Я останусь

      Ахмет опустил руки в карманы брюк, опираясь спиной о стену возле входа в комнату. Плотно закрытая дверь отгородила их от Москвы, от института, от интриг и заговоров. Они остались один на один. Только внизу, на первом этаже суетились владелец постоялого двора и его незадачливый помощник, которые за деньги готовы были закрыть глаза вообще на всё.       Приподняв подбородок, Ахмет искоса следил за движениями Адасавы. Резкими, нервными.       Тонкий серп луны спрятался за тяжёлыми тучами, согнанными бураном. Окно, скованное инеем, постукивало под натиском ветра. И мороз, преследовавший повсюду: на улице, в турецкой лавке, даже во дворце Великого Князя, пытался пробраться и в крохотную комнату, прямо под плотно сотканное пальто. Но был ли этот холод спутником зимы, или стелился, пробираясь в грудь Ахмета, из далёкой страны, где восходит солнце? Этот холод покорно ложился под ногами японки, следуя своей невидимой поступью за каждым её шагом. Из-под голых стоп он подымался, окутывая, обвивая голени Адасавы, бёдра, проходил меж ними, невесомо касаясь нежных складок кожи, родинки на левой груди, длинной шеи и лица, невинного, сопереживающего. Но как этот холод менялся жаром, тлеющим в костях, так и лицо Адасавы менялось от настоящих её помыслов, непоколебимых и жестоких, и под маской «чуткой женщины» проявлялась резко противоположная сущность. Ахмет мог видеть настоящую, открытую перед ним Адасаву: грубую, непримиримую, неумолимо свирепую, а от того «опасную женщину». От Ахмета японка не скрывалась, показывала свои самые отталкивающие и отвратительные черты.       Ахмета и Адасаву окружал полумрак; только одна свеча догорала на прикроватной тумбе, и было трудно разглядеть друг друга под тёплым светом от огонька. Адасава так и не разделась, только расстегнула шубку и сбросила с головы платок, который они выдавали за хиджаб. Спускаясь вниз, оставляя японку одну, Ахмет не стал её связывать, даже не стал запирать - куда она денется? Не станет же прыгать в окно? Хотя… Адасава могла бы и так. Кричать о помощи? Да кто ей поможет? Будь она русской, может, и вступились бы, а так она «какая-то иностранка».       Взяв зубами папиросу, стоя напротив окна, Адасава не отрывала взгляда от своего похитителя. Спичка, длинная, для курения трубок, загоревшаяся от коробка, подсветила её темные, словно сегодняшняя ночь, глаза. Отразившийся в них огонь облизнул чёрную радужку и потух от грубого взмаха рукой. Японка бросила спичку в цветочный горшок, переложила папиросу в правую руку, зажав между пальцами.       - А-а-а, вернурся, - пренебрежительно бросила она.       Турок недовольно свёл губы.       Адасава опустила взгляд, стараясь спрятать лицо. Нервно пошатываясь, японка спешно приложила к губам папиросу, вдыхая густой дым, не закашлявшись.       - Да, - Ахмет ответил коротко, расстегнул пуговицы пальто и бросил его на стул у кровати. Подойдя к шкафу, открыв шатающуюся на петлях дверцу, достал бережно развешенную Юсуфом форму. «Ахмет-паша, помилуйте», - вспомнились слова правой руки, - «но брак с этой неверной… Это худшее решение во всей вашей жизни! Она затащила вас во грех! Она станет дорогой в джаханнам!" И Ахмет не сразу нашёл, что ответить.       - Отвернись, - сказал он, расстегивая брюки, чтобы переодеться.       Адасава повернула голову в сторону, продолжая курить. И казалось, что дым, выдыхаемый ею, под тусклым светом, перетекал в образы демонов со страшными, искаженными лицами. А может, перед Ахметом вовсе не грешница-гьяурка, а джин, пришедший разрушить ему жизнь? В такое было легко поверить. Как турка и как мужчину, Адасава повергала Ахмета в ужас праведника, в отвращение и в желание… до стиснутых зубов, до зажатых между пальцами поседевших волос, которые он тянул, хрипя молитвы о прощении. И больше не было ему покоя с тех пор, как он поймал на себе зачаровавший взгляд, заметил тонкие линии морщин на лице, прикоснулся губами к оголенному животу, спускаясь ниже, ниже, упиваясь вкусом самым сладким и нежным… И как же стремительно он погрузился в грех! Зина! При-лю-бо-дей…       Ахмет закрыл глаза, на секунду пальцы, дрогнув, замерли на верхней пуговице. Её он застёгивать не стал. Белоснежная рубашка с поднятым воротом, синие военные брюки… Так было привычнее. Одежду, благодаря которой Ахмет притворился простолюдином, он сбросил на поддон шкафа. Камзол с золотыми погонами набросил на плечи. Закрыл дверцу. Поверх его руки легла рука Адасавы.       - Я хочу махр. Но сейча-с.       - Так, значит, передумала?.. И чего ты хочешь "сейчас"?       - Твой перысытень.       Ахмет удивился. Вблизи он мог лучше разглядеть лицо японки. Недовольное. И она, кажется, ещё недавно плакала - глаза припухли. Молча, он снял перстень с черным опалом с мизинца, и надел Адасаве на указанный палец.       - Остальное мы обговорим после?       - Да. Как сы-кажешь.       Она вернулась к окну, но теперь стала к нему лицом, рассматривая, ощупывая свадебный подарок, потеряв интерес к остальной части махра. Да и чем её можно было впечатлить? Адасава сама никогда не бедствовала.       - А если это всё, что я тебе подарю?       - Мне всё равно борьше ничего не надо.       - Хм. Так то ли?.. - Ахмет ненадолго замолчал, проведя языком по выступающему резцу, и ухватил появившуюся в голове догадку. - Шестаков рассказал всё?       Ахмет подозревал, что Адасава уже знает о письме, о нынешнем военном положении и о возможных последствиях такого позорного поражения Турции, уж больно она была молчалива. Адасава не могла не слышать этих разговоров, хоть они и должны были остаться тайной.       - Нет. Институтыка.       - Ещё лучше, - лицо его стало подергиваться от раздражения. Институтка. Та самая пучеглазая крыса, которую стоило удавить ещё во младенчестве. Наверняка приложившая свою руку в изобличении письма, а иначе, что ей делать на том приёме у Князя? Она не могла не похвастаться своей личной победой. Хоть перед японкой, хоть перед самим чёртом.       Голос японки звучал глухо, отрешённо:       - И она говорира так, как есыть?       - Да. Вероятно, - Ахмет взял паузу и договорил на выдохе, - ты станешь вдовой во второй раз.       Эти слова дались нелегко. Такая позорная смерть для генерала - казнь. Слово тяжёлое, сковывающее, обрушающее. Выволокут на площадь как собаку, как предателя, и последнее, что он увидит, это пыльную стамбульскую брусчатку, а последнее, что услышит, свист острой сабли над головой и стыдящие возгласы. Казнь. Казнь. Смерть. Липкая. Даже всегда тёплые руки холодели, он взмокал. «Нет, нет,» - проносилось в голове, когда Ахмет думал, как это неминуемо произойдёт. - «Не так, не сейчас! О, помилуй, Аллах! Я грешник, я грешил, я каюсь пред тобой, я молю тебя… Нет!». И японка. Симадзу А-да-са-ва. Кто она? Утешение от Аллаха перед концом, проверка, достоин ли Ахмет войти в рай, или мучение перед муками вечными?       - Я осытану-сь, - Адасава глянула на него украдкой и, всё же, решилась подойти.       Она прикоснулась к воротнику, проскользила по напряжённой шее, задев большими пальцами кадык, остановилась на не выбритых щеках. Заглянула в глаза.       - Я сытану тебе женой.       Свеча погасла, оставляя столбец дыма. В окно продолжал рваться ветер и снег, режущий, как осколки стекла.