Two Birds with One Stone

Стоя в тесном коридоре отеля, с мягким бархатным ковром под ногами, Натаниэль еще никогда не чувствовал себя таким готовым захлопнуть одну из четырех дверей, за которые Тетсуи заплатил для своих Воронов. Он запер бы ее, как только она захлопнулась за ним, и никакой баррикады не понадобилось бы. Это было не Гнездо; у них была одна ключ-карта на комнату, так что у Рико не было возможности пробраться ночью в кровать Натаниэля и использовать его в качестве груши для избиения. Защитник даже сомневался, что Рико взял с собой в поездку свои ножи. Это было бы бесполезно. Это было как нельзя лучше. Хотя, он не мог в полной мере насладиться моментом, когда Рико постоянно раздражающе говорил: — Я хочу, чтобы вы все задумались о важности этого события. Вы — члены идеального корта. Скоро вас будут считать величайшими экси-игроками всех времен, не считая меня. Некоторые из вас уже являются таковыми, — Рико бросил многозначительный, но быстрый взгляд в сторону Кевина. Если бы Натаниэль не знал его достаточно хорошо, он бы сказал, что это был обвинительный взгляд. — Ваша жизнь проходит поэтапно. Неважно, чего ты достиг раньше, неважно, где ты был, этот этап сейчас и всегда будет самым важным. Ничто другое никогда не сравнится. Поэтому я ожидаю от вас хорошего поведения, и я ожидаю, что вы будете хорошо представлять Воронов. Это мое наследие, которое я ставлю на кон. К Натаниэлю здесь никто не обращался, не за чем-то важным. Он торчал в гостиничном номере, пока остальные трое представляли наследие Рико. Он все еще чувствовал неприятные ощущения от этой самодовольной речи, и не в том смысле, в котором это было задумано Рико. Натаниэль пришел к тяжелому осознанию того, что его жизнь на самом деле не была поэтапной; все было медленной, нисходящей спиралью от начала и до конца. Он попытался сосредоточиться на реакции других, а не на собственном дискомфорте. Кевин выглядел строгим. Жан выглядел стоически. Эндрю выглядел просто не впечатленным. Рико продолжил, голос звучал высокомерно. — Натаниэль, ты не должен был приходить сюда. Если ты не вернешь мое доверие к концу этой экскурсии, я попрошу Кевина высадить тебя в глуши на обратном пути. Ты сможешь сам преодолеть путь до Гнезда, а если не доберешься до него, что ж. Я уверен, что твой отец с удовольствием возьмет отгул, чтобы самому приехать и найти тебя. Веснински никак не отреагировал. Он не моргнул. Ни один мускул не дрогнул. — Поскольку ты не должен был здесь находиться, у нас всего четыре комнаты. Я точно не буду делить кровать с таким, как ты. Можешь занимать пол в чужом номере, мне все равно. — Рико бросил на них проницательный взгляд. — Разбирайтесь между собой сами. Как только Рико скрылся за дверью, Кевин быстро отказался: — Я здесь самый высокий. Мне нужно пространство, чтобы вытянуть ноги. Жан ничего не сказал. Он закатил глаза, провел ключ-картой по замку одной из дверей и удалился в свою комнату без всяких невыносимых оправданий. Кевин кивнул, решив последовать примеру Жана, и ушел. Он не сказал Натаниэлю ни слова после их небольшой ссоры в машине. Натаниэлю больше нравился Дэй именно таким: молчаливым. Эндрю посмотрел на него. А он смотрел на Эндрю. Натаниэль подумал, хотя и не произнес этого вслух, что из всех троих он предпочел бы остаться с вратарем. Он был уверен, что такие мысли лучше не высказывать. Они переступили порог своей комнаты на ночь и поставили сумки. Ковровое покрытие резко сменило цвет с мягкого бархата на потертый зеленый. Постельное белье было горчично-желтого оттенка. Эндрю потянулся к картине на стене, изображавшей парусный корабль, который не имел абсолютно никакого отношения к остальному декору комнаты. Подняв раму, они оба увидели дыру размером с кулак, которую так заметно прикрывала картина. Эндрю молча вернул картину на место и пошел дальше, обследуя остальную часть комнаты. Натаниэль не очень хорошо разбирался в дизайне интерьеров, но он предположил, что это, вероятно, должно было быть малобюджетное путешествие. — Я лягу на полу, — нарушил тишину Натаниэль, потому что Эндрю стоял перед единственной кроватью в их комнате с напряженными плечами. Натаниэль почувствовал явное беспокойство из-за очевидного дискомфорта другого юноши. Эндрю бросил на него взгляд, который можно было бы принять за недоверие, если бы тот был способен на проявление эмоций, как большинство людей; версия недоверия вратаря, по мнению Натаниэля, заключалась в едва приподнятой брови и пустом взгляде. — Может быть, когда ты будешь меньше похож на потрепанную тряпичную куклу, — ответил Эндрю и начал распаковывать свои вещи. Натаниэль ненавидел жалость. Это было унизительно — чувствовать, что на тебя смотрят свысока и ты не в состоянии справиться с собой. Отчасти именно поэтому он принял присутствие Эндрю, ведь в его лице не было ни капли жалости. Однако язвительный тон в его голосе, одновременно пренебрежительный и обвинительный, заставил Натаниэля предпочесть неловкое сочувствие. Он почувствовал, как вспышка раздражения пробивается сквозь него, и постарался дать ей пройти, прежде чем заговорить. Он не хотел, чтобы это раздражало его. Тем не менее, в его голосе чувствовалось напряжение. — Только не начинай, — предупредил Нат, — я уже достаточно наслушался этого от Кевина. Эндрю полностью повернулся, чтобы посмотреть на него. — Что начинать? — спросил он, хотя это не было похоже на вопрос. — Если ты хочешь играть в игру с обвинениями, тебе следовало бы присоединиться к веселью, когда мы ехали сюда. Просто оставь все как есть. — Я не играю, — медленно вымолвил Эндрю, — не играю в «обвинение», как ты говоришь. Я просто наблюдаю. Твое лицо в полном беспорядке. — Спасибо, — ответил Натаниэль. Эндрю продолжал изучать его. Это было немного возбуждающе, это пристальное внимание. Обычно это было как бальзам на раны. Сейчас же он чувствовал себя как насекомое, которого отрывают от земли. Именно синяки, свежие черные и синие пятна вдоль гребня его носа, приковывали внимание Эндрю. Он больше не был Натаниэлем Веснински. Он был игрушкой Рико. — Угрюмый, — небрежно заметил Эндрю. Эти слова прозвучали небрежно. Возможно, это было намерением Миньярда. — Раздраженный, — поправил Натаниэль. Другой мужчина кивнул на это. — Угрюмый, — повторил он. Натаниэль вздохнул, решив, что ему не следует продолжать этот спор. — Рико говорил о фазах, верно? — спросил он. Эндрю наклонил голову — единственный знак того, что он слушает. Натаниэль продолжил. — Как все, что мы пережили, теперь не имеет значения. Потому что, сколько бы мы ни прожили, это будет пик, а дальше все будет просто плато. — Я и не думал, что ты придаешь какое-то значение словам крысы. Натаниэль взволнованно хмыкнул. — Дело не в Рико. Дело во мне. Те фазы, о которых он говорил, у меня не было. Вот что. Я застрял в первой фазе на всю свою жизнь. Мне не с чем сравнивать Гнездо, не по-настоящему. Эндрю даже не дернулся от самокритики. — Если это не подвластно твоему контролю, то почему тебя это волнует? — Что? — спросил Натаниэль. Ему требовались дополнительные пояснения, чтобы понять, к чему клонит Эндрю, хотя тот редко уточнял свои двусмысленные высказывания. — Твоя жизнь, события, которые происходили и происходят, в основном не зависели от тебя, да?.. Натаниэль кивнул, внезапно почувствовав нерешительность. — Думаю, да. Отец передал его Тетсуи. Тот взял его в команду. Рико диктовал ему каждый шаг. Справедливо было предположить, что Натаниэль бессилен, но от этого ситуация не становилась менее раздражающей. — Тогда почему ты терзаешь себя из-за этого? Это не так просто. Он не мог просто перестать беспокоиться. В нем было слишком много самосохранения, слишком много осознания того, что он был рожден для смерти. — Я не могу просто отключить это, — настаивал Натаниэль, хотя отрицание казалось недостаточным перед лицом давящей апатии Эндрю. — Я не могу не заботиться. Рот Эндрю дернулся вверх и превратился в подобие улыбки, которую Натаниэль никогда не видел. — Попробуй как-нибудь. *** Натаниэлю не было скучно. Он только что просидел в номере отеля пять часов, пока Рико и его веселая банда отморозков терроризировали команду Бельмонта. Это была большая честь — провести импровизированный матч с Воронами. В глазах другой команды внимание Морияма воспринималось как то, что он оценивает их как угрозу. Натаниэль знал, что Рико никогда не рассматривал ни одну команду как реальных конкурентов, даже Троянцев с их известным веселым капитаном Джереми Ноксом. Рико просто нравилось разбивать надежды. Ему нравилось медленно и болезненно подавлять их, плюс-минус демонстрация унижения. Натаниэль не мог даже выйти на улицу и немного прогуляться. Рико велел Эндрю взять ключ-карту с собой, и Натаниэлю ничего не оставалось, как оставаться на месте. Если бы он ушел, его заперли бы в комнате, и Рико узнал, что он задумал. Теоретически, он мог бы вставить ботинок между дверью и стеной и держать ее открытой, но если горничная пройдет мимо и закроет ее или она случайно захлопнется? Натаниэль, как выразился Рико, должен был отправиться пешком в Эдгар Аллан. Он принялся расхаживать взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед… Дверь со щелчком открылась, и присутствие Эндрю, казалось, было вызвано пылкими шагами Натаниэля. Веснински остановился на полпути, но Эндрю даже не удостоил его взглядом. Он скинул туфли, стянул пальто и заперся в ванной комнате, после чего раздался звук включившегося душа. Натаниэль воспринял это как возможность. Он вытащил ключ-карту из куртки Эндрю и тихо закрыл за собой дверь отеля. Меньше всего он ожидал, что Эндрю наябедничает, но Рико будет держать ухо востро на случай любых признаков незаконной деятельности, особенно когда речь идет о номере Натаниэля и Эндрю. Постучав в дверь Жана как можно тише, он ждал, когда его впустят. Было неясно, сделает ли Моро это на самом деле, но он должен был попытаться. Он не забыл о копиях контракта Аарона с Рико. Они все еще должны были быть уверены, что нашли весь компромат, который был у Рико на Эндрю, прежде чем кто-то куда-то сбежит. Может быть, Жан поможет добровольно. Может быть, Натаниэлю придется загнать его в угол, дать ему понять, что им все равно конец, и Жан может подчиниться, а может быть, он просто заставит его. Был только один способ это выяснить. Дверь слегка приоткрылась, обнажив пространство за ней. Затем она приоткрылась еще на дюйм. Натаниэль терпеливо ждал, пока Жан либо захлопнет ее перед его носом, либо впустит его. Через мгновение Жан отошел в сторону, и щель между дверью и стеной расширилась настолько, что Натаниэль смог проскользнуть внутрь. Натаниэль заметил усталое выражение лица собеседника и понял, что борозда между его бровями станет еще глубже, когда он заговорит. Тем не менее, он взял себя в руки и опустился на кровать, не дожидаясь, пока ему предложат сесть. — Ты предпочитаешь, чтобы я прямо спросил, или мне лучше смягчить удар? — спросил он. Усталое выражение лица Жана превратилось в оскал. — А тебе не все равно? Натаниэль вздохнул, отбросив бесстрастность. — Ты знаешь, что не все равно. Он встал и подошел к стеклянной двери-купе в задней части комнаты Жана. Она выходила на балкон, на котором, вероятно, мог поместиться только один человек, да и то с трудом. Он прикоснулся пальцами к стеклу, чувствуя, как под подушечками пальцев собирается конденсат. Это немного охладило жар от усталого хмурого взгляда Жана. — Мне нужна твоя помощь. И это не как в прошлый раз с телефоном, — добавил он. — Дела здесь идут плохо, и я обязан ввести тебя в курс дела. Натаниэль ненавидел смотреть, как страх ползет по краям лица Жана, подергивая уголки его глаз и искривляя губы. Тем не менее, он сохранял объективность и отстраненность. — Эндрю уходит. Он забирает Кевина с собой. Кевин еще не знает. Я не могу его остановить, да и не хочу. Ты не расскажешь об этом Рико, как и раньше. Спроси меня почему. Жан не позволил шоку от уверенности Натаниэля подавить его реакцию. — Мне не нужно спрашивать. Его голос и слова были спокойными; Натаниэль не заметил этого, так как решил, что Жан сразу же выступит против плана Эндрю. Он не заметил, что страх был не за самого Жана, а за исход этой затеи, который непременно должен был последовать. Жан не стал бы ни вступаться, ни препятствовать этому. — Ты не хочешь? — спросил Натаниэль, потому что не ожидал такого развития событий. — Какую бы бесполезную стратегию шантажа вы ни придумали с Миньярдом, мне не нужно об этом слышать. Рико доверился мне во время поездки сюда. Хочешь знать, что он сказал? — умолял Жан. — «Ты — расходный материал, — заверил он меня, — от тебя немедленно избавятся, если дела пойдут плохо». Я не такой, как Кевин. Я даже не такой, как ты. Возможно, ты будешь жить. Возможно, умрешь. Мне некуда идти отсюда. Натаниэль вклинился: — Мне тоже некуда идти после этого, — но Жан окинул его свирепым, напряженным взглядом, отчего его слова рассеялись в воздухе. — Я знаю, — покачал головой Жан, — что ты больше не веришь в это. Не с ним рядом. С Эндрю. — Он уйдет от меня, — заверил Натаниэль, хотя это было не очень похоже на убеждение, учитывая яму, которая образовалась в желудке Натаниэля при одной только мысли об этом. — У меня нет выхода. Жан беззлобно фыркнул. — Это он тебе так сказал? Ты очень глуп. Просто скажи мне, что тебе нужно, и убирайся. Я уже знаю свое место. Как и ты. *** То, что Жан принял его судьбу, обеспокоило Натаниэля, но в то же время он почувствовал облегчение от того, что ему не пришлось прибегать к хитрости, чтобы заставить того согласиться с планом. Теперь оставалось только ждать. Он бы поспал, так как было уже поздно, но после целого дня абсолютно ничего не делания его мозг был слишком гиперактивен, чтобы позволить себе немного поспать. Эндрю устроился в лаймово-зеленом кресле, которое, кроме письменного стола, телевизора, лампы и мини-холодильника, было единственным предметом мебели в комнате. Он уставился в пространство. Натаниэль хотел спросить его, что у него на уме. После того, как Натаниэль в десятый раз беспокойно закинул ноги на кровать, Эндрю вышел из ступора и бросил на него знающий взгляд. — Не устал после напряженного дня? — передразнил он. — Не так сильно, как, я уверен, ты устал быть засранцем. Эндрю поднял брови. — Это жжет. Хотя, не так сильно, как это. Эндрю быстро протянул руку к креслу и достал из сумки бутылочку с какой-то прозрачной жидкостью. Натаниэлю потребовалось неловкое мгновение, чтобы понять это. — Водка? — спросил он. — Кевин, — ответил Эндрю, как будто этого ответа было достаточно. — Боюсь, мы достигли пика пользы от его существования. Эндрю собирался бросить Натаниэлю спиртное, явно уже сделав несколько глотков: очень больших глотков. Однако он остановился, прежде чем бросить бутылку, вглядываясь в лицо Натаниэля, чтобы прочитать шок, который, как знал Натаниэль, был написан на нем. Он никогда раньше не пил алкоголь. Он никогда даже близко не соприкасался с ним. Он был в Гнезде с десяти лет. Рико не разрешал Натаниэлю и Жану ничего подобного, а Кевину разрешал, но и его редко баловался подобными вещами; не то чтобы Натаниэля сильно интересовала выпивка. Это была потеря контроля. Он не мог позволить себе ослабить бдительность. Сегодня вечером Эндрю был у него за спиной. Признание того, что Натаниэль доверяет ему, было болезненным, но, тем не менее, неоспоримым. Выпить — значит ослабить бдительность, но разве он возражал, когда Эндрю был так близко? — Я никогда… Эндрю не дал ему закончить фразу. — Я понял. Это «да» или «нет». Натаниэль немного подумал, рассмотрел худший вариант развития событий и не придумал ни одной особенно пугающей причины, почему нет. Он пожал плечами. — Да, наверное. — Ты уверен? Ему пришлось подавить желание закатить глаза. — Да, Эндрю. Бутылка была брошена немного в его сторону, немного в сторону стены позади него. Натаниэль все равно поймал ее в воздухе. — Вот это рефлексы, — пробормотал Эндрю. Натаниэль проигнорировал этот выпад и принялся оценивать водку, которую держал в руке. Открутив пробку, он попытался обдумать, чего ожидать. Эндрю бесстрастно наблюдал за ним; поднеся бутылку к губам, он встретил взгляд Эндрю. Водка оказалась не совсем кислой, как он себе представлял, скорее горькой, и она обжигала сходу, как и говорил Эндрю. Он постарался не исказить лицо от вкуса, поскольку Эндрю уделял ему пристальное внимание, и был доволен, что ему это в какой-то степени удалось. — Почему? — была первая мысль, которая прозвучала, и он высказал ее вслух, как только закончил глотать. — Не обязательно все объяснять, — сказал Эндрю и встал, чтобы забрать бутылку. Натаниэль придвинулся к нему, не решаясь спросить, но давая понять, что он не возражает против того, чтобы Эндрю был немного ближе. Это, безусловно, облегчило бы передачу бутылки. Эндрю поднял бровь, недовольный отсутствием такта у Натаниэля, но все равно сел. Он был так близко, что Натаниэль чувствовал запах сигаретного дыма, прилипшего к его рубашке. Водка была не единственным, что заставляло его чувствовать тепло. — Разве так поступают нормальные люди моего возраста? — задался вопросом Натаниэль. Вопрос прозвучал глупо только после того, как он его задал. Эндрю сделал длинный глоток из бутылки. — Думаешь, я знаю? Натаниэль пожал плечами. — Насколько я знаю, ты не был заперт под экси-стадионом последние семь лет. Хотя это и было правдой, Натаниэль не знал, можно ли считать Эндрю образцом «нормальности» для людей их возраста. У вратаря были слишком черствые взгляды на жизнь, чтобы их можно было перенять, не подвергаясь серьезным обстоятельствам. Эндрю не потрудился ответить на призыв Натаниэля, не стал объяснять свое собственное представление о том, что такое «нормальность». Он просто сделал еще один глоток и вложил бутылку в руки Натаниэля. Натаниэль пока ничего не почувствовал, поэтому он решил, что можно продолжать пить. Он сделал еще два небольших глотка, просто чтобы подстраховаться. — Разве мы не должны пить апельсиновый сок с этим или что-то в этом роде? — спросил он. Эндрю снова ничего не ответил. Он приставил палец к губам Натаниэля в знак молчаливого приказа заткнуться. Натаниэль продолжал пить маленькими глотками, обмениваясь мнениями с Эндрю, и ждал, когда он что-нибудь почувствует. Когда он попытался встать, чтобы сходить в туалет, он понял, насколько большой ошибкой было ждать так долго, пока он не перестанет пить. — Черт, — выдавил он из себя, когда их гостиничный номер закружился с пугающей скоростью. Рука, обхватившая его бицепс, поддержала его; он не хотел прислоняться к Эндрю, но у него не было выбора, когда координация не работала. Он почти понял, почему Рико запретил ему пить, а затем укрепился в этой мысли с «К черту Рико». Эндрю кивнул. — Быстро ты. — Ты знал, на что шел, — проворчал Натаниэль и попытался встать на ноги. Его щеки раскраснелись, тело было теплым и достаточно расслабленным, чтобы скользить по ковровому покрытию, при этом Натаниэль не чувствовал, что его ноги двигаются. — Кажется, мне это нравится, — оглянулся он через плечо на Эндрю. Эндрю последовал за ним через всю комнату. Натаниэль наблюдал за его передвижениями, моргая, пока его мозг соображал, что происходит вокруг. — Я принесу тебе воды из автомата, — сказал ему Эндрю. Натаниэль заметил, что Миньярд действительно вышел из комнаты, только через минуту после его ухода. Напевая про себя, он пошел в ванную и изо всех сил старался не поскользнуться на кафельном полу. Он с минуту смотрел на кран в раковине, завороженный непрерывной струей воды, которая не прекращалась, как бы долго она ни текла. Она просто продолжала течь. Она, наверное, будет работать вечно, подумал Натаниэль, если он никогда её не выключит. Он подумывал оставить кран включенным на всю ночь в подтверждение своей теории, но звук открывающейся входной двери заставил его отвлечься от своих размышлений, как мотылька от пламени. Эндрю сунул ему в руки бутылку воды. — Пей. — Хорошо, — легко согласился Натаниэль и начал пить. Эндрю с шипением быстро оторвал бутылку от его губ. «Медленнее, чем сейчас», — настаивал он. Натаниэль моргнул раз, два и рассмеялся. — Хорошо, — повторил он. Медленно, постепенно, он потягивал воду. — Спасибо, что угостил меня, — улыбнулся он. Эндрю, казалось, был недоволен благодарностью Натаниэля. — Ты расплатишься со мной позже. Натаниэль снова опустился на кровать, балансируя на самом краю, чтобы оставить достаточно места для Эндрю. Они лежали в относительной тишине, Натаниэль довольствовался тем, что просто смотрел на Эндрю, а Эндрю — тем, что смотрел в пустоту. Веки Натаниэля в какой-то момент потяжелели, но время уже не поддавалось количественному измерению. Он не хотел пока спать. Он хотел поговорить. — Мне кажется, — проговорил он в тишине, — что эта поездка была судьбой. — Судьба, — повторил Эндрю, вопрос, который звучал скорее как утверждение. — Последний шанс пожить перед смертью, — рассуждал он. Его слова прозвучали не так мрачно, как, вероятно, интерпретировал их Эндрю. Натаниэль чувствовал себя легче, чем когда-либо. Эндрю на мгновение замолчал. — Мне казалось, я говорил тебе, чтобы ты попробовал отключить эти свои заботы. — Не думаю, что я больше не могу, — признался Натаниэль. — Может быть, я просто не хочу их отключать. Может быть, чувство хорошего стоит того, чтобы чувствовать плохое. — Ну разве ты не восходящий Аристотель, — пробурчал Эндрю, — когда ты вообще чувствовал себя хорошо? Натаниэль замолчал, потому что не хотел произносить это вслух. Он уставился на Эндрю и надеялся, что его пристальный взгляд достаточно хорошо передает его мысли. Эндрю терпеливо ждал ответа, выражение его лица было пустым, но затем оно потемнело от осознания. — О. Натаниэль решил, что на сегодня с него достаточно правды, потому что Эндрю не выглядел так, будто ему есть что сказать. Если вообще что-то сказать, то вратарь выглядел потерявшим дар речи. Натаниэль позволил своим глазам закрыться, чтобы уснуть. Утром они вернутся к тому, на чем остановились, а пока он мог отдохнуть, зная, что способен распознать счастье, если встретит его снова. *** Ему снилось, что он идет пешком, проделывая весь путь до Гнезда. Он протягивал руку вдоль обочины, подняв большой палец вверх в надежде, что кто-нибудь притормозит и поможет ему. Он шел слишком долго, усталость пробирала его до костей, но он не мог остановиться. Он должен был идти дальше. Грузовики, большие и громкие, с грузом, проносились мимо него, не проявляя никаких признаков остановки. Он чертовски устал. Он должен был продолжать идти, потому что если он остановится… Он продолжал идти, ноги болели, пот приклеивал футболку к телу. Если бы одежда плотнее прилегала к телу, его шрамы, наверное, выпирали бы на всеобщее обозрение. У него не было с собой денег, и он не мог вспомнить, когда в последний раз пил воду; во рту было сухо, как в вате. — Эй, — окликнул он проезжающие мимо машины, уверенный, что выглядит ненормальным со своим покрытым синяками лицом и промокшей от пота одеждой. — Мне просто нужно… Черный элегантный автомобиль остановился на обочине прямо перед ним, окна были затемнены, так что он не мог разглядеть лицо своего спасителя. Но ему было все равно. Он подбежал к машине, настолько отчаянно, что почти начал стучать в окно. Оно опустилось вниз, прежде чем он поддался порыву. Лицо за окном, человек, сидевший на водительском сиденье, был не кто иной, как его отец. — Мое величайшее разочарование, — вздохнул он, глядя в голубые глаза, такие до ужаса знакомые, — садись в машину. Натаниэль попятился назад, не успев даже осознать, что движется. Его ноги несли его. Его мозг онемел. — Нет, — выдохнул он, а затем, задыхаясь, проснулся, вцепившись когтями в простыни, обернутые вокруг его ног на незнакомой кровати. Он повернулся, широко раскрыв глаза и ища, прежде чем его взгляд остановился на Эндрю; тот сидел в кресле и молча наблюдал за происходящим. Он внимательно следил за тем, как Натаниэль задыхается от кошмара, и, похоже, он уже давно проснулся. Лунный свет проникал в комнату через раздвижные стеклянные двери, на которых они не позаботились задернуть шторы. Он омывал Эндрю голубым сиянием. Его спокойное созерцание лишь немного успокоило Натаниэля. Водка в этот момент почти не оказывала затяжного действия. Его сон, казалось, напугал его почти до трезвости, если это вообще возможно. Мир вокруг него лишь слегка и медленно вращался. Ему не хотелось говорить об очевидном, но он не мог пока заснуть; у него не хватало смелости узнать, что еще поджидает его во сне. — Я мог бы занять пол, если тебя так беспокоит общая кровать, — проворчал он, чувствуя себя более виноватым, чем звучал. — Синяки на самом деле не так страшны, как кажется. Эндрю посмотрел на него ровным взглядом. — Я бы не заснул в любом случае. — Бессонница? — Гипервозбудимость — правильный термин, я так думаю. Натаниэль не знал, почему это так больно. — Ты мне не доверяешь? — прохрипел он. Он звучал жалко. Эндрю не выглядел рассерженным ответом Натаниэля, он никогда не мог выглядеть рассерженным. Однако он выглядел разочарованным, словно Натаниэль был не в состоянии продолжать игру, которая велась между ними. Эндрю не выглядел злым, но его терпение было на исходе. Натаниэль не мог понять, откуда взялось это разочарование, и от этого ему было еще более горько от собственной непонятливости. Он знал, что вырос не в «нормальной» обстановке. Детство и юность не стали для него уроком сопереживания другим. Как он мог судить кого-то, прежде чем понять его? Эндрю был сложным. Натаниэль знал о нем так мало. Каждый раз, когда он вытягивал из другого какую-то новую информацию во время их игры в истины, его представление об Эндрю распадалось на что-то еще менее осязаемое, чем раньше. Он не мог смириться с тем, что его знают, а он не знает взамен. — Ты так легкомысленно используешь это слово, — наконец произнес Эндрю. Натаниэль медленно покачал головой. Ему не нужно было спрашивать, какое слово имел в виду Эндрю. Его собственные слова показались ему тяжелыми. — Нет, не употребляю. — Затем он на мгновение задумался. — Но почему бы и нет? В детстве Натаниэлю разрешалось смотреть телевизор в скудном количестве, и только тогда, когда его отец находился в подвале, предположительно, убивая своих жертв. Во время этих редких просмотров, которые чрезмерно пылкий ум Натаниэля почитал за бегство от реальности, он заметил одну закономерность. Большинство передач и фильмов, когда наступала драматическая развязка, были затянуты. Они играли на напряжении и предвкушении. Молодого Натаниэля это никогда не пугало, когда он знал, что такое настоящее, жесткое напряжение и предвкушение, но средства массовой информации приучили его к тому, что перед любым откровением следует ожидать какого-то предупреждения. Здесь не было никакого предупреждения, как не было его и раньше. Эндрю был воплощением беспечности, рука покоилась на одном согнутом колене, плечи были отведены назад с торжественным изяществом. Его слова были резким контрастом. — Разлучение с Аароном при рождении было бы первой фазой, я полагаю, трагедией, — хотя Эндрю ничуть не расстроился. — Тринадцать домов во второй фазе, вторая фаза — приемная семья. Третьей фазой была тюрьма для несовершеннолетних. Четвертая фаза закончилась похоронами матери другого Миньярда, и вот мы здесь, Натаниэль. Чувствуешь ли ты себя особенным, получив возможность сыграть роль в пятой фазе? Для Натаниэля было слишком много всего, чтобы сосредоточиться на ехидном замечании Эндрю в конце его тирады, слишком много ситуаций, которые нужно было оценить. — Конечно, — продолжил Эндрю, глаза, интонации, тон, все так пусто и бессодержательно. — Судя по моему послужному списку, ничем хорошим для тебя это не закончится. Ты боишься? Натаниэль уже знал о смерти биологической матери Эндрю. Миньярд упомянул об этом вскользь, чтобы хоть как-то успокоить Натаниэля, который думал о Мэри Веснински. Однако содержание в колонии для несовершеннолетних сбило его с толку, не говоря уже о приемной семье. А разлука с братом при рождении? Он сглотнул, во рту внезапно пересохло. Он действительно так мало знал об Эндрю. — Расскажи мне больше. Эндрю слабо хмыкнул. — Не сейчас. Натаниэль не сразу закрыл глаза, и даже когда они закрылись от усталости, он не повернулся к Эндрю спиной. Он не мог заставить себя отвести взгляд, когда суровость в глазах Эндрю была такой нечеловечески реальной. Их ничто не трогало. Они были просто двумя людьми, которые случайно пересеклись и быстро запутались в проблемах друг друга. Натаниэль не возражал против этого. Когда сон снова одолел его, он задремал, зная, что на этот раз его не будут мучить кошмары. *** Он очнулся от сравнительно спокойного сна на рассвете. Розовые и оранжевые лучи, проникающие через стеклянные двери, обжигали сетчатку глаз Натаниэля. Он почувствовал сонливость и мучительно попытался вспомнить вчерашнее празднество. Не то чтобы он не мог вспомнить ничего; он мог вспомнить большинство вещей, которые он сказал, большинство истин, которыми поделился Эндрю. Однако часть его души желала, чтобы он не вспоминал, хотя бы для того, чтобы забыть, что он, по сути, выставлял напоказ то, что Эндрю был для него источником счастья. Он ущипнул себя за переносицу, вспомнив о синяках. Кость знакомо болела. Приглушенный шорох отвлек его внимание от собственного унижения и привлек к все еще очень бодрствующему Эндрю. Вратарь рылся в своей сумке, перебирая одежду, чтобы достать пачку сигарет. — Ты просто не спишь? — простонал Натаниэль. — Я поспал несколько часов, пока тебя не было, — Эндрю ответил на измученное замечание Натаниэля неожиданно откровенным приглашением. — Я пойду покурю, если тебе, наконец, надоело часами смотреть на одни и те же стены. Натаниэлю не потребовалось большего толчка, чем этот, чтобы встать, устал он или нет. Он надел толстовку и последовал за Эндрю по коридору, вышел из вестибюля и направился к парковке. Эндрю остановился, что-то ища, а затем продолжил путь к машине Кевина. Он забрался на багажник. Натаниэль сделал то же самое, позволяя прохладному осеннему воздуху ударить ему прямо в лицо. — Я тебя ненавижу, — заявил Эндрю, прикуривая сигарету. — Я не принимал тебя за лжеца. В небе расплывались оранжевые, розовые и пурпурные цвета, с силой сталкиваясь друг с другом, создавая нечто, что, по мнению Натаниэля, можно было бы назвать красивым, если бы красота была спектром, который такой человек, как он, мог измерить количественно. Он откинулся на ладони, наблюдая за тем, как разноцветные листья разлетаются от порывов ветра и в беспорядке кружатся вокруг него и Эндрю. Он посмотрел на Эндрю и почувствовал себя достаточно довольным, чтобы изучить лицо другого человека, изгиб его носа, его ореховые глаза, закрытые капюшоном и спокойные. От кончиков пальцев Эндрю струился сигаретный дым, но Натаниэлю он не напомнил о матери. Он думал о мужчине рядом с ним, о том, как тот неосознанно удерживал Натаниэля вместе, предлагая истины и влияя на что-то реальное, неопровержимо существующие. Возможно, Эндрю не знал, что он сделал для него, сделка или нет, но защитник не был уверен, что сможет долго игнорировать это. Эндрю наконец взглянул на него в ответ, глаза лениво переместились с тающих облаков над головой на место, где Натаниэль сидел на машине. Его взгляд был расчетливым в том, что, по мнению Веснински, могло быть соображением. В этом взгляде, где обычно был холодный, неподвижный камень, промелькнуло тепло, словно угли, догорающие в огне. Натаниэль почувствовал, что воспламеняется. Его щека дернулась в полуулыбке, и он обнаружил, что его забавляет внимание Эндрю и странное чувство головокружения от того, что перед ними раскинулась пустая парковка, мир открыт и лежит у их ног. Эндрю поднял руку в ответ на ухмылку Натаниэля, медленно прикрывая его рот ладонью, словно опасаясь того, что может произойти, когда он коснется кожи. Натаниэль почувствовал ритм стаккато сердцебиения Эндрю, исходящий от его запястья, ровный, но быстрый. Он сразу же все понял. Медленно, осторожно он обхватил запястье Эндрю и отдернул его руку от своего лица. Эндрю застыл на месте, его поза была спокойной, но не жесткой. Свободной рукой он потянулся к Натаниэлю. Натаниэль наклонился к нему, но Эндрю сократил расстояние между ними. Сколько бы Эндрю ни пытался изобразить безразличие, это уже не имело значения. Его шарада рассыпалась в прах, как только его губы встретились с губами Натаниэля, а руки стали твердыми и обнадеживающими. Незнакомые прикосновения должны были бы насторожить Натаниэля; Натаниэль никогда раньше не испытывал физического влечения к кому-либо, но в его груди было свободно, в животе горело, в венах бурлило удовлетворение, и он чувствовал, что целовать Эндрю правильно. Натаниэль позволил себе почувствовать тепло тела блондина, поцелуй другого мужчины был яростным и сострадательным, как будто на кону стояли их жизни, и это была битва, которую он не мог позволить себе проиграть. Натаниэль чувствовал себя в безопасности. Смутно ощущая, что его видят, он понял, что это и есть смысл жизни. Он разжал пальцы, которыми уперся в багажник автомобиля, и потянулся к лицу Эндрю, чтобы отвлечься от парящей ауры. Кончики его пальцев слегка коснулись щеки другого в знак благоговения. Прикосновение послужило спусковым крючком. Эндрю оттолкнулся, внезапно напрягшись, и внимательно изучал выражение лица Натаниэля. Для чего, Натаниэль не знал. Он был слишком занят, пытаясь собраться с мыслями, чтобы придать своему выражению лица видимость безразличия; однако это было слишком трудно. В его груди словно разгорался пожар, жжение было настолько сильным, что он отчаянно нуждался в каком-то облегчении, в Эндрю. Натаниэль знал, что его губы покраснели, щеки, как он чувствовал, горели, а ветер, трепавший его волосы, мало способствовал охлаждению. Эндрю выглядел таким же пораженным, но теперь его глаза были возмущенно сужены. Его плечи были напряжены. Натаниэль отступил назад, не зная, сделал ли он что-то не так. — Я не спросил, — выдавил из себя Эндрю. Все сомнения, которые были у Натаниэля, неуверенность, зародившаяся из-за обескураживающего выражения лица Эндрю, замолкли. — Что? — Натаниэль заговорил хриплым и дрожащим голосом. Эндрю лаконично отстранился, как будто они только что не обменивались дыханием, и спрыгнул с машины, прежде чем Натаниэль успел произнести еще хоть одно слово.