Не покидая Верхосоветск

      Серебристая магнитола рвала динамик на последнем издыхании, но хотелось еще громче. Соседи, добродушные атеисты, уже готовы были молиться всем богам и накладывать порчу. Лара кричала так, словно не собиралась разговаривать ближайшие пару лет. - Здесь тракторы пройдут мои и упадут в копилку, упадут туда… - Она берет небольшую паузу, позволяя подхватить всем вместе, и диссонирующее многоголосье разбивается о стены, доводя соседей до мигрени. - Где я сажаю алюминиевые огурцы, а-а на брезентовом поле Я сажаю алюминиевые огурцы, а-а на брезентовом поле… Пушечным залпом после раздается смех, и все в куче мале падают на диван.             Переплетенье рук, ног, лиц и тел, вусмерть пьяных и не собирающихся трезветь согревает и дарит ощущение дома, жизни и искрящейся пузырьками молодости. Валя, с трудом справляясь с конечностями, отодвигается в сторону и истошно верещит, что кто-то отдавил ей ногу. Она подтягивает ближе узкую ступню в сетчатых колготках и пытается оценить масштаб повреждения. - Ладно тебе, Валь, угомонись. – Решетов пытается отдышаться от смеха и перекатывается на локти. – Хочешь, поцелую и все пройдет? Он хмельно улыбается и складывает губы трубочкой. Девушка отодвигает его лицо, ухмыляясь. - Ой, нахуй иди, Рикошет. - Сама пошла. – Моментально прилетает ей в ответ, однако парень успевает запечатлеть смазанный поцелуй на ладони. - Свинья ты, Олег. – Валя улыбается, виден сколотый резец, который добавляет ей некоторого гранжевого очарования. - Как есть – на двух ногах. – Приходится чуть приподняться, чтобы развести руками. Комната немного кружится, сепия хрущевки мешается с крупными яркими мазками тусовки. Кто-то кладет руку на плечо и несильно сжимает грубую хлопковую ткань. Костино лицо, виновато-напряженное, возникает слишком близко. Сегодня он весь – один сплошной зажим, неловкие и неуместные смешки, вырывающиеся слишком громко, пальцы, теребящие край рубашки, сжатые челюсти. Решетов, конечно, видит это все, но отгоняет назойливые мысли - Лихачев сам найдет нужный момент и непременно уволочет его и поделится. Костя не умел по-другому, что, откровенно говоря, радовало. Олег спотыкается о воздух, когда его толкают на кухню, так что приходится экстренно тормозить о стол. Деревянные ножки опасно скрипят, парень разнузданно разворачивается – тело будто посажено на шарниры, суставы свободно гнутся, разбрызгивают его жесты и немного распаляют настроение. Лихачев, напротив, негнущийся кусок металла, мелко дрожащий от того, что сверлит внутри. Требуется несколько секунд на размышления, после чего, собирая свои конечности, хозяин отходит к гарнитуру, опирается о него и вздергивает подбородок. - Ну? Молодой человек выдыхает и продолжает заглядывать в глаза, в поисках чего-то непонятного. Олег не выносит таких театральных пауз. - Кость, не ломайся, говори, что хотел. Я же вижу, что какая-то хуйня. -Олег, я, в общем… - Лихачев опускается на колени, словно перед ним стоит плаха. Решетова как кипятком обдает и хочется отшатнуться. - Ты пизданулся, Лихачев? Это что такое? - Я извиниться хотел. – Голос практически заупокойный. - Ну извиняйся, на колени зачем вставать? Или ты у меня в знак извинений отсасывать собрался? – Неясная дрожь пробивает уже собственные кисти, когда вместо привычного «Этим Валя с удовольствием займется», шутка проваливается в тишину. Мысли в голове скачут и галдят, как дети на площадке – брови застывают, нахмурившись. - Олег, я очень виноват перед тобой. - Это я уже понял, с колен поднимайся, говорю. – Жвалки напрягаются, а голос в голове уже буквально орет о том, что это какой-то пиздец. Если Костя действительно так провинился, что считает необходимым извиняться в таком тоне, то у Решетова точно проблемы. Тут либо донос за книги или взрывчатку, либо… Либо что? Костя не такой человек, который стучит на друзей. Костя не такой человек, который будет извиняться на коленях. На всякий случай, Олег оборачивается и смотрит в окно. В принципе, если сейчас придут, то можно и в окно сигануть. Хотя, толку-то. Видя, что уговоры не спасают, юноша, не сдерживаясь, гаркает. – Лихачев! Вставай, говорю. Если ты правда так накосячил, я не смогу съездить по ебалу лучшему другу, когда он стоит на коленях. Костины глаза расширяются, но он послушно встает, поддавшись увещеваниям, и опускает голову. - В общем, помнишь, ты дал мне «Скотный двор» самиздатский… - Ну? – Кулаки стискиваются – неужели, правда, донос? - И я читал, мне очень понравилось, но потом зашел отец и… - Кость, просто скажи, мне вещи паковать или что? – Алкоголь и паранойя не дают дослушать историю до конца, и он делает шаг вперед. - Куда? Какие вещи? - Не знаю, в Марий Эл, или Салехард там какой-нибудь. - А ты туда собирался? – Полное недоумение со стороны Лихачева начинает сильно бесить. - Нет, Костян, туда никто не собирается. Хуй с тобой, говори уже, что ты сделал? Тебя поймали? - Поймали? А, блять… - Брови парня вспархивают наверх, когда к нему приходит осознание, о чем они говорят. – Нет, говорю же, отец зашел и я чай пролил, и книга короче… Я ее испортил. Я пытался там отряхнуть, высушить, в духовку закинул, но она подожглась почему-то – я не знаю, я не хотел. Я понимаю, что она тебе дорога была, и ты ее хранил так, я обязательно ее тебе раздобуду, ты не злись только. Точнее, злись, конечно, если хочешь, можешь даже по морде мне заехать… Доходит медленно, как до жирафика. Но как доходит, Рикошет вздымает голову к потолку и разражается неуемным хохотом под ошарашенный взгляд друга. - Лихачев, ты долбоеб или где? Ты чай на книгу пролил? Юноша с трудом затыкает в себе фонтан извинений и медленно кивает. - И поэтому на колени решил бухнуться? – - Ну она же тебе пиздец как дорога была, ты мне про нее неделю рассказывал, и я подумал, что ты сильно расстроишься, и я провинился. Но я исправлюсь, честно, хочешь, я тебе от руки перепишу… - Костя, ты все-таки еблан. Хуй с ней с этой книгой. Я-то думал уже, что за мной геодезисты придут, прикидывал, чем буду на зоне заниматься – а ты, блять, книгу испортил. – Олег грубо взъерошивает парню волосы и легонько толкает его в лоб. – Башка у тебя, конечно, пизда странно варит. - То есть ты не сердишься на меня? - Сержусь, конечно! Ты меня до инфаркта чуть не довел такими извинениями. Пойдем, будешь отрабатывать. – Молодой человек открывает дверь и жестом приглашает друга на выход. - Че, прям щас? - Конечно. - Переписывать? – Лихачев идет осторожно и в тоне пробивается грустно-жалобная нотка. - Тьфу на тебя, нахер мне каракули твои сдались. Будешь штрафную пить, а то я аж протрезвел от твоего заявления. - То есть ты точно не злишься? - То есть если ты еще раз спросишь, то я точно тебе въебу. – Рикошет шутит и буквально тащит юношу обратно в девчачий гвалт, который захватывает их, стоит только переступить порог. Веселье пенится, шипит, окружает Костю сотней дружеских касаний и похлопываний, приносит долгожданное облегчение, постепенно распутывая узлы внутри и связывая его с остальными. Саша с Ларой неумело танцуют диско, в каждом их движении видна улыбка, Валя крутится у приемника и обновляет яркую помаду, которая потом все равно смажется о чужие шеи, а Олег протягивает зеленую бутылку, из которой выливается пиво, трогает за плечо и кричит что-то несуразное. Панорама балагурства и живости распускает в солнечном сплетении каждого чувство родства и практически обжигающей любви. Через три дня они постараются вместе перепечатать повесть, пока Рикошет будет рассказывать, что, между прочим, Костомаров еще в 1917 году написал «Скотский бунт» с похожим сюжетом, так что, конечно, его очерк гораздо круче и точнее, а Лихачев будет слушать и варить им крепкий кофе в новой турке. Через два года, в «Роднике» напечатают «Скотный двор» и Костя отстоит длинную морозную очередь в союз печать. Олег закатит глаза и крепко пожмет ему руку, а журнал обернет в газету и будет бережно хранить в письменном столе. Еще через несколько лет, разбирая вещи, он подавится вдохом, когда увидит обложку и пальцы пробьет судорога. Решетов закурит и случайно прокусит губу, привкус гемоглобина привычно смешается с табаком. Книга, одной из многих, станет настольной. И когда подрастающий Константин Олегович случайно прольет чай на старый журнал, он будет долго недоумевать, почему отец будет так долго и грустно смеяться. Но пока еще об этом никто не знает, магнитофон льет музыку из динамиков, а соседи, осеняя себя крестным знаменем, слушают долгие гудки. - Ало, это милиция?