюсти. Конечно, Чонгук не любил тратить время попусту.       Но на душу ему хотелось потратить это время, потому что он банально привязался. Серая обыденность становилась ярче по мере того, как Тэхён набирал больше эмоций об этом мире. Вампир рядом с ним словно заново учился смотреть на окружение, и это чувствовали все, кто коммуницировал с ним.       Этот свежий и ничем не запятнанный аромат открывал прелести каждого дня с новых, на самом деле давным-давно позабытых оттенков бытия. Чонгук любил Тэхёна. По-своему.       Поэтому читал сейчас вслух древний текст, и голос его звучал низко, вибрирующе, заставляя пламя свечей вздрагивать и тянуться к нему:       — Кровь от крови, сущность от сущности. Когда рвётся нить, сотканная не Творцом, а Смертью, лишь тот, кто создал пустоту, может наполнить её вновь. Но если создатель мёртв или недостижим, другой может отдать часть себя, чтобы заткнуть прорехи. Дар этот невосполним. Часть души дарителя навсегда остается в том, кого он спас.       Чонгук закрыл книгу и положил её на пол.       — Выйдите, — приказал он тихо. — И не входите, пока я не позову.       — Господин… — начал Намджун.       — Выйдите.       В комнате стало тихо. Только шипение свечей и мерное дыхание потеряшки, заплутавшей между «там» и «здесь».       Чонгук опустился на колени рядом с ложем. Он осматривал Тэхёна долго, очень долго. Блуждал глазами по мягким, невообразимо чарующим чертам лица, которые за эти месяцы стали для него интереснее собственного отражения, которое он никогда не видел в классическом серебряном зеркале. Запинался взглядом на родинке, что пикантностью украшала кончик носа, и рассматривал пушистые ресницы, что отбрасывали тень на бледные щеки, некогда сияющие румянцем.       И губы. Нежные, бархатные губы, которые ласково касались его собственных в порыве такого глупого человеческого любопытства о том, что такое удовольствие. События последних дней теплом потянули где-то там, за грудиной — так хорошо было в лучах солнца, среди лесного аромата чая познавать и вспоминать близость к природе. Чонгуку нравилось дарить душе сладкие, раскрывающие его аромат эмоции, ведь он сам вместе с ним погружался в это состояние «новизны».       И чувствовал вкус к жизни.       Вампир расстегнул свою рубашку, обнажив бледную грудь и приложив ладонь к груди, когда закрыл глаза и начал концентрироваться на том самом «отложенном» ресурсе, который копил для Тэхёна. Это была совсем крохотная часть энергии, ничего для него не значащая, но на всякий случай, когда придёт момент.       Момент пришёл.       Он словно нырнул в самую глубокую и тёмную часть себя, где протекала древняя сила, которой он давно не пользовался — не было надобности. В этой беспросветной пустоши, там, без места свету, пряталась его лишённая жизни суть: память о веках, любовь к одиночеству, усталость от бессмертия. И, конечно, в самом уголке, таком маленьком по сравнению к чёрствым векам, протекающим скоропостижно, клубилась нежность к этому спящему мальчишке.       Всё это ткалось в центре его существа, связанное в тугой узел невидимой нитью.       Аккуратно, с предельной осторожностью, Чонгук начал отделять от этого узла маленькую ниточку, самую тонкую, ту, которую искусственно производил на протяжении того времени, что Тэхён был на его попечении. Эта нить специально являлась стерильной, чтобы не пачкать чистоту именно той, повреждённой потерей памяти, души.       Но, даже несмотря на искусственность, это была капля жизненной силы, которую отделять из общего клубка было больно и мучительно. Для Чонгука — не так страшно. Это мелочи. Однажды он уже проводил такой ритуал. Но, конечно, было неприятно.       Вампиры же не чувствуют физической боли так, как люди. Их тело регенерирует быстрее, чем нервные окончания успевают передать сигнал. Но отделение сущности является болью иного порядка. Это как если бы человек попытался ухватиться за вену в руке и вытащить её, как торчащую из одежды нить — невыносимо.       Режущее ощущение пронзало не плоть, а само существование Чонгука. Всё ещё терпимо, но неприятно. Зато отрезвляюще — вампир давно не ощущал чего-то такого противоестесивенного для своего организма. Казалось, кто-то медленно, миллиметр за миллиметром, выдирал из него куски мяса в области сердца, пытаясь оставить грудную клетку без этого жизнеутверждающего органа.       Чонгук закусил губу. Его рука, лежащая на груди, начала мерцать. Голубоватое сияние, похожее на блеск свечей, обволокло воздух. Оно было более плотным, живым, и струилось из-под его пальцев, собираясь в эфемерный туман.       — Прими, — прошептал он на древнем наречии. — Пусть ритуал закроет твои раны.       Дымка отделилась от его груди и повисла в воздухе. Чонгук пошатнулся, опершись рукой о пол. Ну и испытание ему выпало сегодня, конечно… не то чтобы он сильно напрягся, но как-то склонности к мазохизму он у себя не наблюдал. Но… эти три минуты, всего лишь три минуты его времени, пусть и неприятные, могут полностью восстановить душевный поток его «потеряшки».       Он совсем иначе смотрит на время, но этот человеческий детёныш постепенно научил его тому, какая прелесть может скрываться в минутах, нет, даже в секундах этой жизни. Иногда даже одна минута может что-то изменить, и Чонгук столетиями не замечал такой простой истины.       Дымка осела, вживившись в чужое тело.       Сияние коснулось груди юноши и впиталось в ткань его бытия, вошло внутрь, не оставив и следа. Там, где ещё недавно дрожало истончённое марево, теперь появилась новая ткань. Тонкая, прозрачная материя золотого цвета переливалась мягким сиянием, вплетаясь в разрывы мембраны и сшивая их, заполняя пустоту, на лечение которых не хватало истощённого потока человеческой души.       Теперь всё должно быть в порядке. Часть самого вампира теперь будет вечно жить в этом человеке. Конечно, это не совсем… законно. За это полагается небольшой штраф, который числится как «превышение полномочий», но это не страшное преступление.       Чонгук уже так делал — у него ресурса хоть отбавляй. Данный ритуал можно проводить и с ослабевшими вампирами, это более лёгкий способ помочь заполнить опустевший резервуар, который обычно неполноценные вампиры стараются компенсировать через методы пожирания крови более сильных вампиров или, опять же, стирания человеческих сущностей.       Конечно, основная цель последнего всё ещё рабство, но бывают и исключительные случаи с низкоранговыми вампирами.       Чонгук, подумав о том, что Тэхён будет спать ещё пару дней, встал с пола и уселся на стул рядом с ложем. На лице его промелькнуло удовлетворение. Он был уверен, что с его потеряшкой всё будет хорошо.       Пока тот в небытие, нужно восстановиться. Восстановлением он и занялся спустя некоторое время, когда Намджун принёс ему немного свежей крови.       — Отстаньте, — прохрипел Чонгук, когда Намджун настоял на том, что ему нужно выпить хотя бы ещё один бокал. — Я в порядке.       — Вы похожи на выжатую тряпку, Господин, — голос Намджуна звучал нейтрально, словно он просто констатировал факты. — Пейте. Эта кровь самая живительная из новых поставок.       Чонгук послушно сделал глоток. Тёплая жидкость обожгла горло, разлившись по телу сытой наполненностью. Он открыл глаза и сразу повернул голову к ложу.       Тэхён лежал всё там же, но лицо его изменилось. Оно не было спокойным, стало заметно, как сознание потихоньку выбирается наружу, обмякшая мимика вновь обретает тонус, окрашивая живыми оттенками лицо. Под веками начали двигаться зрачки. Но, пожалуй, самое главное, что над душой больше нет того неприятного, истончённого марева. Вместо него пульсирует мягкое, ровное сияние.       Чонгук удовлетворённо кивает. Если так подумать, ему будет интересно послушать, что Тэхён поведает о своём прошлом после пробуждения.