Не покидая Верхосоветск

      Луч пробивался сквозь густую крону и превращал лицо в витраж. Старая мамина «Прима» сыпалась комочками на щеки. На высоте нескольких метров, на криво сколоченной ребятами платформе, сидела Лара, стараясь не шевелить ногами. По чуть истертой ткани джинс рассыпались ячменные кудри, и приятная тяжесть чужой головы согревала бедра. Отвлекшись на секунду, чтобы убрать выбившуюся из пучка прядку, Сильвестрова продолжила. - «Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: "Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать.- тембр под влиянием эмоций стал еще грубее и Саша даже остановила свой неугомонный грифель карандаша, - Но если ты на самом деле такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: "СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!" Девушка закрывает книгу и откладывает ее куда-то в сторону, прислоняя затылок к коре. Еще минуту-две-десять они обе молчат, собирая и наслаждаясь растекающимися от книги эмоциями. Они сложные и переливаются на солнце. Лара уже читала эту повесть, одна, пару лет назад, но сейчас, деля ее вслух с другим человеком, она звучит уже совсем иначе. Слова кажутся сильнее, когда ты их произносишь. - Как тебе? – брюнетка переводит взгляд на подругу. Та выглядит иначе с такого ракурса - наморщенный лоб и закушенная губа. - Не знаю. Как-то странно. Надо подумать. – Саше приходится слегка прочистить горло, чтобы начать говорить, она так долго слушала, что собственный голос сейчас звучал необычно. Девушка снова возвращается к рисунку, но линии ее становятся жестче и резче. -Ладно, думай. Лара закуривает, стараясь не беспокоить художницу. Пальцы такие жесткие – струны мозолят подушечки и крадут у них чувствительность. Так… обычно? Да, обычно – она играет так давно, что ее руки, кажется, всегда были такими, но именно сейчас эта мысль приходит в голову и начинает зудеть. Это цена. Это плата за искусство, плата за возможный талант – больше никогда не трогать мир так, как трогают его другие. Внутри, где-то в районе желудка, внутренности начинают плавиться в сироп, и даже горький привкус дыма на языке не спасает. Дыхание медленнее и глубже, но все равно не достает до той нежности, которая собирается внутри. Аккуратно, словно боясь прогнать морок, пальцы касаются чужого лица. Саша не отрывается от рисунка – ее взгляд такой остро увлеченный, что тревожить ее сейчас практически святотатство. Но в СССР нет Бога, а если и был бы, Лара все равно в него бы не верила. Она опускает руку чуть ниже, проводит по виску, крупным мазком переходит на скулу и щеку. Проводит по спинке носа – он прямой и немного вздернутый, и касается искусанных губ. Любовь, такая сильная, что сводит скулы, струится через кончики пальцев и прошивает насквозь. Зубы сжимаются, и Лара наклоняется ниже, дотрагиваясь фатиновым поцелуем до лба. Сладко пахнет глиной и разливным колокольчиком, а художница улыбается, запрокинув голову. - Ты такая трогательная. – Шутит блондинка и чуть прищуривает глаза, стараясь собрать этот момент по деталям - от горбинки носа до царапины на подбородке, и сохранить в самом надежном месте.

Лара смеется громко и заливисто, и думает, что вместо лампочек можно вешать по стенам Сашины фотографии и никогда уже не боятся темноты.