Сломленные

Люцифер. 

Было два часа дня, когда жена с дочерью вошли в мой кабинет  в последний раз.  Я помню, как звонко щёлкнула клавиатура под давлением пальцев. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Этот звук до сих пор стоит в ушах. Помню обиженное выражение лица дочери: светлые нахмуренные брови и надутые губы. Папа снова работает. Он опять занят. Он всегда занят. Помню лицо жены: вытянутое, тонкое. Помню, как она произнесла моё имя — Люци, разом становясь на мою сторону и ругая. Помню последний  разговор. Последние минуты, когда я чувствовал себя живым. — Папочка! — кричит Саманта, вбегая в комнату. За ней входит Джейн.  Малышка размахивает альбомным листом в разные стороны, стараясь скорее настигнуть меня. Моя девочка звонко смеётся.  — Посмотри, что мы с мамочкой сделали для тебя! — я подхватываю её и сажаю себе на колени, с гордостью осматривая семейный портрет. На рисунке изображены все мы: я, Джейн, Сэми. Мы стоим перед чем-то, напоминающим карусель. Я целую её в щечку.  — Вы с мамой умницы, — с нежностью смотрю на жену, терпеливо ожидая, когда смогу так же посадить её к себе на колени и поцеловать.  Саманта хлопает в ладоши.  — А ты поедешь с нами кататься на лошадках?  — Малышка, папочке нужно работать.  Она сразу же обижено дует губы и неуклюже слезает с моих колен, пресекая все попытки усадить её на место. Я едва успеваю схватить её за руку, на секунду удерживая дочь рядом. Каждый раз глядя на неё, я не могу сдержать нежность. Целую каждый её пальчик. Она извивается и протестует.  — Обещаю, в следующий раз я поеду с вами, куда захотите. Саманта хмурит брови, выдергивает ладошку из моей хватки и пулей выбегает из комнаты.  Я тяжело вздыхаю.  Джейн, не говоря ни слова, приближается ко мне и запускает пальцы в волосы, массирую. Её пшеничные локоны падают на моё лицо. И я закрываю глаза, запрокидываю голову и вдыхаю их аромат.  — Люци. — Я знаю, Джейн. Знаю.  — Она скучает по тебе. И я скучаю. Она наклоняется и целует меня в щёку. — Поехали с нами. Ты столько времени проводишь в офисе, неужели сегодня нельзя отложить работу ненадолго?  — Не могу, — я открываю глаза. Нехотя отстраняюсь. Джейн отступает назад, но я разворачиваюсь в кресле и за талию притягиваю её обратно к себе. — Я и так просрочил все сроки.  Из прихожей разносится голос Саманты. — Мама, помоги надеть ботиночки! —Хорошо, — она  взъерошивает мне волосы и отстраняется. Я размыкаю ладони. — Если передумаешь, мы в парке аттракционов. Я вздыхаю, не понимая, как она ещё терпит меня и мою работу.  Она скрывается в дверном проёме. Ещё пару минут я слышу, как они одеваются, как Саманта носится по дому, выбирая какую игрушку взять с собой на карусель, как стучат туфли жены по полу и, наконец, звенит ключ.  — Желаю хорошо провести время! — кричу я одновременно с хлопком входной двери и снова щёлкаю по клавиатуре. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Я не знаю, сколько было времени, когда телефон завибрировал. На дисплее высветилось имя Джейн. Что могло случится? Грудную клетку сдавило тисками. Я сразу себя успокоил. Наверняка, Саманта опять не захотела сидеть в детском кресле. Такое уже случалось и приходилось разговаривать с ней по телефону до конца поездки. Успокоившись, я приложил телефон к уху, ожидая услышать жену. Но услышал совершенно незнакомый голос. Мужчина  представился полицейским, назвал свое имя и спросил моё. Я ответил на автомате. Тогда я ещё не понимал, что происходит. Но в тот момент что-то уже заворочалось под рёбрами. Затяжное молчание заставило сердце остановиться. Я погрузился в вакуум. Когда полицейский заговорил, кабинет расплылся перед глазами. Он сказала, что моя жена и дочь попали в страшную аварию. В их машину влетел фургон, вылетевший на встречную полосу. Что удар пришелся в ту сторону, где сидел ребенок, и Саманта погибла на месте. Что Джейн в тяжелом состоянии. Её на скорой доставили в ближайшую клинику, а мне нужно скорее поехать туда, потому что я могу не успеть увидеть её живой.  В тот момент я уже перестал соображать. Такого просто не могло быть. Я немедленно сорвался в больницу только для того, чтобы убедиться —  все, что сказала этот человек — неправда.  В больницу мы приехали вместе с другом. В какой момент он оказался рядом, сам ли я позвонил ему — я не помню. Но именно Маркус, не позволил мне отключиться, пока я был с женой. Всё оказалось гораздо хуже. Вместо миллиона часов, которые мы у алтаря поклялись прожить вместе, у нас с Джейн оставались жалкие минуты. Она умерла у меня на глазах. Тогда мой мир рухнул. После меня охватил всепоглощающий ужас и отчаяние. Вокруг остались одни крики. Мои. Маркуса. Медперсонала. Перед глазами замелькали охранники, пытающиеся вывести меня из палаты жены. Врачи, советующие попрощаться с дочерью. И снова крики. Потом я перестал слышать. Перестал видеть. Сердце перестало биться.  Я не помню как добрался до дома в тот день. Следовало позвонить родителям, друзьям, рассказать обо всём, организовать похороны, сделать то, что положено делать, когда умирают люди. Но я не был готов принять их смерть. Сидя на диване, на том диване, где мы провели вместе столько времени, где все ещё лежал свитер моей жены и игрушки дочери, я мог говорить себе, что они живы. Я сидел, и я говорил.  Ночью снова  приехал Маркус.  Он не сочувствовал, не утешал. Он молча зашел в дом, тихо закрыл за собой дверь и сидел на кухне всё то время, пока я повторял себе, что Джейн и Саманта живы. Наверное, в тот день он подумал, что я слетел с катушек. Он был там со мной, и он всё видел. И я видел. Но мне было безразлично. Я продолжал твердить. Они живы. Они скоро будут дома. Так прошла вся ночь. Я сидел на диване и все смотрел и смотрел на дверь. Нелепая. Безумная. Страшная ошибка. Они войдут в дом и будет как прежде. Но это не было ошибкой. Ночь прошла. На утро пришли мои родители и родители Джейн.  Я не помню, утешал ли меня кто-то, что они все говорили, но я слышал, как, прикрывая рот рукой, плакала моя мать. Ночью родители и друзья ушли. Я выставил всех за дверь. Когда наступило следующее утро, телефон смолк. Дом проглотила тишина. И тогда я понял, что никто больше не придет. Осознал, что это не было ошибкой, что всё реально. Поверил, что мох любимых больше нет. И тогда я сказал себе, что это случилось из-за меня. И ещё, что я хотел бы быть в машине, вместе с ними.  Не спится.     Лёжа на спине, смотрю как розовые полосы рассветного солнца проникают в комнату, скользя по потолку и стенам. Потом взгляд цепляется за завитки дыма над сигаретой, и я стряхиваю пепел на пол и встаю с кровати. Ещё какое-то время продолжаю сидеть на постели, ни о чём не думая, выкуривая одну сигарету за другой, потом встаю и иду в душ.  Едва успев закрыться в ванной, слышу, как хлопает входная дверь. Холодный душ не вызывает никакой реакции. Вода стекает по телу, не расслабляя. Я вообще ничего не чувствую.  Разве что усталость. Она продолжает душить не смотря на все попытки встряхнуться.  Я намыливаю голову шампунем, когда двери душевой кабинки раскрываются и вошедший заговаривает:  — Доброе утро. Я поворачиваюсь на голос, совершенно не стесняясь наготы, потому что точно знаю, кого могло принести в такую рань.  Маркуса, мать его, Беккера.  — И что ты здесь забыл?  — отворачиваюсь от него и продолжаю тереть голову.  — Твои родители велели тебя поцеловать. — Тогда поцелуй меня в зад.  — Если твой зад не упругая бразильская задница, — он делает паузу.  —  А я вижу, что это не она, то хера с два. — Давай говори, зачем пришёл, либо выметайся, — выдавливаю я. Сегодня мне тяжелее, чем всегда. Хуже было только в первый год после аварии. А всему виной ночная мясорубка из воспоминаний. И если бы не Маркус, стоявший в ванной, я бы развалился. Из-за него экстренно приходится  делать вид, что всё хорошо или не настолько плохо, как ощущается на самом деле. — Знаешь ведь, что я не люблю начинать свой день со сраного разговора с тобой. — Заканчивай с водными процедурами. — А что? — я прикрываю глаза, и пена скользит по лицу. Хорошо, если бы она помогла очистить не только кожу, но и вымыть голову изнутри. Но такого подарка, я сегодня не получаю.   —  Пошли выпьем кофе. — И даже завтрак мне не предложишь? — Я что похож на твою мамочку?  — Когда вот так без спроса вторгаешься в мою жизнь, да.  — Твоя мать —  святая женщина. Усмехаюсь. — Что? Раньше моя мать не переваривала Маркуса. Он был для неё из той категории друзей, про которых обычно говорят «Дурная  компания», и она обосновывала свою неприязнь при любом удобном случае. По её мнению из человека, отец которого сидит в тюрьме, а мать неизвестно где, не может выйти ничего путного. Его воспитывала тетка, но и ей не было до него дела. Он плохо учился, постоянно встревал в неприятности и, по словам  матери, хреново на меня влиял. Но его недостатки меня мало волновали. Меня вообще мало, что волновало в подростковом возрасте. Главное, что с ним было не скучно. Он был для меня дурной компанией всю  школьную, а затем и университетскую жизнь. Вплоть до того момента, пока не произошла авария. Маркус прошёл со мной все стадии горя: от периода, когда я пил, нюхал и трахал, все что хотел, до ночей, где валялся в соплях и слезах на полу. Пока я забывался, всё глубже погружаясь в дерьмо, он был где-то рядом, не давал мне скатиться окончательно и обнадеживал мою семью новостями о скором исцелении. Моя мать это оценила и из дурной компании, он превратился в частого гостя в родительском доме.  — Очень рад, что вы сдружились,— никакой радости голос, конечно, не выражает. —  Было бы здорово, если бы ты тоже, как и она понял, что за мной не нужно присматривать.  — Кому ты нужен, чтобы за тобой присматривать. Это правда. И она так оглушающе болезненна, что хочется повернуть кран, чтобы ледяной поток воды сменился горячим и сварил меня заживо. Маркус видимо осознает, что его слова обретают совсем иной смысл, а не тот, что он закладывает, и мгновенно оправдается: — Я не имел ввиду то, о чём ты сейчас думаешь.  — Ни о чём я не думаю,— уверяю я. — Не лезь ко мне в голову.  —  Хочешь сказать ты сейчас не вообразил себя крайне одиноким куском дерьма, вынужденным жить эту жизнь?  Снова в точку. Воображать было незачем. Стоит оглянуться по сторонам и окажется, что это и есть моя жизнь. Одинокая, пустая и бессмысленная. Но по-другому я не хочу. Мне не нужно здесь и сейчас. Потому что жить здесь и сейчас, означает не думать о прошлом. Я же изо всех сил, точно одержимый, стараюсь задержаться в нём, сохранить как можно дольше отголоски той  идеальной жизни, которая у меня была.    Я поворачиваю кран в сторону, и поток воды прекращается.  — Неприятно.  — Знаю,— говорит Маркус тем тоном, точно я сам нарвался. — Просто перестань делать вид, что всё в порядке. Выводит пиздец. — Не хочу лишний раз давать тебе повод меня пожалеть,— выхожу из душевой, хватаю полотенце и нещадно тру лицо, будто это как-то поможет стереть Маркуса с моих глаз.  Вот та причина, по которой я предпочитаю избегать родственников, друзей и знакомых. С ними, как с дешевой выпивкой, хорошо только в самом начале. А потом  сочувственные взгляды. Волнение в голосе, попытки подобрать нужные слова. Одни и те же вопросы и неизменное «Мне так жаль». Это невозможно долго выносить.  — Когда я тебя жалел? Ты меня с кем-то путаешь.  — Сейчас,— я одеваюсь.— Распинаешься, подыскиваешь правильные слова, будто если скажешь что-то не то, я расплачусь, как школьница.  Блевать хочется.  — Ладно, я облажался,— Маркус вскидывает руки. — Но в чём проблема признаться лучшему другу, что сегодня ты снова хандришь и к тебе лучше не лезть? — Я не хандрил, пока ты не вломился в дом. — Пиздишь,— Маркус отчитывает меня за вранье, но виноватым я себя не чувствую и скорее всего таковым не выгляжу. —  За столько лет дружбы я стал видеть тебя насквозь.  — Я тоже вижу тебя насквозь,— выталкиваю его из ванной в коридор. — Поэтому говори, зачем пришёл.  Мы спускаемся вниз по лестнице. На мгновение в доме повисает тишина. Останавливаюсь в гостиной и достаю новую пачку сигарет. Обхожу диван сбоку, чтобы подхватить со столика зажигалку и по обычаю провожу ладонью по спинке, намеренно задевая пальцами свитер Джейн. Он лежит на том же месте, где она и оставила его в последний раз. Если Маркус, плетущийся следом, и замечает мой жест, то предпочитает ничего не говорить по этому поводу. Когда мы оказываемся на кухне, я включаю кофе машину и глубоко затягиваюсь. Дым обжигает легкие. Какая сигарета за сегодняшнее утро? Я давно сбился со счёта. Курю и слежу за тем, как Маркус неспешно отодвигает стул, садится, закидывая ноги на другое кресло, и переходит к разговору, из-за которого заявился ко мне.  — Сегодня ночью в неоне шоу, — говорит он. — Я подумал, почему бы нам с тобой не развеется, как в старые добрые времена? — И ты пришел сюда, чтобы сказать мне это? — недобро прищуриваюсь.  —  Если бы я тебе написал, ты бы ответил, что работаешь.  — Я и так тебе отвечу,— ставлю кружку  с кофе напротив него, и та с грохотом бьется о столешницу. Часть кофе проливается на стол. — Я работаю.  Он подкидывает аргументов, посматривая на расползающееся темную лужу.  — Мы собираемся старой компанией: Поло, Рамон, Лорен, Эмили. Знаешь, как охрененно сложно собрать всех? Особенно, мать его, Эмили? Эмили. Она могла бы посостязаться с Маркусом в звании «лучший друг», но в отличие от него, не способна долго выносить моего пренебрежения. Сколько прошло после последней ссоры? И из-за чего она вообще была? Не помню, но кажется я не видел её несколько месяцев. — А кто тебя просил?  — Долг перед другом.  — Вот оно что.  — Что скажешь?  — Мне нужно работать. — Хочешь, чтобы я умолял? — Для разнообразия.  Он хмыкает, как бы говоря « Хер тебе, не дождёшься». — Когда ты в последний раз отдыхал? — друг пристально смотрит на меня. — Видок у тебя уставший.  Делаю глоток кофе. Может, он и прав. Я устал. Но не из-за работы, болезни или недостатка сна. То с чем я имею дело сидит глубоко  внутри, душит и истощает сильнее чего бы то ни было. Я не умираю. Твёрдо стою на ногах. Курю. В подтверждении собственных слов, делаю очередную затяжку. Просто больше как будто не живу.  — Мой  видок тебя волновать не должен.  — Тебе пора развеется. Выйди из дома, пообщайся с друзьями, потрахайся с кем-нибудь, наконец! Надавливаю пальцами на глаза.  — Что? — слышу, как Маркус возмущенно растягивает последнюю  букву «о», и отнимаю руки от лица. — Ты сам просил не подбирать выражений.  — Справедливо.  Я не испытываю презрение к тупому, бездумному сексу. Это мне подходит. Никаких чувств и тем более отношений. Никаких встреч и звонков после. Просто ещё один приём забыться наравне с работой и алкоголем. Я думаю о сексе, только как о способе снять напряжение.  Способе с чётко установленными мной правилами. Никогда в этом доме. Никогда с одной и той же женщиной. Никогда никаких привязанностей. И если я безоговорочно следую принципам, то те, с кем я трахался, зачастую пытались переступить эту грань. Поэтому я уже давно ни с кем не спал. И моё напряженное тело сигнализирует об этом, убеждая принять предложение Маркуса.  — Давай  же, — уговаривает он.— Что ты теряешь? — Посмотрим.  — То есть нет?  — Постараюсь.  — Ты уж постарайся,— он подносит кружку ко рту и делает глоток. Почти сразу же морщит лоб и смотрит на меня. — И как ты пьешь это дерьмо?  — И что тебе не нравится? — спрашиваю я, не находя ни одной причины раздумывать над его заявлением. Кофе ощущается отлично. Лучше всего, что когда либо попадало в желудок с утра.  — Кофе без коньяка хуета собачья.  Больше  разговор не клеится. Я не спешу расспрашивать, что произошло у него за тот месяц, пока мы не виделись и уж тем более что-то рассказывать сам. Маркус тоже ничем не делится. Покачивает ногой из стороны в сторону и иногда посматривает на пятно от кофе на столе.  Хотя время от времени сам пытается разговорить меня. Сначала спрашивает о работе. Интересуется, кого пришлось уволить, чтобы позволить мне работать по пятнадцать часов в сутки. Я натужно улыбаюсь. Очень смешно. Узнаёт про родителей, но по итогу оказывается, что знает больше, чем я сам. А ещё он допивает кофе, конечно, с самым брюзгливым выражением.  Пока голос Маркуса монотонно раздаётся на фоне, как шум от магнитофона, сознание цепенеет. Я киваю, качаю головой, говорю что-то в ответ, но пропускаю его слова мимо ушей. Взгляд скользит по пустому столу. По пустым полкам и ящикам. По холодильнику, скорее всего пустому внутри. А потом находит то, за что можно зацепиться, и упирается в эту деталь. Фокусируется на снимке Саманты. Фотография  стоит на подоконнике, в глубине окна, за шторкой. Мой разум вдруг тоже наполняется пустотой, как и комната вокруг. Он застывает, и я чувствую, как сводит горло. Маркус замолкает, видимо подмечая перемену во мне. Я не перестаю пить кофе и курить, но перестаю видеть  и перестаю думать. Я делаю глоток за глотком, совершаю затяжку за затяжкой, пока в груди расползается дыра.  — Ты ходил? — раздаётся голос друга откуда-то издалека.  Я закрываю лицо руками. Растираю глаза и щёки, снимая оцепенение. Проглатываю остаток остывшего кофе залпом и перевожу взгляд на Маркуса. — Куда я по-твоему должен был ходить?  — Сам знаешь. — Нет, не знаю.  — Месяц назад было ровно два года, как их не стало. Ты был на кладбище?  Я пытаюсь остаться равнодушным. Стараюсь выглядеть нормально, не выдавать, что ощущаю, как меня только что ударили под дых. И это почти выходит. Я спокойно качаю головой, но пальцы уже впечатывается мертвой хваткой в столешницу позади. Руки покалывают от давления.  — Нет.  — Почему? — Я всё так же отказываюсь туда идти.  — Это не правильно. Прохаживаюсь вперед и назад, не понимая, зачем он вообще поднял эту тему. Чувствую, как во мне мгновенно вскипает злость. На него, на себя и на обстоятельства, из-за которых этот разговор вообще начинается.  — Тебе ли мне  говорить, что правильно, а что нет?  Он встаёт.  — Мы были  у них в прошлом месяце. Все мы: друзья, родители.  Я отшатываюсь назад. Качаю головой, будто точно знаю, что произойдет дальше. — Заткнись.  — Собралось много людей… Моргаю и дышу через нос.  — Я сказал закрой рот.  — Когда-нибудь ты должен будешь пойти,— голос Маркуса остаётся спокойным, что заставляет трещать выдержку, благодаря которой я все ещё остаюсь в себе.  — Нет.  — Ради них.  — Ты думаешь когда-нибудь я захочу отметить их смерть? — Это называется почтить память, Люцифер! Он делает шаг ко мне, собирается похлопать по плечу, чтобы поддержать или вколотить в меня эти слова, не знаю, но я отшвыриваю руку в сторону.  — Иди-ка ты на хер, Маркус.  Я ухожу в зал, чтобы успокоиться. Чтобы не врезать Маркусу по морде, как в тот день, когда он собирался  отвести меня на похороны. Я сажусь на диван и запрокидываю голову назад. Пытаюсь выровнять дыхание. Пульс бахает в висках с такой силой, что уши закладывает. Всё таки хочу вернуться и выместить на друге злость и беспомощность, что он заставил меня испытать. Но он не даёт времени принять решение и появляется сам.  — Не нужно было начинать эту тему. — Охуенно, что ты только сейчас об этом подумал. — Вижу, у тебя окончательно испортилось настроение, — секунду он разглядывает меня и, видимо поняв, что нормально этот разговор уже не закончить, сдаётся и уходит. — Зайду вечером.  — Спасибо, что напомнил запереть входную дверь.