Сломленные

Виктория. 

Я открываю последние сообщения, которые отправила Мими полчаса назад. Кручу мобильник в руках, вчитываясь в строчки на дисплее.  wicked_walker : Он окончательно довёл меня.  wicked_walker : Больше не хочу его видеть. Она не прочла и не ответила. Я печатаю ещё одно. Пускаюсь в объяснения, подробно рассказываю, что сказал он и что говорила я. Потом спрашиваю, нормально ли это или слишком, и заканчиваю строчку тремя вопросительными знаками. Выждав несколько минут передумываю и всё стираю. Лучше рассказать при встречи. Так что засовываю телефон обратно в карман  джинс и замираю, остановив взгляд на противоположной стороне улице: на проезжающих автомобилях, светящейся вывески кофейни, водовороте листвы на  тротуарной плитки.  Стоит середина августа — самый теплый месяца в году. И всё в Сиэтле выглядит так, словно не определилось, какое время года преобладает в городе: лето или осень. Вместе с зеленными листьями кружат золотые и багровые. Мужчина в фланелевой рубашке ведет под руку женщину в дутой куртке с капюшоном. Тёплые порывы ветра с завидной быстротой сменяются пронизывающими и обратно.   Я устраиваюсь удобнее, если вообще можно говорить об удобстве, сидя на ступенях незнакомого дома. Скрещиваю руки на груди, прижимаюсь всем телом к ногам, упираясь подбородком в колени. Во мне клокочет множество чувств. Я растеряна, потому что больше не понимаю, что делать дальше и куда идти, ведь возвращаться домой я не собираюсь. Мне хочется выть от бессилия, а каждая мышца в теле дрожит от злости на отца. Никогда прежде я не злилась на него так сильно, как сейчас.  У нас с Полом и так складывались не самые теплые и доверительные отношения, которые могут возникнуть между отцом и дочерью, но сегодня, и они дали трещину. Из-за тотального недопонимания и отстраненности только усугубляющихся с годами, на глазах развалилась и та хрупкая связь, что оставалась. Все от того, что мои желания не имеют для него значения, а его  наставления вызывают во мне лишь сопротивление и злость. А ещё мы почти не разговариваем. Поэтому, когда сегодня Пол сказал, что подал документы в университет вместо меня, я даже не наорала на него. Я держалась скалой. Твердой снаружи,  но готовой вот вот развалиться изнутри. Я оставалась скалой ровно до сегодняшнего вечера.  Сегодня за столом  я не притрагиваюсь сначала к обеду, а затем и к ужину. Днем Пол не замечает моего протеста. Он молча доедает варенный картофель с мясом, достаёт из холодильника бутылку пива, а потом до темна возится с газоном во дворе и выносит хлам из гаража. Лишь вечером отец неумело пробует  узнать у  меня, как прошел день, но я только отмахиваюсь. Делаю вид, что его не существует. Даже не смотрю на него, ковыряя вилкой в тарелке с рагу. Игнорирование —  проверенный  временем сценарий, позволяющий обычно  избежать неловких диалогов отца и дочери.  —  Вижу,  ты не хочешь  разговаривать.  — У меня  нет настроения. — Почему? — Пол искренне  удивляется.  Вопрос отца  вынуждает впервые за весь день поднять глаза и посмотреть прямо на него. Неподдельное непонимание, читающееся  на его лице, заставляет возмутиться и сделать глубокий вдох, который он наверняка слышит и скорее всего тоже едва понимает. Глупо обижаться на отца из-за того, что он понятия не имеет, что происходит и почему я не в настроении, но отмахнуться от этого не получается. Обида  ощущается так сильно, что кажется из глаз вот-вот  хлынут слёзы. Хоть я и старалась весь день быть равнодушной и отстраненной, Пол ничего  не замечает, как если бы меня вообще не существовало. Это правда обижает. Я шумно выдыхаю. — Неужели не догадываешься?  — У тебя никогда нет настроения.  —  Неправда. — Правда.  Я отрицательно качаю головой.  — Ты всегда не в духе,— подводит итог Пол.  — Только последний время.  — И что особенного произошло за последнее время?  — Если бы ты был  внимательнее, то понял бы что,— произношу  таким тоном, что осталось  только надуть губы, и я уверена, буду  выглядеть смертельно обиженной.  — Если бы ты не избегала разговоров со мной, я бы непременно знал о твоём настроении больше.  Не припомню, когда в последний раз Пол был так откровенен, как сейчас. Был ли вообще. Судя по тому, что он говорит, отец тоже обижен моей отстраненностью. Это должно тронуть, но почему-то только злит. В конце концов я не виновата, что он не замечает ничего вокруг. Точнее не придаёт значения ничему, что касается меня. Отчасти поэтому уязвлянное выражение, застывшее на лице Пола, не вызывает во мне сочувствия. И  вместо того, чтобы перевести тему или закончить разговор, спустив взаимное недовольство на тормозах, я продолжаю наступать.  — Что это значит?  — Ничего не значит, — он качает головой, кладет столовые приборы на тарелку и прижимает пальцы к глазам.  — Что это значит, Пол? — упрямо повторяю я .   — Было бы легче понять тебя, если бы ты не сторонилась меня как прокаженного,— он вскидывает голову и смотрит прямо на меня, пожимая плечами. — Ну, знаешь, иногда дочери проводят время со своими отцами и делятся произошедшим за день.  Лицо загорается от брошенного обвинения. Хочется поднести руки к щекам, чтобы снять жар, но я лишь изо всех сил сжимаю вилку. — Хочешь сказать я сама виновата, что ты ничего обо мне не знаешь?  Он набирает воздух, словно собираясь заговорить, после почти сразу выдыхает, передумав. Затем повторяет это снова и всё-таки размыкает рот.  — Я просто хочу сказать, что ты могла бы быть немного снисходительнее,— он качает головой и встаёт из-за стола. Уходит. Убегает от разговора и от меня. — Вот и всё.  — Вот и всё?  — Я думаю, ты  просто ищешь повод, чтобы поругаться.  — Я-с-н-о,— произношу я, растягивая каждую букву и поднимаясь из-за стола следом за ним. — Проехали.  Но мы не проехали.  Я  срываюсь.  Нагоняю его в коридоре. Сначала снова говорю про учёбу. Начинаю уговаривать забрать документы. Пол решает, что я специально спланировала нашу ссору, чтобы в конечном итоге упомянуть это. Он не собирается ничего слушать. Особенно об университете искусств. Он считает мой выбор  несерьезным. Пол говорит о будущем, о том что я не смогу обеспечить себя рисованием, что он не хочет, чтобы я наскребала себе на жизнь, работая на бездельников, называющих себя художниками. Это становится последней каплей. В  запале я обвиняю его в том, что он плохой отец. Что за восемнадцать лет не потрудился узнать, что мне действительно нужно и чего я хочу. Он же списывает обвинение на переходный возраст, назвав меня трудным подростком, с которым невозможно справиться. Говорит, что мне нужно повзрослеть. Он говорит  что-то ещё, но я уже ничего не  воспринимаю. Его слова оказываются так далеки от того, что я на самом деле хочу услышать, что лицо снова обдает огнем, а нижняя губа предательски трясётся . Он не пытается успокоить, заверить меня, что все хорошо, не старается разобраться, почему я вышла из себя и набросилась с обвинениями, не пробует понять. Он не пытается  обнять и утешить. Он сваливает все на меня, обвинив в неспособности  воспринимать его слова. Говорит, что я просто зациклена на том, чтобы все было по-моему. Я хочу ответить, что мне всего лишь нужно немного поддержки. Чтобы он проявил хоть каплю понимания и любви. Но все не высказанные чувства выплескиваются в иные слова, о которых обычно сожалеют спустя время, когда становятся старше. Я ору их ему в лицо несколько раз, действительно ору, потому что в горле начинает першить. Как только губы смыкаются сразу  же бросаюсь к выходу.  Намереваюсь  убежать от него подальше.  Боюсь, что в любой момент из глаз могут хлынуть слёзы. Не хочу, чтобы он видел, как я плачу.  —Ты считаешь себя взрослой,— Пол останавливает меня у входной двери и хватает за руку, преграждая путь к бегству. — Так продолжай разговаривать как взрослая и отвечай за свои слова, а не сбегай, поджав хвост! Я пытаюсь  вырваться, но ничего не выходит. Он крепко держит мою ладонь. Вместо этого получается только отвернуться, потому что глаза уже щиплет.  — Я уже всё сказала!  — Ты правда так считаешь? — голос у него напряженный. Не злой. Не возмущенный. Просто натянутый, точно струна, что сейчас порвется. От этого  ему приходится делать длинные паузы между словами, не давая ему треснуть.  Я молчу. Сердце бешено колотится.  — Ну, же! Посмотри мне в глаза и повтори, если это действительно так, — требует отец. — Или ты уже не такая храбрая? Страх смешивается с подростковым максимализмом, желание свернуться в комок борется с необходимостью доказать, что я храбрая. Храбрее его уж точно. Он что думает, я не понимаю, что говорю? Думает, меня так просто напугать? Выставляет меня ничего несмыслящей дурой. Стоит один раз дать заднюю, он постоянно будет этим пользоваться. Я думала только об этом. Отступлю один раз и Пол, никогда не относящийся к моим словам серьезно, до конца жизни будет считать меня несносным ребенком.   Минуты нерешимости сжигают грудную клетку, горло и глаза. Меня разрывает на части.  Но я не пасую, как просил Пол.  Я оборачиваюсь к нему.  Смотрю прямо в глаза.  И я повторяю.  В ушах бьет кровь, заглушая все посторонние звуки. Под этот грохот рот отца открывается и закрывается, как поломанный механизм. Руки у него сразу слабеют, и мне  без труда удаётся вырвать ладонь из его хватки. Скорее всего он не думал, что я повторю, и в тот же момент он подтверждает мою догадку:  — Не могу поверить, что из-за какой-то глупой фантазии, ты говоришь это… — Ты меня вынудил!  Пол прячет ладони в карманы, будто прикосновение к моим рукам вдруг стало обжигать его. Делает шаг назад. Вздыхает. Я вижу, как в серых глазах блестит отчаяние,  и внутренние органы скукоживаются,  не смотря на гнев.  Я всё ещё пылаю от ярости, но  когда отец отводит взгляд, ко всему прочему чувствую себя совершенно подавленной из- за выражения, что вижу на его лице. Ему больно слышать от меня это, а мне даже сквозь пелену злости больно от его боли.  — И это не какая-то глупая фантазия! — в отчаянии  кричу я, стараясь заглушить возразившую тишину и отмахнуться от мучительной тяжести в грудной клетке. — В этом всё и дело. Ты меня не понимаешь. Никогда не понимал и даже не пытаешься!  —  Я только и делаю, что все время стараюсь понять тебя. Если бы хоть один раз ты попробовала встать на моё место, не говорила всё это,— он снова смотрит на меня. На этот раз пристальнее и  теперь в его глазах нет прежней эмоции. Только вопрос. — Ты хоть  знаешь какого это в одиночку воспитывать дочь-подростка?  Из-за кипящего внутри гнева и того, что он заставляет меня чувствовать, ни одно слово не вызывает во мне сочувствия.  — Ты хоть знаешь какого это быть дочерью человека, говорящего с тобой на другом языке?  — Что ты от меня хочешь, Вики?  — А тебе разве интересно, чего я хочу? — огрызаюсь, подхватываю с пола  рюкзак и вешаю на плечо, собираясь осуществить задуманное — сбежать от отца подальше. Закончить наконец  разговор. — Тебе плевать! — Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал?  Просто обними меня.  Безмолвная просьба появляется  в сознании и сразу же заполняет мозг. Сомневаюсь, чтобы в этот момент позволила бы отцу обхватить себя руками и прижать к груди, но это первая мысль, что приходит в голову. Я задумываюсь, правда пытаюсь  ответить на вопрос, чего я хочу от него, однако вновь и вновь внутренний голос упрямо требует только одного. Пусть он обнимет. Пусть он покажет или скажет, что ему не плевать. Пусть даст понять, что мы на одной стороне. — Я хочу, чтобы ты исчез и не доставал меня!  Губы отца превращаются  в тонкую линию.  — Когда-нибудь  ты будешь сожалеть обо всё, что сегодня  сказала.  — Никогда не буду, — собственный голос трансформируется в странную смесь  горечи и слюней, застревающих  в глотке при каждом слове.  Я пытаюсь все закончить. Уйти. Но Пол качает головой, делая шаг в ту же сторону, куда ноги совершают рывок.  — Уйди!  Глаза и лицо горят.  Пол не двигается с места, хоть и выглядит так, будто разрывается на части: одна часть хочет продолжить выяснять отношения, запереть меня в комнате, другая, наоборот, избавиться и выгнать из дома. Он напоминает мне себя несколькими минутами ранее.  — Ты что не слышишь?  — шмыгаю носом. — Дай мне пройти.  Унять слезы не получается, как не пытаюсь. Не помогает даже гнев. Я качаю головой, рукавом стряхивая капли со щёк. Обычно я не веду себя так в его присутствии. Не припомню видел ли отец вообще, как я плачу. Наверное, последний раз  я плакала при нём на похоронах матери, когда мне было пять.  Пол наблюдает за мной, ожидая, что я скажу или потребую что-нибудь ещё. Возможно, что возьму все свои слова обратно. Может, что извинюсь. Но я не говорю ни слова. Даже непроизвольно поджимаю губы, на случай если ему придет в голову раскрыть мне рот собственными руками, чтобы вытянуть признание. Но он не делает этого. Только, сдавшись, слегка кивает, так и ничего от меня не дождавшись. Линии лба и челюсти искажает гримаса боли. Я сжимаюсь в комок, тоже терзаемая этим чувством, но только внутри. Отец  отступает в сторону, позволяя мне уйти.  Я поднимаюсь на ноги с грохочущим сердцем, совершенно обессиленная очередной попыткой переосмыслить  случившееся. Уже собираюсь побрести куда глаза гладят, когда телефон начинает вибрировать. Водящий звонок от Мими. Отвечая, у меня вырывается вздох облегчения. Теперь не придётся оставаться одной,  без цели слоняясь по улицам и ночуя на лавочке.  — Ты где? — спрашивает подруга.  — Сижу на ступенях, — оглядываюсь, пожимая плечами. Облегчение быстро сменяется непреодолимой потребностью разрыдаться. Я даже сглатываю, пропихивая ком дальше по горлу. — У какого-то дома. Не знаю. — Напиши адрес, я приеду.  Я прохожусь по лужайке перед домом  и, не кладя трубку, отправлю Мими сообщение с номером и улицей, прочитанными на почтовом ящике.  — Скоро буду,— мгновенно раздается в трубке. — Ты вообще как?  — Не очень.  — Злишься или плачешь? — на фоне хлопок входной двери и звон ключей. — По голосу как-будто плачешь. — Не плачу.  — Врешь.  — Не вру,— убеждаю я.—  Давай приезжай.  — Еду. Еду. Я встречаюсь с  Мими через полчаса после нашего разговора. К тому времени темнеет. Смотрю, как она перебегает улицу, махая рукой. Как только подруга приближается, я сразу замечаю перемены: волосы, закрученные в пружинки, густо накрашенные глаза и яркие губы, одежда откровенная и броская. На шее тонкая бархатная полоска черного цвета. При виде меня, Мими подпрыгивает.  — Извини, что я так долго,— она закидывает сумочку на плечо, разглядывая моё лицо, видимо прикидывая не рыдала ли я, пока ждала её и, убедившись, что глаза не опухшие, переводит взгляд в сторону. — На работе сейчас завал. Пашу без выходных, как лошадь. Из-за вчерашней смены, проспала до вечера.  Я понимающие киваю, прекрасно помня, что ещё в прошлом году Мими устроилась танцовщицей в ночной клуб. Сначала график был свободный, а теперь, по словам подруги, когда девушек в клубе осталось мало, её заставляют работать  дополнительно. В этом году она даже не подала заявления в вуз. Говорит, что сперва подзаработает, а уже со следующего года уволится и возьмется за учёбу. Её отец был вне себя от злости, ходил в клуб к хозяину, но ничего не добился. Со временем  остыл и смирился. Уголки губ слегка дёргаются от понимания, что  Пол никогда бы не позволил мне даже думать о том, чем занимается Мими. — Все нормально. Ты быстро.  Мы обнимаемся, и она, закинув руку мне на плечо, ведёт нас по улице.  — Хорошо выглядишь, Викс,— её голова на секунду прижимается к моему виску. — Даже не смотря на неразбериху с Полом.  — Я выгляжу как всегда,— отвечаю я, всё же бросая беглый взгляд на свои джинсы и облегающую  однотонную рубашку, не понимая, что она во мне нашла.  — Но ты всегда хорошо, выглядела.  — А ты сегодня… — подыскиваю подходящее  слова, — слишком крутая для той, кто приехал утешать подругу.  Мими только смеётся.  — Нельзя быть слишком крутой. Да, и мне потом на работу.  Я пытаюсь казаться ободрённой, хотя её слова заставляют поникнуть. Не приятно оказаться временной остановкой по пути в клуб, когда рассчитываешь  выплакаться, как следует.  — Викс? — Мими треплет меня за плечо, и я вздрагиваю, не замечая, что молчу уже достаточно долго. Мы прошли один квартал. — Ты здесь?  Киваю.  — Могла бы написать, если занята, — наконец размыкаю губы. — Встретились бы в другой раз.  — Ты что обиделась? Она наклоняется находу, заглядывая мне в лицо    — Чувствую себя обузой.   — Никакая ты не обуза,— Мими качает головой, прижимаясь ко мне сильнее. — И я не собираюсь бросать тебя. Я хочу выслушать все, что у тебя случилось в мельчайших подробностях. Запить горе текилой и поехать ко мне зализывать раны под какое-нибудь ток-шоу.  — Значит,  мы идем в бар? — Почти. — Что тогда?  — Я поняла, что ещё ни разу не показывала тебе клуб. Ну, в котором танцую.  Внутренне я уже согласилась на наш любимый  бар недалеко от дома, хотя изначально рассчитывала, что мы купим чипсов и газировки в супермаркете и поедем к Мими, как делали обычно, если что-то случалось у кого-то из нас. Точнее всё время мы проводили в пустой квартире её тёти из Мичигана, за которой Мими присматривала, пока та отсутствовала в Сиэтле. Я не ожидала, что она предложит пойти в клуб, тем более зная, что настроения развлекаться у меня нет.  — Ясно… — Почему бы не сделать это сейчас, а? Мими следит за моим лицом, но я не выдаю эмоций. Я втягиваю прохладный воздух носом и шумно выдыхаю.  — Лучше  в другой раз.  — Почему?  Жму плечами.  — Хотя бы потому, что обсуждать личное на фоне стриптизерш и гостей, заглядывающих им под юбки, сомнительно.  — Да ладно тебе.  Она  отмахивается.  — Серьезно,— я останавливаюсь. — Нет.  Мими разжимает объятия. Она отшагивает от меня и разворачивается. Мы оказываемся лицом к лицу.  — Сегодня вторник, людей будет немного, правда.  — Это мало, что меняет.   Она продолжает убеждать.  — Выпьем пару стопок и поедем домой.  — Что я буду там делать, пока ты работаешь? — Немного подождёшь у бара.  — Немного? — Часик, может чуть-чуть больше.  — Я не знаю.  — Соглашайся,— напирает подруга. — К тому же мы уже почти рядом,— она разворачивается и указывает  куда-то пальцем. Я перемещаю взгляд  за её рукой  и вижу розовую неоновую вывеску клуба. Я снова твердо хочу сказать нет, но боюсь, что на этот раз Мими оставит меня и уйдет. Как бы я не храбрилась, мысль оказаться одной с собственными проблемами, на улице, вызывает страх, в отличие от нежелания идти в ночной клуб. Но так легко согласиться я тоже не могу.  — Если ты  просто не хочешь чувствовать себя виноватой, лучше так и скажи.  Она шумно вдыхает.  — При чем здесь это  вообще? — Так выглядит. — Это не правда.  — Я не буду обвинять тебя в чём бы то ни было, можешь расслабиться.  — Я не смогу бросить тебя, ты это знаешь,— она делает шаг ко мне. В следующую секунду я позволяю ей взять себя за руку и переплести  наши пальцы. Я пристально смотрю на неё.  — Я нужна тебе, а ты нужна мне. Так всегда было и будет.  Какое-то время мы стоим взявшись за руки, пока я, моргая, вдыхая и выдыхая, пытаюсь собраться с мыслями, до глубины души растроганная словами Мими. Они произвели на меня тоже впечатление, как если бы она сказала их впервые. На самом деле она повторяла это всегда с того самого дня, как не стало сначала моей матери, а затем и её матери. Мы должны были держаться вместе, чтобы не случилось. Тогда обещания звучали по-детски наивно, но чем старше мы становились, тем больший вес обретали слова. — Ладно.  Я киваю, и она довольно кивает в ответ. Мы идём до Неона в обнимку, обсуждая мелочи: удачные покупки Мими, месячные, моё спонтанное желание завести домашнего питомца и вечные очереди в продуктовом возле дома. Всё, кроме, пожалуй того, о чём я на самом деле хотела поговорить.                                         

***

Когда мы доходим  до Неона время приближается к одиннадцати. Мими придерживает меня за локоть, прося остаться позади. Сама подходит к охраннику на входе и что-то тихо говорит ему. Мне не удается разобрать слов, но смотрят они оба в мою сторону. Я запрокидываю голову и рассматриваю неоновую вывеску клуба, будто не замечая внимания. Только когда охранник отворачивается, мельком оглядываю его, стараясь сильно не таращиться. Из за своего роста, по меньшей мере в шесть футов, и широких плеч, выглядит он внушительно. В темноте трудно рассмотреть его лицо, но даже так я замечаю, что все щеки у него изрыты ямками, а верхнюю губу расчерчивает белый шрам.  — Пожалуйста, Багги!  — нежно-умоляющим голосом просит подруга.  Она засовывает в карман охраннику пару купюр, и он, помедлив несколько секунд, поворачивается ко мне, растягивая губы в пренебрежительной улыбке, и жестом приглашает проходить. Я обхватываю себя руками, чувствуя покалывания в руках и ногах. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Словно на вещь, которой тот снисходительно позволил оказаться в клубе, но которую в любой момент способен выкинуть. И пусть он делает только то, что должен, и даже придерживает за нами дверь, когда мы входим внутрь, прищуренные глаза выдают его мысли.  — Теодор,— шепчет мне на ухо Мими, когда из одной темноты, отодвинув бархатную шторку, мы плавно погружаемся в другую, разбавленную полосами розового света. — Что?   — На самом деле его зовут Теодор, а Багги, это здешнее прозвище. Маркус, хозяин клуба, не очень-то любит вычурные имена. Такой у него фетиш —давать всему персоналу клички,— она  жмёт плечами.— Сначала это бесило, а потом я привыкла.  Я заламываю пальцы, смотря себе под ноги, чтобы не споткнуться. Раньше она об этом не упомянала.  — И какое прозвище у тебя? — Как думаешь?  — Не знаю.  — Милашка,— отвечает подруга, когда мы проходим в главный зал.  Не успеваю подумать, какое же абсурдное обращение ей здесь выбрали, как понимаю, что Мими была права; клуб открылся только что, и людей совсем немного. Несколько за столиками в приватной зоне, которая располагается по краям зала. Ещё пара посетителей у главных шестов в центре и совсем никого у бара. Однако даже среди немногочисленных гостей, мы выглядим лет на десять моложе любого из присутствующих, если не больше. Хотя света так мало, что хорошо разглядеть кого-то невозможно.  Когда мы запрыгиваем на барные стулья, я наконец, говорю, что ей не подходит это прозвище, на что Мими почему-то  обиженно дуется, но ничего не возражает в ответ. Пока она, поднимая два пальца вверх,  делает заказ, состоящий из шести рюмок текилы, я оглядываюсь.  Девушек в зале тоже немного, а те что есть уже общаются с гостями. Только одна танцовщица с рыжими волосами занимает центральный шест и лениво двигается под музыку, посматривая вокруг. — Я готова тебе выслушать,— объявляет Мими и оборачивается ко мне с рюмкой. — Выкладывай.  Я беру стопку из её рук, но ничего не говорю. Когда на самом деле наступает время высказаться, слов не находится. Губы плотно смыкаются, будто Мими может силой заставить меня заговорить. Взгляд скользит по мраморной столешнице. Пальцы, сжимающие стопку, двигаются сами по себе, повторяя узоры на камне, проливая текилу  на стол. В голове вдруг всё превращается в хаос. Я уговариваю себя выдавить хоть что-то, но рот остаётся неподвижным. Обычно я всегда откровенна с ней, но  сейчас просто молчу. Музыку на фоне становиться громче, заполняя возникшую между нами паузу. Я продолжаю молчать, пожевывая нижнюю губу, однако всё же нахожу в себе силы как-то объяснить произошедшее.  — Как всегда,— спокойной отвечаю я, будто говоря о том, что касается  кого-то постороннего, а не меня. Мими издаёт облегченный вздох.  — Я думала в этот раз что-то серьезное, а вы опять просто повздорили, — она бьется краем рюмки о мою и выпивает залпом, сразу щурясь. — Но я испугалась.  Стараясь не выдать напряжения, я криво улыбаюсь.  — Поживу где-нибудь недолго, пока не решу, что делать.  Сначала она советует мне не быть такой категоричной и вернуться домой, но потом, видя, что я не отступаю и отрицаю любые попытки повлиять на меня, возмущается формулировке «где-нибудь»  и настаивает, чтобы я  осталась у неё, если быть точнее — в квартире её тёти.  — Это не обсуждается.  Сначала хочу отказаться, но потом киваю. Я бы соврала, если бы сказала, что у меня всё схвачено. Кровать в хостеле стоит дорого, комната в мотели тем более,  не говоря уже о ценах на съемное жилье. Хлопая дверью перед отцом, последнее о чем я думала, так это о  деньгах. У меня ничего нет кроме небольшой суммы на дне рюкзака. Не собираюсь делать вид, что все хорошо, когда на самом деле это не так. Поэтому я соглашаюсь и прошу кое-что ещё:  — Обещай, что ничего не скажешь своему отцу и тем более Полу.  — А мой отец тут при чем?  — Они часто встречаются в баре. Он сразу расскажет ему, если узнает. Не хочу, чтобы Пол понял, что я живу у тебя, иначе всё это не имеет смысла.  Мими быстро кивает.  — Я обещаю,— она изображает, будто закрывает рот на замок и выкидывает ключ за бар. — Ни слова отцу и Полу.  В качестве подкрепления обещания, её рюмка  чокается с моей и, подруга опрокидывает ту в рот, щурясь уже гораздо меньше. Я смотрю на текилу покачивающуюся в стопке и как будто тоже покачиваюсь, не выпив при этом ни глотка. Я никогда раньше не уходила из дома. Никогда с такой яростью ни обвиняла отца в безразличие. Ни разу не говорила то, что сказала ему сегодня, когда сбегала. Во мне накопилось столько всего, что  я словно взорвалась. И я чувствую, как теперь на месте взрыва полыхает пожар. Я залпом осушаю стопку вслед за Мими. Алкоголь сразу обжигает. Я закрываю глаза и прикрываю губы ладонью. Крепко.  — Вкусная, скажи?  В глазах искры.  — Угу. Первые стопка ощущается очень горькой на вкус. Вторая жжёт гораздо сильнее первой. На третьей кажется, что меня стошнит, но всё обходится. Почти сразу Мими просит повторить. Расплатившись, поясняет, что всё должна выпить я, чтобы выкинуть из головы проблемы. Сама пить отказывается. Говорит, что не хочет свалиться с шеста во время шоу. — Понятно. Тогда лучше не пить.  — Возьмём потом одну бутылку домой? — спрашивает она. — Но только в супермаркете, здесь выйдет по цене сумки Prada.  — Можно.  Я чувствую, как у меня загораются щёки и покалывает тело. Чувствую, как алкоголь течёт внутри, в конечном итоге распространяясь всюду, вплоть до кончиков пальцев, воспламеняя не только лицо, но и кожу.  Не уверена, что успеваю опьянеть, но мышцы во всём теле расслабляются, и мысли становятся плавнее и неопределеннее, охватывают всё, но между тем ничего конкретного, больше ни на чем не фокусируются.  Мими уходит переодеваться, а я выпиваю купленные для меня шоты, обмениваясь дежурными фразами с барменом.  — Тяжелый день ?  — Ага. — Могу чем-то ещё помощь?  — Нет, спасибо.  — Вам всё нравится?  — Да, всё на высшем уровне.  Пока дожидаюсь подругу бездумно листаю что-то в телефоне, проверяю мессенджеры и пару раз отклоняю входящие от отца. Он звонит больше десяти раз. После очередного сброшенного вызова, приходят сообщения.  PolWalker : Ответь.  PolWalker : Куда ты пропала?  PolWalker : Зачем сбегать? PolWalker : Давай поговорим.  Последнее сообщение приходит позже остальных.  PolWalker : Возвращайся домой.  Воображение рисует Пола, говорящего это, и у меня колет сердце.  wicked_walker : Не звони мне !!! Я занята.  Я печатаю ответ и убираю мобильник в рюкзак. Каждую секунду оставшегося  до прихода Мими времени, что я не смотрю в телефон и не проверяю ответил ли отец, я считаю личной победой. Когда бармен предлагает мне повторить, я соглашаюсь, но только на две стопки, и расплачиваюсь своими деньгами, которых оказывается даже больше, чем я ожидала.  К возвращению Мими я начинаю чувствовать себя по-настоящему опьяневший. Даже не помню, напивалась ли я так когда-то. Это становится заметным и подруге, особенно после того, как я несколько раз говорю ей, что мне здесь нравится, что бармен очень приветливый, что она выглядит круто в костюме, а музыка ничего.  — Сильно не увлекайся,— предостерегает она. — А то закончишь вечер в обнимку с унитазом. У меня так пару раз было.  — А я больше и не хотела,— глупо улыбаюсь я.  Я расслаблено прокручиваюсь на стуле, оценивая гостей, увеличивавшихся вдвое со времени нашего прихода, и замечаю, как в клуб входят трое мужчин с бутылками алкоголя в руках. Только я думаю, что странно приносить выпивку с собой, и вообще, почему их с ней пропускают, как Мими поясняет, что это не просто гости. Тот, что по середине, хозяин клуба — Маркус. Слева Рамон. А правый её бывший. Приглядевшись, я действительно узнаю Поло, с которым Мими провстречалась чуть больше месяца в прошлом году. Тогда, показывая фото в фейсбук, подруга сказала, что он всего на пару лет старше неё. Но сейчас даже в полумраке видно, что всем троим точно больше тридцати. Выглядят они вполне неплохо для тех, в кого с возрастом превратятся наши бывшие одноклассники. На мужчинах по бокам  выпущенные рубашки и джинсы. Хозяин клуба в строгом костюме и сорочке, расстегнутой ровно до середины. Я переключаю внимание на Мими и замечаю, что она неотрывно следит за ними.  — Мне нельзя пить на рабочем месте,— она вскакивает с барного стула. — Сейчас влетит.  — Если пристанет, я скажу, что заплатила, чтобы ты выпила со мной, — быстро выдумываю я, держа в уме деньги в рюкзаке, которых должно хватить на этот случай.  Но мужчины проходят рядом даже не взглянув в нашу сторону. Они располагаются в приватной зоне, и почти сразу их окружают танцовщицы. Я тоже делаю вид, что не замечаю никого из вошедших. Подруга провожает всех троих взглядом, но обратно не садиться. Она называет Поло уродом и отворачивается. — Напомни, из-за чего вы расстались? — спрашиваю я, когда Мими начинает нервно накручивать волос на палец.  — А я и не рассказывала.  — Почему?  — А что рассказывать, — взгляд её бегает по залу. Она явно хочет сменить тему. —  Он просто козёл и всё тут.  Я пытаюсь вспомнить в какой момент они разошлись, но ничего не приходит в голову. Кажется, я узнала, что они больше не вместе, только потому что сама спросила.  — Так не бывает. — Бывает,— она улыбается, но улыбка всё равно выходит неестественной.— Ещё как бывает.  Мими говорит, что у них давно всё кончено, и что до сегодняшнего дня, она не видела его и не вспоминала. Но мне сложно представить, что будучи другом хозяина клуба, он появился здесь один единственный раз и тот сейчас. И хотя голос её звучит непринужденно, выглядит она задумчивей, чем обычно. Я ловлю себя на мысли, что раньше никогда не спрашивала  её об отношениях и не пыталась вытянуть подробности вроде этих. Она всегда делилась всем сама. И теперь мне очень хочется узнать, в чём причина несвойственной ей молчаливости, но я не спрашиваю, потому что не хочу показаться липучкой.  — Ну, я пошла,— предупреждает Мими, когда молчание между нами затягивается. — Приведу себя в порядок перед выходом. Я смотрю на неё. Она выглядит в полном порядке, хотя, может, я просто не понимаю, что значит «быть в полном порядке» в этом клубе.  — Меня отсюда не вышибут, если я буду сидеть у бара и пялиться? — С чего бы? Можешь даже трогать. Главное не скучай. Она гладит меня по коленке, смотря куда угодно, но не на меня, а потом уходит, оставляя одну.  Чем больше проходит времени, тем дальше меня уносит от переживаний. Проблемы остаются где-то позади, в то время как я вращаюсь среди музыки и неонового света. Потом свет гаснет, а я закрываю глаза и качаюсь словно на волнах до тех пор, пока мелодия на фоне не меняет свой ритм и танцовщицы друг за другом не заполняют зал. Во время проходок девушек, я пытаюсь найти Мими. Одна за другой танцовщицы делают круг и останавливаются у центрального шеста, демонстрируя несколько движений. После всё  повторяется. С каждым разом стриптизерш становится меньше; кто-то задерживается с гостями; кто-то  сразу идёт в приватную зону. Мими я не вижу. Однако вместо неё замечаю мужчин, которые смотрят в мою сторону.  Сначала думаю, что мне кажется, потому что в полутьме можно легко ошибиться, а потом вижу, как Маркус наклоняется к Рамону и показывает пальцем прямо на меня. Я оборачиваюсь. Кроме меня на баре никого нет. Рамон качает головой, и я отвожу взгляд и подпираю рукой щёку, не понимая, чем вызвано внимание, и что оно значит.  Бармен слегка наклоняется в мою сторону, интересуясь, не хочу ли ещё чего-нибудь. Я качаю головой и ощущаю чьё-то присутствие за спиной. Мужские руки возникают по обе стороны от бёдер, так что я вздрагиваю. Но прежде чем успеваю что-то предпринять, пальцы сжимают сидение барного стула, и незнакомец разворачивает меня к себе лицом. Хозяин клуба, сидевший минуту назад в приватной зоне, стоит теперь передо мной.  — Тебе есть восемнадцать? — спрашивает он. — Вход в клуб только для  совершеннолетних.  — Я совершеннолетняя, — его лицо перед глазами на секунду расплывается, а затем фокусируется снова. — Если не веришь, могу показать паспорт.  Он пристально изучает меня, оценивает, кто я и чего стою. Словно перед ним не человек, а украшение, над покупкой которого он раздумывает; определяет оригинальность; проверяет камень на подлинность; изучает блеск; в конечном итоге прикидывает, сможет ли он в будущем выручить больше, чем отдаст сейчас.  — Теперь вижу.  Я пытаюсь развернуться обратно, но его рука снова держит сидение, не давая этого сделать. Всё моё тело напрягается, словно защищаясь, как если бы он не остановил стул, а толкнул его назад, опрокидывая. Я смотрю сначала на его кисть, которая опять оказывается слишком близко к ногам, а потом на него.  — Что?  — Как  тебя зовут?  — А зачем тебе это знать?  — Интересно. Ни разу не видел тебя в клубе.  — А ты всех по именам знаешь, кто сюда заходит?  — Сюда не попасть просто так.  — Ясно,— я подталкиваю его руку в сторону, и Маркус убирает её. Ко мне больше не лезет. Пожалуй, даже наоборот, отодвигается, и мне приходится слегка потянуться к нему, чтобы расслышать, что он говорит:  — Ну так что, скажешь, как тебя зовут или как? Он смотрит на меня так, словно я упорствую в какой-то непроходимой глупости. И судя по нетерпеливым ноткам в голосе,  ждёт, когда я, наконец,  всё выложу про себя, и я, даже не успевая подумать ни о чём, начинаю выкладывать.  — Виктория.  Маркус  спрашивает, чем я занимаюсь, часто ли хожу в места, вроде этого. Я нехотя, но всё же отвечаю. Ничем не занимаюсь. Да, была пару раз. Стоило упомянуть, что совсем недавно я окончила страшную школу. Возможно тогда, я перестала бы его интересовать. Одно дело сказать, что мне восемнадцать, а совсем другое заявить, что ещё вчера я ходила в школу. Но внимание мужчины гораздо старше меня, подстёгивает казаться взрослее, и я только прикусываю губу, не упоминая ничего из того, о чём думаю.   — Вы с  Милашкой подруги? Задумываюсь на секунду стоит ли говорить или нет, тем более после того, как Мими сказала, что ей может влететь. Он видит колебание и добавляет:  —  Забыл сказать, что совершенно случайно у неё сегодня счастливый день. Никаких выговоров за выпивку на рабочем месте.  Я вижу, как Маркус улыбается и постукивает пальцами по столешнице, ожидая ,скажу я правду или совру.  — Зачем спрашиваешь, раз уже знаешь, что мы подруги? — Не был уверен наверняка и захотел убедиться.  — Вот ты убедился, и что дальше?  — Теперь я думаю, что она симпатичнее, но с тобой веселее.  Я опускаю взгляд и смотрю на свои сомкнутые колени. Не знаю, какой реакции он ждёт. Кажется, надо рассмеяться. Может, возмутиться или обидеться. Я гадаю, что значат его слова и ничего из перечисленного мне не хочется сделать.  — Вау,— я пытаюсь собраться с мыслями. — Окей.  — А ты знаешь кто я?  — Знаю.  — Мими  рассказала? — Угу.  — И что ты думаешь об этом? Я поднимаю взгляд от собственных ног. Он смотрит на меня, и его глаза смеются.  — О чём именно?  — О том,  что сам хозяин Неона подошел к тебе и угощает выпивкой,— он подталкивает ко мне откуда-то взявшийся стакан. Точнее я понимаю, откуда тот берется, но не замечаю в какой именно момент.  Я понимаю: это снова проверка. Маркус хочет посмотреть, как я отреагирую, если прямо заявить о своих намерениях. Я стараюсь быть остроумной и держаться скучающе-отстраненной. Я пытаюсь соответствовать возрасту мужчины, что стоит передо мной.  — Думаю, что твой друг Рамон симпатичнее, но у тебя больше возможностей подцепить кого-то, потому что клуб твой.  Маркус смеётся. — Я понял,— он снова постукивает ладонью по барной стойке, и лёд в моём бокале дрожит. — Насчёт тебя я точно не прогадал.  — А Поло урод,— зачем-то добавляю я.  Маркус молчит. Пауза затягивается. От ощущения неловкости придвигаю коктейль к себе и подношу ко рту, чтобы как-то спрятать лицо.  Наконец, он заговаривает: — Об этом тебе тоже подружка напела?  — Ага.  — А она рассказала тебе всю историю?  От волнения, что вызывает во мне этот вопрос, я немного теряюсь.  — Не рассказала, значит,— улыбается он.  — А ты знаешь?  — Конечно. Прелестная история,— на этот раз он водит пальцем по столешнице, повторяя узоры камня. — Хочешь расскажу?  — А взамен ты попросишь переспать? — мой голос заучит резко, и я замечаю, что Маркус изумляется, но в то же время вид у него остаётся довольный. Я жду, что после моего вопроса с его лица сотрётся самоуверенное выражение, что оно потеряет все краски, как у человека, которого разоблачили, но ничего из этого не происходит.  — Неужели я произвожу такое хуевое впечатление?  Разглядываю его, но бестолку. Я чувствую, что слишком опьянела, чтобы картина получилась достоверной.  — Я просто не понимаю твои намерения.  — Я увидел, что ты заскучала и подошёл немного поболтать ,— он разводит руки в стороны, и я замечаю, как часть алкоголя из бокала, что у меня в руках, проливается на колени. — Вот и всё. Я пытаюсь вспомнить, что происходило, когда я заметила, как Маркус смотрит на меня. Вокруг бьёт музыка. Танцовщицы занимают все свободные шесты и кружат перед  посетителями. Я сижу подперев руками щёки и болтаю ногами. Мне хочется поскорее отыскать Мими. Вот, что я помню лучше всего — как по всему залу ищу подругу. Может, в этот момент, я действительно, выглядела скучающе? Я пристально  смотрю на  Маркуса. Он кажется  искреннем, и это заставляет  почувствовать себя невежей, придумывающей всякое. Я ощущаю, как у меня загораются щёки. — Ладно, я слегка перегнула палку,— перед глазами снова начинает плыть, и я, сделав последний глоток, отодвигаю от себя выпивку и надавливаю пальцами на веки. Жду секунду и отпускаю. — Если я тебя обидела, прости.  — Не извиняйся,— отмахивается он. — Будь я восемнадцатилетней девчонкой, давно бы зарядил мне по яйцам.  Его слова вызывают смешок. Напряжение спадает.  — Предлагаю, начать всё сначала, что скажешь? — Ладно, но прежде мне нужно в туалет. — Я спрыгиваю со стула и сразу покачиваюсь. — Здесь же есть туалет?  — Конечно.  — Здорово, а ты не мог бы сказать, где он?  —  Я бы мог даже проводить тебя.  Тело покалывает. Я тяну время, пока не решу, что сказать, потому что в голове одна сплошная путаница.  — Ну, если боишься, я позову  кого-то  из своих девочек.   Я чувствую себя очень смелой. — Я просто  думала, ты захочешь вернуться к друзьям,— махаю рукой в ту сторону, откуда он пришел.  — Твоя компания нравится мне куда больше.   Он улыбается. Я ничего не понимаю. — Ну, так что?  Я слышу собственный голос, явно отчеканивающий «Нет, спасибо», и остаюсь уверенной, что произношу это вслух, но чувствую, как рука Маркуса ложиться мне на плечо, вижу как мы движемся к одному из коридоров, обходим гостей, скрываемся за поворотом, и понимаю, что произнесла вслух совершенно другое.  — Хорошо.  Вне зала музыка звучит немного тише, и людей практически нет. Мы неспешно идем по коридору. Я смотрю то в одну сторону, то в другую, делая вид, что рассматриваю картины, украшающие стены, но перед глазами только дымка. Он спрашивает все ли хорошо, и я, не задумываясь, киваю. Я действительно ощущаю себя отлично. Даже слишком. Легкой, как пёрышко, готовой  улететь от любого колыхания воздуха.  — Вон туда.  Мы останавливаемся, и Маркус указывает на дверь без таблички.  — Я сама, ладно? — выставляю руку назад, останавливая его, будто Маркус собирается пойти со мной, хотя он не делает попытки и остаётся  позади.  Он опирается спиной о стену напротив двери.  — Я же не маньяк.  В туалете я  смотрю в зеркало, пока мою руки, и лицо в отражении расползается. Но когда оно фокусируется на секунду, я замечаю, что глаза у меня неестественно блестящие и пустые. Я пытаюсь как-то привести себя в чувства; прикладываю мокрые ладони к щекам и несколько раз сильно хлопаю; провожу пальцами по волосам, убирая  назад; прикрываю глаза и делаю голубой вдох, медленно выдыхая, чтобы собраться. Но ничего не выходит. Становится только хуже. Я чувствую себя так, словно только что села на карусель.  Когда я выхожу, Маркусу становиться очевидно, что я напилась. Он так и говорит:  — Да, ты пьяна, детка.  Я смеюсь от того, как он произносит «детка». — Всё равно, я уже скоро ухожу.  — Вызвать тебе такси? От этого вопроса уже не получается  отмахнуться. Он словно подтверждает: все ярлыки, что я успела навешать на него, беспочвенны. Я просто придумала, что взрослый мужчина заинтересовался девчонкой вроде меня, вот и всё. Я чувствую, как выветривается настороженность. Грани размываются.  —  Я вообще-то жду Мими. — Тебе нужно проспаться.  — Возможно. — У меня в кабинете есть диван,— он замирает.  — Нет,— отмахиваюсь. — Не хочу, чтобы кто-то вломился, пока я сплю.  —  Можешь запереться.  — Вау.  — Провожу тебя, отдам ключ и уйду.  — Точно? — я прищурившись смотрю на него, но перед глазами туман.  — Клянусь, — Маркус смеётся. — Оставишь потом на баре.  Любезность подкупает.  Он ведет меня вперед  по коридору, в кабинет.  Я качаю головой, когда он спрашивает, хочу ли я ещё узнать историю Поло и Мими. Я решаю, что раз подруга не хочет говорить, на то есть причины и узнать обо всём от Маркуса было бы нечестно. Когда мы подходим к кабинету, он спрашивает, не считаю ли я его слишком настойчивым. Я знаю, что ему нужно сказать правду: меня  смущает его интерес; что все его действия сбивают с толку; что происходящее, напоминает флирт, но от флирта должно быть весело, а мне почему-то тяжело воспринимать его внимание. Однако я не могу в этом признаться. С моей стороны было бы несправедливо дважды обвинять его из-за собственных ощущений. — Я в порядке. — Это хорошо.  Дальше, чтобы  он не собирался сделать, он продолжает неизменно спрашивать  разрешения:  «Хочешь, я помогу тебе? » — прежде чем прихватить меня за талию, открыть дверь и провести вперёд. «Можно мне остаться с тобой?» — прежде чем захлопнуть дверь и щелкнуть выключатель лампы на столе.  «Не против, если я сяду рядом? — прежде чем подтолкнуть меня к дивану и придвинуться вплотную. Я не понимаю, что он делает, пока Маркус не начинает это делать. Через какое-то время он спрашивает разрешения, уже после того как что-то сделал. «Можно?» — спрашивает он, имея в виду, можно ли опустить руку мне на бедро, но рука уже лежит там. «Не против ?» — спрашивает он, имея в виду, не против ли я, чтобы он расстегнул все пуговицы на моей блузке, но она уже расстегнута и болтается на бедрах. «Хочешь?» — спрашивает он, имея в виду, хочу ли я, чтобы он прижал меня к дивану и навис сверху, но я уже чувствую тяжесть его тела на себе. «Разрешишь?» — спрашивает он, имея в виду, разрешу ли я, чтобы он стянул мои джинсы  и занялся со мной сексом, но он уже пытается вставить мне. Я резко открываю глаза, когда давление между ног становится невыносимым, насильно выдёргивая себя из дымки.  — Не надо. Руки тяжёлые и ватные, что их не поднять. В ушах шумит. У меня не получается отодвинуться. Не выходит сбросить его с себя. Голова  падает набок, глаза закрываются, и я становлюсь неподвижной.  — Что не надо?  Я почти не дышу. Голова мечется из с стороны в сторону.  «Ничего этого не надо» — говорю я, но не уверенна, что произношу это вслух. Губы шевелятся, но слов не разобрать. Я заставляю себя открыть глаза, но когда они открываются, всё равно не получается сфокусировать взгляд. В голове шум, во рту песок.  Выждав секунду, он двигает бёдрами.  — Успокойся,— говорит он. — Успокойся, детка. Мы уже трахаемся, раньше нужно было беспокоить обо всём.  Я чувствую, как щёки мокнут. Но Маркус не останавливается. Не слезает с меня. Его не пугают мои слёзы. Он резким толчком вдавливается мне в бёдра. В этот момент я начинаю плакать, по-настоящему плакать, навзрыд, как на похоронах матери, но он всё равно не останавливается. Его ничего не волнует, возможно он даже не видит слёз и не слышит всхлипы. Ему больше нет до меня дела. Он пользуется мной, точно вещью. Превращает меня в вещь. Превращает в никто. Превращает в ничто.  Мои мысли растворяются. Исчезают звуки. Его дыхание возле моего уха поглощает темнота. Мое дыхания тоже пропадает. Все вокруг превращается в нигде. Я вижу свое тело сверху.  Бледное и неподвижное. Вижу Маркуса. Он двигается на мне. Я знаю, что он на мне, что он трахает меня, но я ничего не чувствую, ничего не слышу. Я наблюдаю со стороны, как будто смотрю телевизор, у которого не работает звук и рябит экран. Вот на экране появляется  Мими. Она входит в кабинет и застывает на месте. Секунда. Вторая. Третья. Она говорит, что-то Маркусу. Он тоже что-то говорит, но не останавливается. Ничего не способно заставить его остановиться. Тогда она уходит. Закрывает за собой дверь. У меня колет сердце. «Не уходи. Останься. Не оставляй меня с ним» — зову я, но до неё не докричаться. Я зажмуриваюсь, мне больше не хочется смотреть за происходящим. Когда я снова открываю глаза изображение  меняется. Я вижу череду знакомых образов: во дворе на полную громкость играем магнитофон; отец стрижет газон и вытирает грязные руки о джинсы; мама в кресле с книгой в руках; запах задутой на день рождения свечки; слёзы на школьном выпускном вместе со всеми; папа, которой сидит на кухне и даже мысленно боится спросить себя, правда ли его дочь в безопасности, потому ответ несомненно повлечёт за собой укол боли и страха.