Stray Dogs Tales

      Старая служанка как-то предположила, что увлечение шитьём Дазай унаследовал от матери. И неудивительно, сказала она, ведь покойная королева Исалора укололась иглой, когда пожелала ребёночка, так что шитьё было частью его судьбы так же, как и его удивительная красота.       Бред, конечно.       Во-первых, его покойная матушка не шила, а вышивала, и не потому, что ей это так нравилось, а потому, что это был способ успокоить нервы, достойный порядочной и благородной дамы. Во-вторых, вся эта история с тремя каплями крови была не более, чем выдумкой. Так же, как и большинство историй о Белоснежке, исалорском принце-еретике, славящемся своей «богохульной красотой».       Но старая служанка всегда была добра к Дазаю — она баловала его всякими лакомствами и рассказывала новости о том, что происходит за стенами замка. А потому он только тихо рассмеялся в ответ на её слова.       Шить Дазай научился сам, когда ему было девять — ему пришлось, потому что уже тогда ему ужасно не везло и он умудрился испортить платье мачехи за день до их с отцом свадьбы. Первой мыслью было честно признаться во всём, но потом Осаму вспомнил холодный взгляд госпожи Достоевской и полное слепого обожания лицо короля и внезапно понял, что его жизнь никогда не будет прежней. Политику честности необходимо было пересмотреть. Так что мальчик внимательно изучил несколько книг по шитью из библиотеки и ночью тайком зашил платье, прикрыв получившийся шов лентой и перьями. Получилось необычно — Дазай слышал, как на следующий день женщины шёпотом обсуждали «смелое дизайнерское решение» — но не более необычно, чем странная меховая шапка, которую так любила носить госпожа Достоевская. Все остались довольны, и принц сохранил в секрете свой маленький промах.       После этого мальчик был заинтересован модой и швейным делом, читая книги и наблюдая за портными в свободное время. Он также больше внимания уделял собственной одежде — именно в это время все начали отмечать, какой он хорошенький ребёнок, и, стыдно признаться, но истосковавшийся по ласке и вниманию, Дазай быстро выучился быть очаровательным для всех. Но за иглу он впервые серьёзно взялся в свои четырнадцать, после смерти отца. Шитьё действительно было прекрасным способом успокоить нервы. А также отвлечься от желания резать собственные руки или втыкать иглы в окружающих людей.       Вскоре Осаму начал носить то, что шил сам, потом и вовсе отказался от любой одежды, которая не вышла из-под его иглы. Во-первых, у него уже был свой собственный, довольно свободный стиль, в то время как королевские портные всё же придерживались определённых правил и канонов, которые стали ещё более жёсткими в связи с укреплением позиций церкви. Во-вторых, одежда, сшитая собственными руками, давала хоть какую-то иллюзию уюта и защищённости.       Да и кому какая разница, что он носит? Дазай сидел безвылазно в своей башне в замке, отрезанный стараниями мачехи от всего остального мира. Никто никогда не стал бы носить эти наряды, кроме него, а его самого в них мало кто мог увидеть. Разве что слуги, но они уже привыкли натыкаться на принца, бродящего по башне то в платьях, то в вычурных рубашках, и умели держать язык за зубами.       Дазай Осаму, наследный принц Исалора, не выходил на улицу с четырнадцати лет, не показывался на глаза знатным гостям и не разговаривал ни с кем, кроме слуг. Он засиживался в библиотеке, изучая самые разные темы, хотя к нему уже давно перестали посылать учителей. Он шил прекрасные наряды в своей комнате, оборудованной под мастерскую, и кружился по пустым коридорам то в брюках, то в юбках, не имея ни зрителей, ни партнёра по танцам. Он царапал и резал свою кожу, протыкал её иглами, будто ещё один кусок ткани, чтобы только лишний раз убедиться, что существует на самом деле.       Дазай прожил так восемь лет и был уверен, что будет жить так и дальше, до самой смерти, о которой он в тайне мечтал и после которой его никто и никогда не вспомнит.       Пока в один прекрасный день он не погнался за кошкой.       Вернее сказать — за котёнком. Около двух месяцев назад старая полосатая плутовка, с которой Дазай так любил играть в детстве, принесла четырёх котят. Принц поселил их в своей комнате и старался не выпускать в заполненные зеркалами коридоры — в противном случае их бы уже утопили. Достоевская с трудом терпела тех немногих кошек, которые охраняли амбары и подвалы. Парень был уверен, что если котёнка поймают где-нибудь в замке, никто не станет церемониться — его просто бросят собакам на съедение, как было в прошлый раз.       Поэтому, когда, выбежав из-за поворота, Дазай увидел, как кто-то поднял котёнка и внимательно его рассматривает, внутри у него всё замерло. Однако он гордился своей способностью сохранять невозмутимость.       — О, вы поймали его! — не отрывая взгляда от полосатого паршивца он широко улыбнулся.       Не позволяя человеку среагировать, Дазай быстро приблизился, выхватил котёнка из чужих рук, и так же быстро отступил на пару шагов. Только после этого он позволил себе расслабиться и поднял глаза, готовый выдать правдоподобную ложь. И застыл, так ничего и не сказав.       Человек, поймавший котёнка, не был слугой. Он был невысоким молодым мужчиной, наверное, ровесником принца, богатым и благородным, если судить по одежде и манере держать себя. Широко распахнув глаза, он смотрел прямо на Дазая с приоткрытым ртом. Это было бы смешно, если бы не осознание Осаму собственного положения.       Проклятие.       В этот день на Дазае было милое платье из двух слоёв ткани — полупрозрачный с блёстками поверх тёмно-синего. Широкий вырез открывал вид на его чётко очерченные ключицы и бинтованную шею, полупрозрачные расклёшенные от плеча рукава до локтей также не скрывали перевязанные руки.       Это было очень красивое платье.       Но мужчины же не носят платьев, верно? А Дазая, несмотря на его миловидное лицо, трудно было принять за женщину. Исалор был суровой консервативной северной страной, свято чтящей традиции. В лучшем случае незнакомец сейчас ограничится несколькими оскорблениями. В худшем…       — Откуда ты, красавчик?       Настала очередь Дазая удивлённо хлопать глазами.       — Эм… из башни?       Незнакомец весело фыркнул. Поражённое выражение исчезло с его лица, теперь он смотрел на Осаму с лукавой улыбкой, довольно щуря пронзительные голубые глаза.       — Ну, красавчик из башни, не скажешь мне, где здесь Белая Гостиная? В Исалоре ужасно запутанная архитектура. Без обид.       Всё тут же встало на свои места. Необычный рыжий цвет волос. Совершенно спокойное отношение к мужчине в платье. Чёрно-красный мундир с золотым шитьём вместо белого или серо-зелёного. И в довершение всего лёгкий мафский акцент — незнакомец так хорошо владел языком, что Дазай сразу и не заметил.       Он не просто столкнулся со знатным гостем, он столкнулся со знатным иностранцем.       Что ж, возможно, это было ему на руку.       — Я могу сказать тебе, — копируя странную игривую манеру, в которой иностранец разговаривал с ним, — если ты пообещаешь не говорить никому, что видел меня.       Незнакомец удивлённо вскинул рыжую бровь, но возражать не стал.       — Как будто тебе можно отказать, — он опять улыбнулся и с мягкой твёрдостью заверил, — клянусь, что сохраню это в тайне.       — Хорошо, — улыбнулся Дазай и указал на коридор за спиной собеседника, — сверни налево, там будет лестница. Мы сейчас на четвёртом этаже, тебе нужно спуститься на второй. Там будет коридор — в нём, о чудо, почти нет зеркал, зато куча уродливых портретов — пройди его до конца, и первая дверь за ним будет Белой Гостиной.       — Ясно, — иностранец медленно кивнул, — спасибо тебе. Я уж думал, что буду бродить здесь до старости, — он склонил голову к плечу и снова устремил на Осаму пронзительный жгучий взгляд, — мне повезло встретить здесь таких милых котят.       Так.       Стоп.       Что?       Мысли Дазая с визгом и скрипом затормозили.       Поведение незнакомца не было какой-то иностранной манерой общения. Это был флирт.       Осаму замер, будто под прицелом, чувствуя, как тепло приливает к щекам. Язык, обычно острый, как игла, отказался его слушаться. К счастью, именно в этот момент котёнку надоело сидеть на его руках, и он стал извиваться, недовольно мяукая.       — Рад был помочь, — почти жалко пробормотал Дазай, с трудом сохраняя лицо.       Не дожидаясь ответа, он развернулся, и поспешил прочь, еле удерживаясь от бега.       Было немного стыдно сбежать вот так — следовало бы остаться и дать достойный ответ. Дазай привык думать о себе, как о человеке с холодной головой. Но… он просто не был готов к такому, ладно? И дело было не в том, что с ним флиртовал мужчина. Дазай знал, что и такое бывает, и знал, что в других странах, в Маф в том числе, подобное не осуждается. Он даже подозревал, что сам мог быть заинтересован в мужчинах — не то чтобы у него была возможность проверить.       И тем не менее, он никогда не думал, что что-то подобное может случиться в его жизни. Незнакомец буквально нанёс удар, откуда не ждали. И что самое обидное — чем дальше Дазай становился от места происшествия, тем больше он жалел, что сбежал. Рыжеволосый иностранец застал Осаму врасплох, но его внезапная прямолинейная симпатия была приятной. Сам мужчина был приятным, даже очень. Появилось запоздалое искушение остаться и посмотреть, к чему всё приведёт.       Принц остановился и помотал головой. О чём он думает?       Положение Дазая совершенно не располагало к таким вещам. И вообще, он не какой-то глупый и наивный мальчишка! Как будто он мог позволить какому-то иноземцу-сердцееду выбить почву у него из-под ног!       Раздражённо фыркнув, он возобновил шаг, твёрдо намеренный выкинуть сегодняшний случай из головы раз и навсегда.       Не получилось.       Дазай поднялся в мастерскую, вернул котёнка к остальным и засел уже за шитьё, когда понял, что потерял свой альбом с набросками и заметками. Перерыв всю комнату и не обнаружив оного, принц мысленно вернулся назад в прошлое. Похоже, что за котёнком он выбежал с альбомом в руках, а обратно вернулся уже без него. Вывод был неутешительным: скорее всего, Дазай обронил альбом, когда забирал котёнка у незнакомца.       Что за невезение.       Он устремился обратно на четвёртый этаж, но тут его перехватил слуга.       — Принц Дазай, вам не следует сегодня покидать башню.       — И по какой причине на этот раз? — фальшиво улыбаясь, спросил он.       — Разве вам не передали сообщение от её величества?       Дазай закатил глаза. Конечно, ему передали, но все сообщения Достоевской несли один и тот же смысл: «Не высовывайся». Он давно уже перестал прислушиваться к ним.       Слуга, видимо, понял всё без слов, и со вздохом сообщил:       — Сегодня в гостях у её величества не просто барон или граф. Прибыл сам наследный принц Маф, Накахара Чуя. Сейчас они с королевой беседуют в Белой Гостиной, и она настоятельно просила не создавать проблем.       Дазай не обратил внимания на подчёркнуто ядовитый тон, застыв, как громом поражённый.       О, он определённо создал проблему.       Чуя Накахара был уверен, что в тот самый момент, как он пересёк границу Исалора, он ступил на одну большую тропу невезения.       Сначала было недоразумение на границе — их продержали почти весь день, прежде чем личность принца и его визит подтвердили. Ехать дальше было поздно, так что Чуя со своими сопровождающими сделал незапланированную остановку в недружелюбной гостинице маленького приграничного городка, где немного подвыпившие Флаги вступились за девушку перед группой исалорцев, и только подоспевший принц еле успел предотвратить драку, козырнув своим положением (что он делать ненавидел). Следующие два дня они провели в дороге, сполна прочувствовав приветливость местной погоды — было ужасно холодно, то и дело валил мокрый снег, дороги были скользкими. На третий день Накахара наконец прибыл в королевский замок — и нет бы дать ему отдохнуть! Королева Достоевская устроила пышный и достаточно шумный приём, а потом ещё и назначила ему эту встречу в Гостиной, так что Чуя, не успевший толком умыться и переодеться, был вынужден отправиться на поиски упомянутой комнаты. Где, среди множества запутанных ходов, узких лестниц и неоправданно большого количества зеркал (кому могло понадобиться столько зеркал в коридорах?), неизбежно заблудился.       А теперь он ещё и умудрился облажаться перед невероятно красивым и милым парнем.       Чуя беспомощно смотрел вслед высокой фигуре, исчезающей за поворотом, и чувствовал, как его лицо стремительно краснеет от стыда и разочарования.       Котёнок? Серьёзно? Это было худшее из всего, что он мог придумать. Нет, ну может, это могло бы считаться хорошим подкатом — на родном языке, в родной стране и желательно со знакомым человеком. А вот исалорец наверняка решил, что Чуя просто какой-то извращенец.       Но, в его оправдание, перед таким красавцем не грех и растеряться. Пушистые тёмные волосы обрамляли бледное лицо с правильными чертами, большие карие глаза смотрели прямо на Накахару, лишая его способности здраво мыслить. Высокий (выше Чуи на целую голову!), с чистой бледной кожей, которая почти не контрастировала с повязками на руках и шее (ранен или мода такая?), со стройной, очевидно мужской, но очень изящной фигурой, одетый в красивое двуслойное платье тёмно-синего цвета — парень возник, будто из ниоткуда. Чуя думал, что навсегда потеряет свою челюсть. Дальше больше — незнакомец благосклонно ответил на его прямолинейный флирт, своей речью показывая себя, как умного и нескучного человека. И бессовестно милого из-за того, как он бессознательно бережно прижимал к груди маленького котёнка. Чуя был обречён на то, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость.       Видели бы его Флаги — дразнили бы всю оставшуюся жизнь.       Чуя снова бросил тоскливый взгляд в ту сторону, где скрылся незнакомец, и вздохнул. Он знал, что должен смириться с этим и поспешить на встречу с королевой, но чувство, что он упустил что-то по-настоящему стоящее, что-то гораздо более ценное, чем обычную интрижку, не отпускало его.       Принц уже было развернулся, как вдруг его взгляд зацепил предмет на полу. Чуя наклонился и поднял небольшую потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Тот парень обронил её? Ведомый любопытством, Чуя развязал шнурок и открыл блокнот. Это оказался альбом с набросками разной одежды — видимо, милый исалорец был королевским портным. Рисунки сопровождались малопонятными заметками, выполненными мелким неаккуратным почерком. На полях встречались не относящиеся к шитью наброски и завитушки в сочетании с разнообразными записями: Чуя с удивлением уловил политические заметки, подсчёты и какие-то формулы.       Интересная личность ему попалась. Что ж, теперь был повод встретиться с бинтованным красавчиком снова и хотя бы извиниться.       Принц бережно спрятал альбом за пазуху и поспешил в сторону Белой Гостиной.       Следуя полученным указаниям, он благополучно добрался до высокой двери из светлого дерева и постучал.       — Войдите.       Комнату, в которую Чуя попал, нельзя было назвать очень уж уютной. Несмотря на огонь, трещавший в камине, потрясающе красивые гобелены на стенах и белую шкуру на полу, строгая каменная облицовка, высокие потолок и окна и отсутствие какой-либо мебели, кроме стола, стульев и одного пуфа, заставляли гостиную казаться холодной, необжитой.       В комнате было всего трое: королева и двое слуг. Достоевская сидела во главе длинного узкого стола, накрытого к ужину.       — Прошу простить меня за опоздание, — Чуя выпрямился, заложив руки за спину.       — Я не успела заскучать, — ответила королева с вежливой улыбкой, — рада приветствовать вас, принц Накахара, теперь уже в более спокойной обстановке. Прошу, присаживайтесь и поужинайте со мной.       Чуя еле удержался, чтобы не закатить глаза от всей этой церемонности.       — Благодарю вас, — ответил он и опустился на стул, который слуга поспешил отодвинуть для него.       Некоторое время царила тишина, нарушаемая лишь звоном столовых приборов. Чуя, которому с дороги так и не дали спокойно поесть, проявил чудеса сдержанности, дождавшись, пока слуги наполнят его тарелку и поставят её перед ним и пока королева закончит свою молитву (исалорцы славились своей религиозностью), и после со спокойным изяществом взявшись за столовые приборы, чтобы отрезать небольшой кусок мяса и неторопливо отправить его в рот. Всё же мать хорошо его воспитала, и как бы ненавистны не были для него светские ритуалы, принц всегда напоминал себе, что каждое сказанное слово и каждая выпитая чашка чая важны и могут решить исход переговоров.       — Итак, как вы находите Исалор? — спросила Достоевская.       Чуя, подавив стон раздражения, поддержал беседу.       Некоторое время они вели разговор ни о чём и наслаждались пищей. Чуя исподтишка поглядывал на Достоевскую. Она была без своей мантии и без короны, что делало её облик менее формальным, но не менее королевским. На ней было закрытое платье с высоким воротом и длинными рукавами, белое с фиолетовой изнанкой и расшитое серебряной нитью. Боковые пряди чёрных волос были заплетены в косы и собраны на затылке с помощью заколки, открывая спокойное лицо с холодными фиолетовыми глазами.       Феодора Достоевская, королева Исалора, была красивой женщиной. И очень опасной.       — Я рада, что королевство Маф избрало вас в качестве переговорщика, принц Накахара, — сказала она, — вы производите впечатление очень благоразумного человека. Уверена, мы с вами сможем прийти к соглашению.       Чуя незаметно сжал кулак под столом.       Она держала его за дурака? Он знал о письме, которое она послала — письме с предложением о политическом браке. Чуе это предложение, мягко скажем, не понравилось. Дело было не в том, что женщина была старше его лет на девять и Чуя не видел её лица до этого дня, и даже не в том, что принц в принципе не интересовался женщинами. Дело было в том, что Достоевская послала письмо с предложением его отцу. Не ему, Чуе, а Мори Огаю, королю Маф. Как будто Чуя был вещью, которую королева могла попросить для себя в качестве одного из условий договора. Может, для Исалора это и было нормально, но Чуя считал это оскорблением. Как и Коё, пообещавшая отрезать Достоевской язык при встрече.       Мори же рассмеялся и отправил сына в Исалор, заявив, что если тот не хочет жениться, то он должен потрудиться и самостоятельно убедить королеву сотрудничать.       И вот Чуя здесь, с головой, забитой историей, политикой и этикетом Исалора, с дюжиной исписанных разными вариантами экономических соглашений черновиков за пазухой и ощутимой тяжестью ответственности на плечах. Вынужден вести переговоры с женщиной, которая, кажется, ни во что его не ставит.       — Рад это слышать, — ответил он как можно более вежливо, — раз уж мы заговорили об этом, то не могли бы мы перейти к деловым вопросам?       — Мне нравится ваш энтузиазм, — Достоевская сделала жест рукой, и один слуга взялся убирать тарелки, в то время как другой открыл вино и разлил его по бокалам, — что ж, я с интересом выслушаю ваши предложения, принц.       Она опёрлась локтями на стол, положив подбородок на сцепленные пальцы, и снисходительно улыбнулась. Её фиолетовые глаза оставались холодными.       В этот момент Чуя ясно понял, насколько невыполнимой будет его задача.       Библиотека была самым любимым местом Дазая после его мастерской. Здесь всегда стояла тишина, не было посторонних, которым Осаму мог бы попасться на глаза. Не было ни вездесущих зеркал, ни надоевшего до смерти белого цвета, и всё пространство занимали стеллажи, делая это место самым тёплым и уютным во всём замке.       Задумчиво напевая, он скользнул между рядов и поставил книги на свои места, ловко втиснув их между собратьями. Это были книги по истории и культуре Маф. Дазай взял их вчера, когда понял, что вряд ли вернёт свой альбом — нужно было чем-то занять себя, и принц, ведомый любопытством, утащил из библиотеки пару томов, над которыми потом сидел всю ночь.       Он, конечно, уже был в некоторой степени знаком с укладом соседней страны, но Осаму считал знания, полученные от изучения общей географии, довольно поверхностными. Тем более, что он хотел знать не только о культуре, но и о причинах, побудивших самого принца Маф взяться за переговоры. Дазай слышал о попытках заключить экономический договор, но неужели всё было настолько серьёзно, что требовало присутствия королевской особы?       Достоевская опять плела какие-то интриги.       Впрочем, это не его дело. Пускай королева развлекается, у Дазая Исалор уже в печёнках сидит — а он ведь никогда не принимал участия в государственных делах!       Он прошёлся между стеллажей, скользя кончиками пальцев по корешкам книг. Что же ему теперь взять…       Что-то врезалось ему в грудь.       Опустив глаза, Дазай удивлённо уставился на рыжую макушку. Накахара Чуя, а это был именно он, заторможено отстранился, потирая нос, пробормотал несколько извинений на родном языке и, не поднимая взгляда, опустился на корточки и стал подбирать исписанные листы, которые рассыпались при столкновении. Осаму с любопытством оглядел его, бессознательно подмечая мельчайшие детали. Если вчера принц Маф выглядел, как вымотавшийся после насыщенного дня, но вполне способный держать лицо человек, то сегодня он казался совершенно измученным. Распахнутый мундир свободно болтался на плечах поверх белой рубашки с расстёгнутым воротом, что делало облик Чуи гораздо менее официальным, волосы были взлохмачены, тени залегли под голубыми глазами, и во всей позе читалась напряжённая усталость.       «Что Достоевская с ним сделала?» — подумал Дазай и тут же удивился собственным тревоге и раздражению.       Чуя не узнал его, как минимум потому, что бинтованный на этот раз был не в платье — сегодня он сделал выбор в пользу узких брюк и белой рубашки с оборками. Следовало, конечно, тут же уйти, пока он мог спокойно скрыться. Вместо этого Дазай присел и тоже стал подбирать листы. Нет, ну а что? Королева ему не указ. Да и нельзя было упускать такую возможность отплатить мафинцу за вчерашнее смущение.       — Извините ещё раз, — повторил Накахара уже на исалорском, — я не видел, куда иду… — он поднял голову и наконец посмотрел на Дазая, — …ой.       — Я тоже должен извиниться, — бинтованный насмешливо улыбнулся ему, краем глаза просматривая записи, — хотя тебя трудно заметить.       Рыжий принц растерянно нахмурился, видимо, не понимая, как толковать фразу.       — На самом деле я думал, что в эту библиотеку не пускают детей.       — Ты… — растерянность исчезла с чужого лица, уступая место сжатым челюстям и зло прищуренным глазам, — я не ребёнок!       — Неужели? — ахнул Дазай с очевидно наигранным удивлением, — Мафинцы все такие маленькие?       Чуя, рыкнув, вскочил.       — Да ты издеваешься!       — А ты довольно медленно соображаешь, — бинтованный подобрал оставшиеся листы и грациозно поднялся на ноги, продолжая поглядывать на заметки, — Маф не повезло с переговорщиком.       — Я вообще-то принц!       «Я тоже», — подумал Дазай про себя.       — Да, я знаю, — сказал он вслух, — жаль, что это, похоже, единственная твоя заслуга. Королю Маф следует получше подбирать кандидатов для подобных миссий, тем более если приходится иметь дело с Достоевской, — Осаму снова обратился к записям, — Это никуда не годится.       Чуя оскалился, его пронзительный взбешённый взгляд был направлен прямо на Дазая. Ох. Восхитительное зрелище.       — Ну ты и засранец, оказывается, — процедил мафинец и шагнул к нему, пытаясь выхватить бумаги, — Верни!       Дазай только вскинул руку вверх и продолжил читать.       — М, давай-ка посмотрим, — он поцокал языком, — цифры и прочие торговые данные устарели… научно-техническое развитие Исалора не учитывается, оно во многом отличается от того, что есть в Маф…       — Верни, я сказал! — зарычал Чуя и попытался дотянуться до бумаг, встав на цыпочки.       Бинтованный ещё больше вытянул руку.       — Аргументы не раскрыты…       Мафинец сделал рывок вверх, почти дотянувшись до заветных листов, но в последний момент не удержал равновесие, падая вперёд, прямиков к Дазаю на грудь. Дазай, не ожидавший подобного, покачнулся, и оба принца рухнули на пол. Осаму крепко приложился затылком об пол, а чужой вес выбил из него весь воздух — не сразу придя в себя, он зашипел и вскинул голову. Одновременно с ним завозился и приподнялся на локтях придавивший его Чуя.       Внезапно их лица оказались очень близко. Они почти соприкасались носами, и Дазай, казалось, мог разглядеть каждую чёрточку чужого лица, каждую золотистую ресничку, каждую прожилку в пронзительных голубых глазах. Тёплое дыхание коснулось его щеки, и голова от этого вдруг сделалась совершенно пустой.       Чуя первым пришёл в себя — залившись краской, он отпрянул, явно не зная, куда девать глаза, потом, опомнившись, выхватил свои заметки и вскочил на ноги. Дазай, ощущая потребность сказать хоть что-нибудь, продолжил:       — И наконец, у тебя заведомо неправильная позиция, — он сел, позволяя тёмной чёлке скрыть свои глаза, — необходимо убедить Достоевскую в том, что договор выгоден ей в первую очередь. Ты же пытаешься предложить ей что-то взамен, а ведь она может руку не по локоть — по самое плечо откусить.       — Откусить руку? — сипло переспросил мафинец.       — Это такое выражение.       — Ааа…       Помедлив, Чуя протянул Дазаю свою руку, и тот принял помощь раньше, чем успел задуматься. Ладонь иностранного принца была тёплой и крепкой, и сам он был достаточно силён, чтобы одним плавным рывком поднять Дазая на ноги. Они уставились друг на друга, а потом одновременно отвели глаза.       Чуя посмотрел на свои заметки и фыркнул.       — А ты много знаешь, да? — он вскинул голову и подозрительно сощурился, — …с чего бы тебе помогать мне? Не сочти меня предвзятым, но исалорцы кажутся… — он пожевал губу, очевидно выбирая наименее обидное выражение, — очень патриотичными.       — Ну, во-первых, это и помощью-то не назовёшь, — пожал плечами бинтованный, — во-вторых, лично я был бы счастлив видеть, как Исалор горит синим пламенем. Но помог я тебе не поэтому, а потому что не мог смотреть на это, — он с ухмылкой указал пальцем не то на самого принца, не то на его заметки, — жалкое зрелище.       — Да пошёл ты, — Чуя, похоже, снова разозлился, — вали обратно в свою тёмную каморку без окон, ублюдок…       Что ж, его приняли за слугу. Этого следовало ожидать.       — Как грубо! — ахнул Дазай, — Где ваши манеры, принц? Я вообще-то рождён в законном браке, — он усмехнулся, — и живу в комнате на вершине башни с прекрасным видом из окна. Хотя карлик вроде тебя вряд ли смог бы оценить.       — Заткнись! И вообще, что за «комната с прекрасным видом из окна»? Да ещё и так хорошо знаешь королеву! — Чуя обвинительно тыкнул в его сторону пальцем, — Я смотрю, ты сполна пользуешься своим хорошеньким личиком!       Дазай прищурился.       — О, так принц считает меня хорошеньким? — спросил он со смесью издёвки и настоящего раздражения.       Рыжеволосый в замешательстве открыл и закрыл рот. Он явно не знал, что ему делать в первую очередь — отрицать слова Дазая или извиниться за свои собственные.       Отлично, пусть помучается.       — Думаю, на этом я откланяюсь, — Осаму решил, что это лучший момент для окончания разговора.       Он отвесил шутливый поклон, не опуская глаз, и медленно пошёл прочь. У самого края стеллажа он остановился — неожиданно для самого себя — развернулся, подбоченился одной рукой и вызывающе вскинул подбородок, насмешливо улыбаясь:       — Удачи в исследованиях, Накахара Чуууя, — Дазай подчёркнуто протянул чужое имя.       После чего, уже с чувством выполненного долга, удалился.       Позже, минув несколько коридоров, Дазай остановился, пытаясь понять, что не так. Вроде, ничего из ряда вон выходящего не произошло — но почему тогда его кожа буквально горела? И почему его сердце билось так сильно, что было больно?       — Ну и видок у тебя, — заметил Пианист, когда Чуя появился в комнате.       К счастью, всем гостям выделили не только отдельные спальни, но и одну из гостиных, и Чуя мог спокойно собираться с друзьями для обсуждений. На самом деле, они все проводили в этой гостиной большую часть времени — никому не хотелось надолго оставаться в одиночестве в чужой холодной стране.       Когда принц вернулся из библиотеки, все остальные мафинцы уже были в гостиной. Пианист, как всегда, одетый в чёрно-белое, играл в карты с мужчиной, у которого был шрам на правом глазу, и парнем в затемнённых очках — их звали Айсмен и Альбатрос. Док, задумчиво ероша свои ровно стриженные чёрные волосы, перебирал аптечку. Липпман с изяществом устроился в кресле и читал пособие по исалорскому языку.       Раньше они все учились в одной академии с принцем Маф. Волей случая они стали неразлучной компанией, называемой Флагами, и все носили полученные с тех пор прозвища — кроме, разве что, Чуи, которого все звали просто по имени. После окончания академии Флаги по-прежнему держались вместе — каждый работал по своей специальности, но все они то и дело встречались в свободное время и всегда сопровождали принца, когда ему требовалась помощь. Они считались чем-то вроде свиты Накахары, но ему это слово не нравилось. Флаги были друзьями Чуи.       При его появлении все тут же подняли головы.       — Фуфу, и правда, — подтвердил Док, — смешать тебе какое-нибудь лекарство?       — Спасибо, не надо, — поспешил отказаться Чуя, — лучше взгляните на это.       Вместе с Флагами они просмотрели принесённые им бумаги — зачёркнутые и переправленные заметки в сочетании с выписками из библиотечных книг — и пришли к выводу, который уже был Чуе известен. Необходимо было всё переделывать. Подобные ошибки сами по себе были недопустимы, а они имели дело с Достоевской — значит, должны были стараться вдвое усерднее.       Чуя плюхнулся на диван и со стоном закрыл лицо рукой. Флаги угрюмо молчали.       — Принц Накахара.       Молодой человек аж подскочил, когда чужой голос раздался у него над ухом.       — Адам! Ты напугал меня!       Адам склонил голову к плечу, сохраняя нейтральное выражение лица.       — Ты всё это время был здесь? — смущённо спросил Чуя, садясь на диване.       — Я писал отчёты, — пояснил Адам.       Адам Франкенштейн не был частью Флагов. Он был почётным членом дворцовой стражи и часто выступал в роли телохранителя Чуи, когда тот был ребёнком, поэтому, когда принцу требовалась дополнительная поддержка в его делах, выбор был очевиден. Адам обладал прекрасным аналитическим мышлением, был отличным бойцом и ответственным и верным товарищем. Правда, у него были явные проблемы с навыками общения, и он часто сбивал людей с толку своим поведением.       — Вы выглядите расстроенным, — сказал Адам и протянул принцу конфету в яркой обёртке, — вот, возьмите конфету.       Где-то в стороне захихикал Альбатрос. Чуя кинул в сторону друга убийственный взгляд и с вежливой улыбкой принял угощение. Адам привык, что маленького Чую можно успокоить конфетами, и продолжал придерживаться этой тактики даже тогда, когда принца уже давно нельзя было назвать маленьким. Это смущало, но Чуя не находил в себе сил отказаться от чужого трогательного проявления заботы.       — Спасибо, — он развернул конфету и сунул её в рот.       Сладость на языке немного отвлекла от неприятных мыслей, но горький осадок остался. Перед глазами встала картина вчерашних переговоров — Достоевская слушала его молча, со снисходительной улыбкой, и даже не попыталась поправить его, пока принц Маф излагал идеальные, как ему тогда казалось, аргументы. Это был позор.       Ещё большим позором было то, что Чуя узнал о собственном просчёте от обычного портного, который мельком просмотрел его записи.       Воспоминания о столкновении в библиотеке заставили что-то в животе неприятно скрутиться. Чуя не только не извинился перед исалорцем за первую встречу и не вернул альбом, он ещё и недвусмысленно намекнул на чужую связь с королевой — оскорбительно и неуместно. Чёрт возьми, парень был портным, может, даже личным портным королевы, конечно, он многое слышал и многое знал. Какой бес тянул Чую за язык?       Хотя исалорец и сам был виноват. Серьёзно, кто мог знать, что этот парень окажется настоящей занозой в заднице? Никто и никогда в жизни Чуи так с ним не разговаривал! Как смел этот ублюдок издеваться над его ростом — в Исалоре что, не было низких людей? Как он посмел высмеять старания Чуи? И самое главное, как смел этот парень, будучи полным засранцем, оставаться таким невыносимо красивым?       Чуя мог припомнить в деталях, как выглядело чужое лицо, пока они лежали на полу, где оказались из-за его неловкости. Исалорец не улыбался, его глаза смотрели прямо на рыжеволосого, как будто он любовался им, и, о боже, Чуя хотел поцеловать его.       А он ведь даже не знал его имени.       И нет, желание узнать имя портного не было причиной, по которой спустя пару дней Чуя оказался на самом верху башни перед полукруглой деревянной дверью. По крайней мере, не главной.       На самом деле, ещё в тот момент, когда исалорец обмолвился о том, где живёт, принц в глубине души знал, что воспользуется этой информацией. Дело было не в извинениях и не в чужом забытом альбоме. Просто для Чуи было странно даже предположить, что они с наглым портным больше никогда не встретятся.       А решающим фактором стало последнее совещание с Флагами и Адамом. У Чуи была ещё одна попытка переговоров с Достоевской, и даже с обновлёнными данными принц остался ни с чем. Он абсолютно не понимал королеву. Те вещи, которые Чуя предлагал, казались ему выгодными и вполне справедливыми, но королева просто смотрела на него холодными фиолетовыми глазами и загадочно улыбалась.       «Здесь нужен взгляд исалорца», — заметил Пианист на совещании, — «кого-то, кто хорошо знает если не королеву, то её политику», — он вздохнул, — «Только вот я слабо представляю, чтобы кто-то из местных захотел помогать нам».       Чуя сразу же вспомнил про портного.       И вот он был здесь — успел десять раз обдумать и передумать всё, пока поднимался по каменным ступенькам, но так и не повернул назад. Он Чуя Накахара, наследный принц Маф. Он не станет робеть, как какой-то мальчишка.       Глубоко вздохнув, Чуя поднял руку и постучал.       — Войдите! — раздался знакомый голос, разрушая не то опасение, не то надежду на то, что портной обманул принца по поводу комнаты.       Комната, в которую попал Чуя, была одновременно и спальней, и мастерской. Одноместная, но довольно роскошная для слуги кровать была безжалостно сдвинута в угол, рядом стоял большой резной шкаф. Тут же пристроилась плетёная корзина, в которой дремал полосатый котёнок. Ещё трое котят копошились в центре комнаты, а старая кошка, их мать, лениво вылизывалась на окне, выходящем в сторону леса.       Две стены из четырёх занимал стол, заваленный книгами, бумагой, тканью и швейными принадлежностями. Над столом склонился исалорец и что-то чертил — одет он при этом был совсем не как работяга. Красное платье с запахом облегало бёдра и расширялось к низу — если Чуя правильно помнил, такой фасон назывался «рыбий хвост». Изогнутый рисунок вышивки помогал визуально подчеркнуть талию, бахрома из бисера ложилась на обнажённые плечи. Предплечья по-прежнему были обтянуты бинтами, повязки также выглядывали из-под воротника-стойки.       — Если ты от королевы, то можешь сразу проваливать, — бросил портной, не отрывая взгляда от чертежа.       — Эм… — Чуя откашлялся, проклиная внезапную неуверенность, — привет?       Чего он не ожидал, так это того, что исалорец вытаращится на него круглыми глазами, а затем, стремительно приблизившись, толкнёт его к стене.       — Тебя видели?       — Что? — Чуя растерянно заморгал.       — Когда ты шёл сюда, — повторил темноволосый, нервно сжимая чужие плечи — тебя видел кто-нибудь?       — Не знаю, — ответил мафинец, всё ещё не понимая в чём дело, — вроде нет… Не мог бы ты отпустить меня?       Что на него нашло? Не то чтобы Чуя был против того, чтобы быть пойманным в ловушку этим парнем… Так, надо сосредоточиться!       Исалорец, опомнившись, отступил, и они неловко замерли друг напротив друга.       — Так… — сказал портной наконец, — зачем ты пришёл?       — Ах, да! — спохватился Чуя и, порывшись за пазухой, вынул альбом, — Во-первых, вот, — он протянул книгу собеседнику, — забыл вернуть в прошлый раз.       — Так он был у тебя, — со странно непроницаемым выражением лица заметил тот и с чем-то, похожим на лёгкую опаску, забрал альбом, — как и ожидалось, маленькие люди хороши в поиске вещей.       — Заткнись, глупая скумбрия, — почти беззлобно огрызнулся Чуя.       — Скумбрия? — портной удивлённо вскинул брови.       Принц молча указал на платье. Исалорец сначала недоумённо заморгал, потом хмыкнул удивлённо, усмехнулся, а затем и вовсе рассмеялся — негромко, склонив голову и прикрывая рот рукой, но совершенно искренне.       У Чуи внутри всё будто бы запузырилось, и он изо всех сил постарался подавить собственную дурацкую улыбку.       — Ах, — смех портного наконец утих, — ладно. Я помогу тебе.       Рыжеволосый аж глаза вытаращил.       — Откуда ты…       — Ты был очевиден, — исалорец игриво прижал палец к губам, глядя на Чую хитрющими карими глазами, — в любом случае, тебе не нужно меня уговаривать.       — Так просто? — принц недоверчиво покачал головой, — А если бы я попросил тебя убить королеву и спалить Исалор до тла?       — Ооо, — мужчина наклонился к Чуе, и его глаза мерцали, как колдовские огни, — а ты попросишь?       Чуя сглотнул. Этот парень — чёртова угроза.       — Просто окажи мне посильную помощь. Я в долгу не останусь, — он приосанился, возвращая себе уверенный вид, — я принц, и я многое могу.       — Я это запомню, — кивнул исалорец, странно улыбаясь, — но попрошу тебя только об одном — держи наши встречи в тайне. Больше ничего не нужно.       Он протянул Чуе руку.       Тот помедлил. Вращение в высших кругах научило Накахару осторожности. И этот портной был из тех, с кем следует быть осторожнее — он был умён, непредсказуем и явно что-то скрывал.       И всё же…       И всё же Чуя не мог представить себе, чтобы он мог отказаться от этой сделки. Как и от того, чтобы снова увидеть этого человека. Этот человек носил платья, у него было пять кошек (и, похоже, ни одного друга), он был умным, раздражающе привлекательным и отпускал дразнящие комментарии, и Чуя очень хотел узнать этого человека поближе.       Кажется, это называется судьбой.       — Могу я теперь наконец узнать твоё имя? — принц уверенно принял рукопожатие.       Чужая ладонь была прохладной и хрупкой, и он крепко, но бережно сжал её.       — Я Дазай, — портной улыбнулся с лёгкой меланхолией, — Дазай Осаму.       В королевском замке Исалора всегда было холодно.       Ну, может, не всегда. Может, когда-то, ещё до того, как король скончался якобы от болезни, ещё до того, как Феодора Достоевская стала королевой, до того, как мать Дазая умерла. Дазай не мог вспомнить того времени — лишь смутное ощущение безопасности и ласковый женский голос. Но это будто бы были и не его воспоминания. Осаму странно было думать, что когда-то у него была семья. Всё, что он мог вспомнить теперь, всё, что у него было до этого момента — это холод. Холодный камень стен, строгий дизайн, исключающий уютные мелочи, огромные пустые коридоры. Белый, очень много белого, а ещё вездесущие зеркала, отражающие никому неизвестного и никому не нужного наследного принца Исалора. Холод был вокруг Дазая и внутри него — под кожей, в его костях, под его рёбрами, там, где должно было быть сердце.       А потом появился Накахара Чуя.       Прошло чуть больше двух недель с тех пор, как они с принцем Маф заключили соглашение, а Дазай уже не мог представить свой день без того, чтобы грубоватый рыжий ворвался в его мастерскую, швырнул очередную стопку бумаг на стол и принялся жаловаться на Достоевскую. Он не мог вспомнить себя без твёрдого хрипловатого голоса, без возмущения и смеха, без тихих разговоров и словесных пикировок, без задумчивого лица с резковатыми чертами и без пронзительных голубых глаз. Внутри Дазая с каждым днём всё больше зрело пугающее, но великолепное чувство — чувство, будто Чуя разрушил и исцелил его.       Вся его жизнь разделилась на «до» и «после Накахары Чуи».       Дазай не верил в любовь с первого взгляда. Это и не была она. Было другое чувство, чувство неизбежности, ничем не объяснимое знание — знание о том, что Дазай обязательно влюбится, если приблизится к принцу Маф ещё немного. И Осаму вместо того, чтобы бежать прочь, мотыльком полетел прямо навстречу пламени.       В конце концов, у него всегда была склонность к саморазрушению.       Дазай не знал, почему это был именно Накахара Чуя, но, с другой стороны, кто ещё, кроме Чуи? Это не мог быть никто, кроме Чуи.       Чуя был удивительным. Дазаю не хватило бы всех слов и всех языков мира, чтобы рассказать о нём. Внутри принца Маф бушевала горячая кровь, он весь был пылающее пламя — молодой и яркий, смелый и сильный, вспыльчивый и упрямый. И вместе с этим, очень ответственный. Это было его силой и его слабостью: Чуя выкладывался на полную во всём, за что брался, но в его душе всё равно жил страх неудачи — меньше всего молодой наследник хотел подвести свою семью и свой народ. Дазай думал, что тот зря беспокоится. Такие, как Чуя, меняли историю.       Но самое главное, то, чего сам Чуя, возможно, никогда не осознавал — он был добрым человеком. Не бездумно всепрощающим, не милосердным без оглядки, но всё же добрым. Он любил свою семью — его лицо светлело, когда он рассказывал о своей родне, будь то король с королевой, младшая сестрёнка Кёка, ехидная кузина Ёсано, троюродные брат и сестра Акутагавы или непутёвый Поль («никто уже не помнит, кем он нам приходится, но он настойчиво зовёт меня своим братом») — и он также любил своих друзей, бывших однокашников и странноватого телохранителя. Чуя заботился о людях, был вежлив со слугами, следил за условиями труда и социальной ситуацией в родной стране. Он заботился и о животных — ежедневно проверял лошадей в конюшне, восхищался собаками (Дазай считал, что это он зря, но у всех свои странности) и каждый раз возился с котятами в мастерской Осаму. Те его обожали, и, честно говоря, Дазаю было бы достаточно одного этого — человек, которого любят кошки, просто не мог быть плохим.       И Чуя совершенно незаслуженно был добр к Дазаю.       Да, он ворчал на него, огрызался на его насмешки, иногда переходя на возмущённые вопли, подкалывал в ответ при первой же возможности и продолжал звать его «скумбрией». Но не было ни ненависти, ни презрения. Дазай не покидал замка, у него не было ни друзей, ни достойных союзников, и всем, чем он мог похвастаться, были знания, полученные из книг, и собственные мысли, но Чуя слушал всё, что Осаму говорил, будто ему действительно было интересно. В голубых глазах никогда не было пренебрежения и брезгливости, как у слуг, или холодной насмешки, как у Достоевской. Чуя злился, восхищался, смеялся, внимательно слушал и с удовольствием говорил, удивлялся, дулся и, если уж договаривать, флиртовал — и всё это было о Дазае, из-за Дазая и для него.       На второй неделе их знакомства Чуя поймал Дазая за тем, как тот резал руку портновскими ножницами. Рыжеволосый принц на несколько часов опоздал к их обычной встрече, ну и… в какой-то момент Осаму подумал, что тот вообще больше не придёт. Позже это казалось ему жалким и глупым, но тогда Дазай просто не мог мыслить здраво. Когда Чуя в своей обыкновенной грубой манере распахнул дверь, он даже не сразу среагировал, а потом его словно бы холодной водой окатило. Они застыли, глядя друг на друга, как испуганные животные, в ушах Дазая шумело — «Вот и всё», — думал он, — «Это конец. Теперь Чуя точно уйдёт».       Чуя не ушёл. Чуя помог ему остановить кровотечение, перевязал руку, около ста раз обозвал Дазая дураком и обнял его так, что кости затрещали. «Хочешь поговорить об этом?» — спросил Чуя, но Осаму только покачал головой, наслаждаясь незнакомым теплом и запахом другого человека. И Чуя не стал расспрашивать. Просто теперь он приходил раньше и уходил позже.       Лёгкое царапанье его ноги отвлекло Дазая от воспоминаний. Он посмотрел вниз и обнаружил белого полосатого котёнка, того самого, благодаря которому исалорский принц впервые встретился с Накахарой Чуей. Дазай назвал его Тигр и не стеснялся признавать его своим любимцем. Наклонившись, бинтованный ласково погладил котёнка, после чего вернулся к прерванному делу. На столе лежало новое платье — Дазай как раз закончил его и думал над тем, следует ли что-нибудь добавить, прежде чем воспоминания увлекли его.       Оставив размышления, он переоделся и открыл шкаф. На внутренней стороне дверцы притаилось единственное в комнате зеркало — простой прямоугольник, совсем не похожий на вычурные зеркала по всему замку. Дазай покрутился, рассматривая платье со всех сторон. Его сердце сжалось. Он много трудился над этим платьем, пусть оно и не было очень уж вычурным — сплошной чёрный цвет, открытые плечи, рукава фонарики и юбка из нескольких полупрозрачных слоёв. Все свои творения Дазай создавал с интересом, но в этот раз им владело какое-то не знакомое ранее предвкушение, и он буквально вложил всего себя в это платье.       Большим разочарованием было то, что его повязки к платью не подходили совершенно. Это был первый раз, когда Дазай забыл о них.       Он стал разматывать бинты, глядя на отражающиеся в зеркале исполосованные и исколотые руки и потускневший, но не исчезнувший след от верёвки.       Закончив, Дазай со вздохом закрыл глаза. Конечно. Вот, что не давало ему покоя. Это платье было чудесно. И оно явно не подходило ему. Оно было сшито для кого-то более красивого и более счастливого, более полноценного. Осаму его не заслуживал.       — Ты не поверишь, но эта стерва выглядела гораздо менее самодовольной сегодня. Я считаю, это прогресс, — Чуя, как всегда бесцеремонно, ворвался в мастерскую, но, увидев Дазая, замер, — …вау.       Осаму поспешил обхватить собственные предплечья, безрезультатно пытаясь скрыть шрамы. Но рыжеволосый будто бы и не обратил на них внимания, осторожно закрыв дверь и медленно приблизившись.       — Это новое?       — Да, я… — откликнулся Дазай, изо всех сил стараясь, чтобы голос не звучал слишком подавленно, — …извини, я сейчас переоденусь.       — Зачем? — удивился Чуя, — Оставь. Тебе очень идёт.       Горло Дазая сжалось, и вырвавшийся из него смех был сдавленным и жалким. Чуя тут же встревоженно вскинул голову.       — Что с тобой?       — Чуя не может быть серьёзным, — взгляд снова вернулся к отражению, к отвратительному отпечатку на его горле, — очевидно, что это платье слишком красивое для меня.       На несколько долгих мгновений повисла тишина. Потом раздался резкий, серьёзный голос Чуи:       — Ты несёшь чушь.       — Но…       — Помолчи-ка, — чужие руки твёрдо взяли Дазая за плечи и потянули назад так, чтобы он отражался в зеркале почти целиком, — Помолчи и посмотри. Внимательно посмотри.       Осаму со вздохом вернул на лицо непроницаемую маску и оторвал взгляд от шеи, готовясь к разочарованию.       И застыл.       Что за…       Невесомый поцелуй обжёг открытое плечо, но Дазай даже не нашёл в себе сил вздрогнуть. Из зеркала, приоткрыв губы и распахнув большие карие глаза, глядел молодой мужчина с мягкими растрёпанными волосами и кожей, почти что белой на фоне чёрной ткани. Он казался хрупким, почти нереальным, но вместе с тем настолько чётким, настолько настоящим и существующим. Это он? Это существо в зеркале — это он, Дазай?       — Посмотри на себя, — Чуя снова коснулся губами его плеча, заземляя, — это ты.       Осаму потерял способность дышать.       Чуя тоже появился в отражении, выглянув из-за его плеча. Глаза, которыми он смотрел на мужчину в зеркале, потемнели почти до синевы, и от их нежного голода подгибались колени — Дазай знал, что Чуя заинтересован, он не был идиотом, но то, что он видел сейчас, было чем-то намного большим, чем обычная похоть.       — Чуя, — выдохнул он, как молитву.       Их взгляды в зеркале пересеклись, и весь мир вокруг перестал иметь значение.       Губы Чуи были обветрены из-за морозов Исалора и немного сладковаты из-за конфет, которыми принца Маф вечно пичкал его телохранитель. Нежные поцелуи быстро стали жадными и властными, и Дазай позволил это. Он позволил Чуе всё, что тот хотел, и позволил себе всё, что хотел сам.       Он больше не думал о холоде, не думал о проклятом Исалоре, не думал о мачехе и о своём безрадостном прошлом. Он вообще ни о чём не думал, пока они с Чуей целовали и раздевали друг друга. Он не мог думать о чём-либо, кроме Чуи, когда его уронили спиной на кровать, и они переплелись конечностями. Дазай был околдован, побеждён, покорён — ему было в пору сказать себе «остановись», «опомнись» — но, о бог, о дьявол, кто-нибудь, когда они соединились, когда Дазай так остро и так восхитительно ощутил присутствие Чуи, он почувствовал себя таким живым, как никогда до этого.       И когда Чуя упал на него, тяжёлый и потный, он только притянул его ближе. Потому что никто, никто не должен был видеть, как всем безразличный опальный принц плачет после секса.       Ну и ещё потому, что Чуя был очень тёплым.       Королевскому замку Исалора была не одна сотня лет, но Феодора Достоевская порою думала, что он был построен специально для неё.       Да, ей пришлось приложить немного усилий, чтобы убрать следы чрезмерной греховной роскоши, оставленные былыми владельцами, но в остальном замок был идеален. Огромные каменные залы, напоминающие людям об их ничтожности, холодная строгость не ведающего страстей камня, и восхитительный белый цвет — государственный цвет Исалора, цвет снега и чистоты, которым Достоевская мечтала выкрасить этот гниющий грешный мир.       Особым подарком были тайные ходы и зеркала. Основная планировка с запутанными коридорами не впечатлила новую королеву — многие замки имели похожее строение на случай вторжения. Но каково же было её удивление, когда женщина обнаружила множество других, скрытых ходов — узких коридоров и лестниц в тайных нишах между стенами, которые позволяли незаметно проникнуть почти в любой конец замка. Тут же выяснилась и причина зеркал, которые были по всему замку — хитрое стекло было зеркальным с одной стороны, и прозрачным с другой, что позволяло Достоевской спокойно следить за всем происходящим в замке, оставаясь при этом никем не замеченной.       Королева считала, что сможет распорядиться этим лучше, чем кто-либо до неё.       На самом деле, она во многом обошла своих предшественников. Не то чтобы она осуждала предыдущих королей — как и все люди, они были глупцами и грешниками. Меньшее, что могла сделать Достоевская, это исправить их ошибки и направить народ Исалора по истинному пути.       Последний король — её покойный супруг, подаривший ей возможность занять трон — чуть было не пустил Исалор по пути Маф, с их порочной свободой и испорченным мышлением. Но Достоевской хватило ума и уверенности предотвратить это. Ей едва исполнилось восемнадцать, она была никому не известной выпускницей церковного училища — и всё же она до обидного легко подцепила горюющего вдовца на крючок. Пять лет она завоёвывала любовь и страх, почтение и веру, пять лет она удерживала короля от ошибок, ну а когда он всё же сбился с пути истинного… что ж, цель оправдывает средства.       Достоевская знала, что нужно народу Исалора. Она не могла изменить их греховную человеческую природу, но она могла использовать эту природу им на благо. Она взрастила их страхи и ненависть, чтобы они могли спастись от влияния извращённого мышления иностранцев. Она подкрепила их уверенность и гордость, чтобы они вместе могли сделать Исалор величайшей империей из когда-либо существовавших. Она направила их слепую любовь и обратила их к истинной вере, и они могли не бояться оступиться, ведь она, Достоевская, была посланником Бога на этой грязной и безнадёжной земле.       Однако не только Исалор заслуживал спасения. Прямо сейчас у Достоевской был шанс спасти самую греховную страну из когда-либо существовавших. Маф.       Королю Мори, как бы хитёр он не был, нужен был этот экономический договор. Исалор тоже многое бы получил от этого союза, но в противном случае он также не много терял. И Достоевская, которая всегда умела мыслить наперёд, написала письмо с предложением о политическом браке. Она не ждала согласия — мафинцы, с их излишней свободой, не стали бы неволить молодого принца. Но Мори, как и ожидалось, отправил Чую Накахару разгребать беспорядок — прямиком в сети Достоевской. Ей всего-то нужно было проявить терпение, сыграть на отчаянии и чувстве ответственности, и у принца Маф не было бы иного выбора, кроме как принять её щедрое предложение. Если же ей удастся ко всему прочему соблазнить мальчишку, всё будет ещё проще.       Ах, если у неё получится очистить такое государство, как Маф, за остальным миром дело не станет.       Тонкая улыбка была на губах у Достоевской, когда она скользнула за тяжёлую занавесь в своём кабинете, отодвинула старинный портрет и шагнула в потайной коридор, предвкушая хорошую прогулку.       Она никак не ожидала того досадного сюрприза, который принесла ей эта прогулка.       Она была на четвёртом этаже, когда увидела Дазая. Её безбожник-пасынок вальсировал по коридору, что-то мурлыкая себе под нос. Его глаза были закрыты, на губах блуждала странная улыбка, воздушная юбка его платья цвета шампанского колыхалась и взлетала от движений. Достоевская остановилась, наблюдая за танцующей фигурой сквозь стекло зеркала.       Если покойный король был лишь несчастным человеком, сбившимся с пути, то дитя, которое он оставил, было проклято с самого рождения. Достоевская поняла это в тот момент, когда впервые увидела мальчика. Он был красив, не так, как должен быть красив мужчина, не так, как должен быть красив любой человек. И он был умён, до ужаса умён — Достоевская сама была умна, но она была посланницей Господа, а кем был он? Страшный ребёнок с пустыми карими глазами, а позже — уже повзрослевшее существо, не знающее границ между мужчиной и женщиной, погрязшее в грехах уныния и самолюбования. Последователь Дьявола.       Достоевская сделала всё, чтобы не допустить чудовище к трону. Маленький самоубийца вложил решение ей в руки — потребовались считанные дни, чтобы слухи о безумии наследника облетели Исалор, и королева навсегда заперла проклятое дитя в замке. Ещё восемь лет ушло на то, чтобы народ забыл о своём принце — Достоевская пустила сотни слухов на грани правды и вымысла, пока наконец не стёрла само имя исалорского принца из человеческой памяти. Пока Дазай Осаму не стал Белоснежкой.       Так чудовище оказалось надёжно заточено в башне. А там, глядишь, никто бы и не удивился и не опечалился, если бы в один прекрасный день попытки принца свести счёты с жизнью увенчались успехом.       Она уже отвернулась от стекла, чтобы продолжить свой обход, когда в поле видимости зеркала появилась ещё одна фигура.       Накахара Чуя возник в конце коридора, но увидев Дазая, замедлил шаг и прислонился к стене, наблюдая. Стоило Белоснежке, завершив круг по коридору, вернуться обратно, вальсируя мимо мафинца, тот с улыбкой шагнул ему навстречу и, ловко завладев рукой и талией Дазая, присоединился к танцу. Исалорский принц распахнул глаза и дёрнулся, но, увидев Накахару, быстро расслабился.       — Глупый Чуя не понимает, что значит «секретно», да? — поддел он, даже не пытаясь вырваться.       — Уймись, дурачьё, здесь никого нет, кроме нас, — беззлобно откликнулся Накахара.       — Ммм, — задумчиво промычали ему в ответ, — как продвигается?       Чуя тяжело вздохнул.       — Я каждый раз думаю, что уж теперь-то мы сделали всё идеально, но ведьма продолжает упрямиться, — он озабоченно нахмурился.       Достоевская не обратила внимания на оскорбление, больше сосредоточившись на значении всего того, что она видела и слышала. В последнее время она часто задумывалась над тем, что недооценила принца Маф — он был упрям и неглуп, и его предложения с каждым разом становились всё более привлекательными, порою даже заставляя Достоевскую сомневаться в своих планах. Повезло, что королева предпочитала видеть в руках журавля, а не синицу.       Теперь она знала, кто стоял за внезапными трудностями. Белоснежка, от которого Достоевская привыкла не ждать ничего, явил своё истинное лицо, стоило ей потерять бдительность.       — Возможно, отцу действительно следовало бы послать кого-нибудь получше, — Накахара невесело усмехнулся.       — Я так не думаю, — Дазай прервал танец и наклонился, обнимая более низкого мужчину за шею.       Дальнейшие слова он прошептал Накахаре на ухо, так что Достоевской было не разобрать, но ей достаточно было видеть, как рыжеволосый принц расслабился, отвечая на объятие. Затем, слегка отстранившись, они обменялись парой тихих поддразниваний, после чего Дазай коротко поцеловал Чую и, взяв за руку, увёл прочь по коридору.       Достоевская проводила их задумчивым взглядом.       Ах, им удалось её удивить. Её пасынок стал проблемой, когда не ждали, рискуя серьёзно подпортить ей планы. Накахара Чуя… признаться, разочаровал её. Впрочем, он был мафинцем, Достоевской следовало предвидеть возможность того, что он окажется мужеложцем.       Но разве её путь был бы путём посланника господня, если бы на нём не было препятствий? Если ей мешали, значит, она всё делала правильно.       Королева улыбнулась в предвкушении.       Давно ей не было так интересно.

***

      — Ты принц Белоснежка? — спросил Чуя.       — Ага.       Принц Маф нервно взъерошил свои волосы. Как они к этому пришли?       Всё началось с того, что Чуя случайно вывел Дазая во двор и того подстрелили.       Это не было виной Чуи. Дазай сказал, что мафинец должен держать их отношения в тайне — и Чуя это условие выполнял. Осаму никогда не упоминал о том, что ему нельзя выходить из замка, а даже если бы и упоминал, то Чуя в тот момент вряд ли мог мыслить здраво.       Расстроенный и злой, он выловил Дазая в коридоре, и тому ничего не оставалось, кроме как последовать за рыжеволосым, который яростно пересказывал свой последний разговор с королевой.       — Она сказала, что не планирует соглашаться на договор, — бормотал он, — никогда не планировала.       Дазай медленно кивнул, пока его мозг быстро обрабатывал информацию.       — Ей изначально нужен был только этот брак, — Чуя недоверчиво хмыкнул, — я её ненавижу.       Он ускорил шаг, так что даже Дазаю было трудно за ним поспевать — какого чёрта коротышка так быстро ходит!       — Подожди, — переспросил он, — брак?       — То, с чего всё началось, — Чуя зло сжал зубы, — она послала Мори предложение о её политическом браке со мной. Поэтому именно я в конце концов стал переговорщиком.       Они почти кубарем спустились по лестнице, но Дазая теперь уже не так волновало то, что Чуя нёсся, как угорелый. В его собственной груди вдруг развернулось что-то непримиримое и мучительно злое.       — Она прямо мне в лицо заявила, что мои усилия ничего не стоили, — голос Чуи звенел, — что у меня нет выбора. Почему? Зачем она это делает?       Мысли Дазая неслись с бешенной скоростью. Не нужно было долго думать, чтобы понять, зачем Достоевской этот брак. Но почему она сказала о своих намерениях? Почему не взяла измором, как наверняка собиралась с самого начала?       Напрашивался только один ответ. Достоевская знала о них.       Чуя с грохотом распахнул дверь, и Дазай бездумно последовал за ним.       — Будь на моём месте отец или мать, они бы сумели добиться своего, — голос Чуи дрогнул, — я… я всё сделал, Дазай, всё, что мог, так почему… я чувствую себя таким беспомощным.       У Дазая сжалось сердце, и он решительно устремился к маленькой фигуре, потому что Чуя никогда и ни за что не должен был страдать.       И только после нескольких шагов он обратил внимание на то, каким невыносимо ослепительно белым было всё вокруг и как ему вдруг стало чертовски холодно.       Чуя вывел их из замка.       — Чуя… — сдавленно прошептал Дазай, пятясь назад.       «Мы должны вернуться внутрь сейчас же» — хотел сказать он, но не успел. Арбалетный болт рассёк воздух и врезался в его плечо.       Если бы матушка Коё слышала всю ту брань, которую Чуя позволил себе, пока вёл Дазая обратно в башню, она была бы очень разочарована. К счастью, её здесь не было, так что Чуя тщательно перебрал все ругательства всех известных языков, стараясь тем самым хоть немного унять дрожь в руках и отвлечься от того, как кровь портного просачивается сквозь тонкий шёлк его одежды.       После тяжёлого подъёма по каменным ступеням они наконец ввалились в комнату Дазая. Чуя настаивал на том, чтобы позвать местного лекаря — не может быть, чтобы в королевском замке не было врача — но исалорец наотрез запретил ему обращаться к кому-либо за помощью и попросил (можно сказать, приказал) вместо этого отвести его в мастерскую. Оказавшись в комнате, Дазай, не глядя, вытащил откуда-то из-под стола коробку с бинтами и склянками и сел на кровать.       — Какого чёрта творится в этом замке? — прорычал Чуя, присаживаясь рядом и забирая коробку, которую явно было тяжело удерживать одной рукой, — Это покушение на принца другой страны!       Дазай хихикнул, неловко выбираясь из своей шёлковой блузки.       — Для такого коротышки у тебя слишком высокое мнение о себе.       — Что, чёрт возьми, это значит?! И почему ты такой спокойный?!       — Ну, это всего лишь плечо. Рана сквозная, ничего не сломано. Могло быть и хуже, — портной ловко извлёк из коробки какую-то бутылочку, несколько чистых платков и рулон бинтов, — и пока глупый высокомерный Чуя не умер от вины, скажу прямо — охотники стреляли не в тебя.       — Что значит «могло быть и хуже»? — Чуя помог ему открыть бутылочку, — И кто такие эти охотники? Зачем им было стрелять в тебя?       — Охотники делают для королевы всякую грязную работёнку. В частности, те, что в замке, следят за тем, чтобы я его не покидал. В противном случае они принесут королеве моё сердце, — Дазай усмехнулся и тут же болезненно скривился, обрабатывая раны.       У Чуи мурашки пошли по коже. Не было ничего удивительного в том, чтобы королевы была своя банда наёмников. Но чем провинился Дазай, чтобы его не выпускали из замка под страхом смерти? И что важнее — почему он так спокойно об этом говорил?       Портной чертыхнулся, роняя бинты, и Чуя отдёрнул сам себя. Он может и потом это выяснить. Сейчас важнее было позаботиться о Дазае.       Он помог перевязать чужое плечо, после чего настойчиво уложил исалорца на кровать — ему необходимо было отдохнуть. Кошка с котятами окружили его со всех сторон, будто пушистые грелки, и Дазай потихоньку проваливался в сон, но внезапно снова заговорил:       — Она снова хочет это сделать. Она снова хочет заполучить власть через брак. Как будто бы одной страны ей уже мало.       Вау. Чуя знал, что Достоевская не была королевой по крови, но это в первый раз, когда история преподносилась в подобном свете. Вот тебе и дворцовые интриги.       — Не позволяй ей этого, — продолжил Дазай, его голос постепенно слабел, — я что-нибудь придумаю, но ты не должен соглашаться на её предложение…       — Ха?! — вскинулся Накахара, — А я, по твоему, собирался? Я бы ни за что не женился на Достоевской, тем более сейчас, когда я знаю, что эта чокнутая сука держит тебя взаперти! Ей это с рук не сойдёт!       В глазах Дазая ненадолго прояснилось, он поднял голову и посмотрел на Чую с искренним изумлением.       — Чуя — мой герой, — в ласковой насмешке слышалась тень недоверия.       Сердце рыжеволосого сжалось. Бинтованный засранец не должен был так удивляться тому, что кто-то заботится о нём.       — И Чуя, — Дазай снова опустил голову на подушку.       — Да?       — Ты, может, не такой великий стратег, как король Мори, — мужчина устало прикрыл глаза, — и у тебя нет того самообладания, что у твоей матери. Но тебе это не нужно, — он нежно улыбнулся, — Ты смелый, упорный и преданный — и ты уже идеальный принц. Такой, какой ты есть.       У Чуи перехватило дыхание. Чёрт возьми, чем он заслужил этого парня?       Когда Дазай заснул, Чуя отправился в библиотеку. Возвращаться в гостевую спальню не хотелось, а в общей гостиной сейчас отдыхали Флаги, и принц не готов был объяснять им кровь на одежде. Так что Накахара решил не тратить время зря и прояснить для себя несколько моментов, в частности — слова Дазая о пришествии Достоевской к власти.       Результаты поначалу были неутешительными. Королевская цензура, похоже, добралась до большинства новых книг, а слишком старые не затрагивали нужный период истории. Чуя уже было отчаялся, когда взялся за очередную книгу. Изданный шесть лет назад справочник в невзрачной обложке — принц не ждал от него слишком многого.       «Феодора Достоевская — вторая супруга короля Генемона, с xxxx года полноправная правительница в виду смерти короля и недееспособности наследного принца. Выпускница церковного училища». Далее шло краткое изложение политической деятельности. Чуя, нахмурившись, пролистал справочник в поисках статьи о короле. «Генемон Цусима — король Исалора», — гласила статья, и после очень сухой справки о правлении сообщала, — «после смерти власть перешла ко второй супруге (см. Феодора Достоевская), также имеется сын от первого брака (см. Осаму Дазай), ныне недееспособный».       Чуя застыл. Он несколько раз перечитал справку и судорожно перелистал страницы, пока не нашёл то, что искал.       «Осаму Дазай — принц Исалора, более известный как принц Белоснежка, сын короля Генемона от первого брака. После нескольких попыток самоубийства признан недееспособным, нынешний статус неизвестен, нынешнее местоположение неизвестно».       Чуя зарылся пальцами в волосы.       Он слышал слухи о принце Белоснежке, красавце-еретике, которого никто никогда не видел. Но он, как и большинство, считал, что мифический принц либо давно мёртв, либо и вовсе не существует.       Что ж, тот был вполне реальным и живым.       Таким образом они и оказались здесь, в мастерской Дазая, спустя пару дней, когда тот немного оправился.       — Что это ещё за «ага»?! — возмутился Чуя, так что все пять кошек, которые по-прежнему сторожили раненного хозяина, разом вскинули головы.       Дазай улыбнулся почти виновато, почёсывая затылок.       — Я должен объясниться, да?       — Уж постарайся! — раздражённо буркнул рыжеволосый.       Впрочем, по мере того, как Осаму рассказывал свою историю, злость Чуи быстро сошла на нет, сменившись всё растущей ненавистью к Достоевской. Теперь всё встало на свои места. То, как жил Дазай, то, как он вёл себя, его одиночество, его скрытность, его тщательно скрываемая уязвимость и следы его боли на руках и шее.       — Я убью её, — сказал он, когда Дазай закончил.       — Чуя поднимет руку на женщину?       — Мне плевать, кто она: женщина, бедный студент или старуха-ростовщица, — рыкнул Чуя, — она заслужила смерть за всё, что она сделала с тобой.       — Может быть, — ответил исалорец, — но кто знает, встретились бы мы с тобой в противном случае?       Рыжеволосый замолчал, затем выругался и спрятал лицо в ладонях.       — Поверить не могу, — простонал он, — я трахнул наследного принца Исалора.       — Разочарован?       — Прости? — Чуя посмотрел на него, как на идиота.       — Сказочный красавец принц Белоснежка на самом деле простой затворник-швея Дазай.       — Ты напрашиваешься на комплименты, да? — Накахара подсел поближе и подчёркнуто внимательно осмотрел другого мужчину, — Давай посмотрим… Волосы, чёрные, как смоль, — он наклонился ближе и погладил Дазая по волосам, пропуская между пальцами мягкие тёмные пряди.       — Первоначальный вариант гласил «как чёрное дерево», согласись, это гораздо ближе к правде, — усмехнулся тот, наслаждаясь лаской.       — Кожа белая, как снег, — нежные пальцы погладили его лицо.       — Помилуй, я восемь лет не выходил на улицу, — хотя сейчас Осаму чувствовал, что его кожа вовсе не такая бледная, как обычно, неизбежно краснея под пристальным взглядом голубых глаз.       — Губы красные, будто кровь…       — Ну, для этого Чуе придётся очень хорошо постараться, — Дазай поиграл бровями.       — О, я постараюсь, — мурлыкнул мафинец, осторожно сгоняя кошек и забираясь на постель, — ты, кажется, очень хотел поменяться, да? — дразняще шепнул он, прикусывая чужое ухо.       Дазай сглотнул.       — Чуя, я не думаю, что могу…       — Не волнуйся о плече, — рыжеволосый втянул его в медленный тщательный поцелуй, — я всё сделаю.       Позже, когда они вдвоём лежали в разворошённой постели и Дазай старался не выглядеть слишком уязвлённым (серьёзно, Чуя был тем, кто оседлал его, так почему только Осаму чувствовал себя ошеломлённым и вымотанным?), Чуя спросил:       — Неужели ты никогда не пытался разоблачить Достоевскую? Рассказать людям правду и по праву занять трон?       — Как ты себе это представляешь? Народ боготворит Достоевскую, она идеальная королева в их глазах, а я опальный принц, которого никто раньше не видел. У меня нет ни друзей, ни союзников. Косвенно я знаю нескольких людей, которые могли бы подпортить Достоевской жизнь с той информацией, что есть у меня, но, как ты понимаешь, у меня никогда не было возможности связаться с ними.       Он устало прикрыл глаза.       — Да и к тому же… быть королём Исалора — это последнее, чего я хочу. На самом деле я просто хочу сбежать подальше отсюда.       — Тогда я помогу тебе бежать, — сказал Чуя после недолгого молчания.       — Что? — Дазая с недоверием уставился на него.       — Что слышал, глупая скумбрия, — фыркнул мафинец, — если тебе нужен союзник, то я буду им. И все мои друзья тоже. Ты разработаешь план, мы ткнём Достоевскую носом в дерьмо и сбежим в закат.       — …Почему?       — Ты знаешь, почему, — Чуя опустил голову, скрывая вспыхнувшие щёки, — поторопись и скажи мне, что у тебя есть план.       Дазай некоторое время молчал, глядя в потолок. Рыжеволосый не торопил его, рисуя пальцем узоры на чужой груди и любуясь задумчивым лицом. И он ясно видел тот момент, когда карие глаза блеснули огнём и покрасневшие от поцелуев губы растянулись в хитрой улыбке.       — Да. Думаю, у меня есть план.       На следующий день Накахара сообщил королеве Исалора, что ему необходимо срочно вернуться в Маф. Он уклончиво объяснил это тем, что не может принимать некоторые решения без одобрения короля. Достоевская, конечно же, ему не поверила. Так же как и принц не поверил в то, что она поверила ему.       Зеркала видели всё, а Накахара и его друзья были довольно разговорчивы. Похоже, у принца Маф были серьёзные планы на Белоснежку. Он рассчитывал покинуть Исалор вместе с Дазаем и сделать того своим супругом, обеспечив ему тем самым безопасность и свободу, после чего принц-еретик сможет использовать своё имя и свои знания против Достоевской.       Смело, но глупо. Достоевская была несколько разочарована в сыне короля Мори. Мальчик не умел грамотно выбирать сторону.       В путь Накахара отправился в гордом одиночестве, оставив всех своих шестерых друзей в замке. Он сказал, что не хочет лишний раз утомлять их дорогой, но мафинцы не особо скрывали то, как много времени они проводили в комнате на вершине башни — очевидно было, что они охраняют Дазая.       Как будто такая мелочь могла помешать Достоевской.       Скоро она избавится от своего проклятого пасынка, и Чуя ничем не сможет ей помешать.       — Да как так-то?!       Альбатрос швырнул оставшуюся карту на пол и теперь с преувеличенным разочарованием рвал на себе волосы.       — Так не честно! Ты сказал, что раньше никогда не играл!       — Так и есть, — Дазай с улыбкой пожал плечами, — с кем, по твоему, я должен был играть? С кошками?       — Это была прекрасная игра, — заметил Пианист, и исалорец кивнул ему с тенью признательности.       — Что правда, то правда, — подтвердил Альбатрос, быстро возвращаясь в весёлое расположение духа, — жаль, что в этой дыре нет бильярдного стола. Помяни моё слово, когда мы будем в Маф, я разобью тебя в пух и прах!       — С нетерпением жду этого, — рассмеялся Дазай.       То, как легко Флаги говорили о его будущем в Маф, успокаивало. Дазай был уверен в своём плане, но дополнительная поддержка не была лишней.       Друзья Чуи тепло приняли его. Не сразу — кто-то (Альбатрос) дулся, что Чуя хранил от них секреты, кто-то (все остальные) отнёсся к Дазаю со здоровой подозрительностью — но довольно быстро. Док почти сразу же включил профессионала и взял на себя заботу о заживающем плече Дазая. Липпман очень интересовался одеждой, которую он шил, а также заваливал его смущающими комментариями о том, какую актёрскую карьеру он мог бы сделать. Хаотичный шумный Альбатрос и хитрый саркастичный Пианист — такие разные, но такие одинаково проблемные и харизматичные — почти сразу же втянули Дазая в свои карточные игры, к тому же очень любили поболтать. Айсмен был не очень разговорчив и большую часть времени возился с котятами, но исалорец чувствовал его молчаливое расположение.       Что касается Адама Франкенштейна, то он ненавязчиво следил за тем, чтобы Дазай больше ел и спал, и спокойно делал замечания тем слугам, которые вели себя чересчур нагло. Дазай не знал, как к этому относиться.       Чуя оставил своих друзей в качестве охраны («Значит, обо мне теперь будет заботится не один коротышка, а целых семеро?» — «О чём ты? Они довольно высокие… Эй!»), хоть Дазай и сказал ему, что это было необязательно. Их присутствие никак не влияло на план (разве что присутствие Дока в конце концов существенно облегчило работу), да и, признаться честно, бинтованный немного нервничал при мысли о том, чтобы впустить шестерых незнакомцев в свою мастерскую. Сейчас он понимал, что Флаги и Адам были здесь не столько для защиты, сколько для того, чтобы поддержать его. И он очень это ценил.       Достоевская тем временем сделала две ленивые попытки покушения. Сначала был гребень, острые зубцы которого были смазаны ядом. Затем корсет, тоже отравленный — даже жаль, что такую хорошую вещь нельзя было в итоге использовать по назначению. Дазай счёл бы себя оскорблённым, но он прекрасно знал, что мачеха даже не старалась. Пока что она лишь напоминала о своём присутствии. Настоящее убийство должно было быть куда изящнее и торжественнее.       Дазай мог просто наслаждаться хорошей компанией до поры до времени.       Прошло ещё несколько дней, прежде чем Достоевская сделала свой ход.       Конверт, который вручил ему слуга, был из лучшей бумаги, гербовая печать гордо стояла на нём. Письмо, написанное высоким исалорским языком со всем уважением приглашало Дазая присоединиться к королеве за сегодняшним чаепитием. Ничего не скажешь, королева умела делать эффектные жесты.       — Это оно? — спросил Пианист, с любопытством разглядывая письмо.       — Да, — Дазай усмехнулся, — мы приближаемся к кульминации.       Вечером он привёл себя в порядок и переоделся. Строгая мужская рубашка чёрного цвета, золотистый галстук, белые брюки и жилет исалорского кроя, а в довершение — белый плащ с тяжёлой золотой брошью. Теперь Дазай являл собой образец местного аристократа. Слуга, явившийся сопроводить принца к королеве, уставился на него с открытым ртом.       — Что-то не так? — невинно поинтересовался Дазай, заправляя прядь волос себе за ухо.       — Нет-нет, — встрепенулся слуга, — следуйте за мной.       Принц закатил глаза. Как будто он не знал, где находится кабинет Достоевской.       Королевский кабинет походил на другие комнаты в этом замке — белый, полупустой, с зеркалом в изящной раме на стене. Однако рука владельца оставила на нём свой отпечаток — занавески на окнах и на портрете в углу имели фиолетовый цвет, над дверью висели священные символы, а у стены стояла старая, но дорогая и качественная виолончель.       Достоевская расположилась в кресле за низким столиком. На столе стояли две чайные чашки, чайник и вазочка с яблоками.       Жестом руки королева велела слуге выйти.       — Добро пожаловать, — она обратила на Дазая скучающие фиолетовые глаза, — прошу, присаживайся. Я смотрю, ты наконец научился достойно одеваться?       — Я не мог себе позволить затмить скучный вид её величества, — принц отодвинул другое кресло и сел.       — Как мило с твоей стороны.       Достоевская была в точности такой же, какой мужчина её помнил. Прошедшие годы почти не оставили следа на её лице, вероятно из-за того, что она либо сохраняла бесстрастное выражение лица, либо легко улыбалась одними лишь губами. Она по-прежнему обрезала волосы до плеч, носила только белое и фиолетовое и не могла отделаться от привычки обкусывать кожу возле ногтей. Только белой шапки на женщине не было, хотя она в любом случае не была бы уместной в комнате.       — Итак, что тебе нужно? — без лишних предисловий начал Дазай.       — Странно приглашать на чаепитие пасынка, чтобы узнать, как у него дела?       — Странно приглашать на чаепитие пленника, которого собираешься убить.       — Мы с тобой могли и дальше мирно сосуществовать в этом замке, — заметила королева, — ты — тот, кто начал всё это.       — О, вот как.       — Признаюсь, я тебя недооценила, — она тонко усмехнулась, — хотя глядя на тебя, я должна была предположить, что ты легко ляжешь под мужчину, чтобы помешать моим планам.       Дазай только усмехнулся ей в ответ:       — В каких гнусностях подозревает меня её величество?       — Не стесняйся, — королева наконец разлила чай по чашкам, — все люди грешники. Некоторые просто больше, чем другие. Ты был проклят от рождения, но, думаю, ты мог бы в итоге спасти свою душу, если бы не натворил дел с принцем Накахарой.       Она поставила напротив него наполненную чашку.       — Так запереть меня в башне было актом милосердия? — вряд ли чай был отравлен — слишком уж очевидно — но Дазай всё равно демонстративно отодвинул его в сторону, — Королева Исалора слишком много на себя берёт.       — Я посланница Господа на этой грешной земле, — Достоевская с наслаждением отпила из собственной чашки, — я лишь выполняю божью волю.       — Вот как? — принц ухмыльнулся и откинулся в кресле, скрестив руки на груди, — А разве её величество Феодора Достоевская не самая большая грешница?       — Почему ты так считаешь? — женщина даже немного вскинула брови.       — Хм, — Дазай в наигранной задумчивости постучал пальцем по щеке, — начнём с того, что вы отравили моего отца.       — Ты так думаешь?       — Бросьте, — махнул рукой мужчина, — я не настолько глуп.       — О, я знаю, что это не так, — она немного помолчала, — Мой бедный супруг сбился с пути. Его убийство было частью моей заботы об этой стране, и Господь не осудил меня за это.       — Ну раз так, то спасибо вам огромное, — рассмеялся Дазай, — Я так понимаю, остальные ваши деяния также были продиктованы божьей волей? Что насчёт резни в том маленьком языческом городке пару лет назад?       — Я лишь избавила страну от грязи.       Мужчина сжал зубы.       — Дети староверцев тоже были грязью?       — Конечно нет. Я спасла их прежде, чем они успели запятнать себя грехами своих родителей.       — Продав их в рабство в южные королевства?       — Однако я не казнила их. Я подарила им возможность жить, — возразила Достоевская, — и научиться смирению.       Дазай глубоко вздохнул.       — Я удивлена, что ты так много узнал и расследовал, — заметила королева с улыбкой, — ты точно не выходил из замка?       — Я просто умею наблюдать и думать, — принц усмехнулся ей в ответ, — и это далеко не всё, что я знаю о вас, госпожа непогрешимая посланница Господа.       — Хм, — фиолетовые глаза холодно сверкнули, — удиви меня.       И Дазай продолжил говорить, перечисляя всё то, что успел собрать за тринадцать лет знакомства с королевой. Достоевская слушала его, со скромным изяществом сложив руки на коленях, подтверждая и периодически комментируя его слова.       — Думаю, этого достаточно, — наконец сказала она, — Будешь яблоко? — она кивнула в сторону вазочки с фруктами.       — После всего, о чём мы здесь говорили, вы думаете, я стану есть что-то в вашей компании?       — Они не отравлены, — Достоевская протянула ему руку ладонью вверх, — дай мне любое.       Дазай, не глядя, выбрал фрукт и бросил королеве. Та ловко поймала яблоко и медленно откусила от него.       — Видишь? Давай, возьми одно.       — Я бы предпочёл получить то же самое.       Королева снисходительно покачала головой. Она взяла нож для фруктов, разрезала яблоко пополам и протянула Дазаю не надкушенную половину.       — Итак, как ты видишь, ни один из тех поступков, что я совершила, в итоге не является не богоугодным, — подытожила она, наблюдая за тем, как мужчина ест яблоко, — ты не можешь обвинить меня в грехе.       — Тогда я вообще не понимаю, зачем мы ведём этот разговор, — Дазай небрежно вытер руки о плащ, — если это насчёт ситуации с Чуей, то тут ты должна признать поражение. Не думаю, что после всего случившегося ты сможешь просто убрать меня и осуществить задумку с браком.       — Я и не надеялась, — пожала плечами королева, наливая себе новую порцию чая, — однако отпускать его просто так тоже было бы ошибкой. Думаю, несчастный случай или нападение разбойников где-нибудь за исалорской границей было бы хорошим решением.       Дазай зло сощурился. Глаза его потемнели.       — Рискни, — он хлопнул себя по коленям и встал, — Я считаю, чаепитие окончено. Было очень неприятно.       Он успел сделать один шаг по направлению к двери, прежде чем перед его глазами всё поплыло. Ноги в считанные мгновения стали ватными, голова закружилась, Дазай покачнулся, слепо шаря рукой в поисках опоры, и рухнул на пол.       Достоевская спокойно допила свой чай, поставила чашку на блюдце и подошла к упавшему принцу.       — Мне чаепитие понравилось, — сказала она, глядя на Дазая с холодным любопытством, — с тобой интересно общаться. Не будь ты посланником Дьявола, мы могли бы стать друзьями.       — Как? — прохрипел мужчина, — Яблоки…       — Не были отравлены, — Достоевская победно улыбнулась, — но ты ведь уже догадался, верно?       — Ах, — Дазай слабо улыбнулся, — значит, нож. Ну ты и придумала…       Он напрягся в бездумной попытке двинуться, но присевшая рядом женщина твёрдо удержала его.       — Шшш, — сказала она, погладив его по плечу, — это бесполезно, — принц слабо застонал и закрыл глаза, — вот так. Спи спокойно, Белоснежка.       Но тот её уже не слышал.       Достоевская вздохнула.       — Ты сам во всём виноват. Нужно уметь вовремя останавливаться.       — Хороший совет.       Женщина вздрогнула. Затем медленно встала и повернула голову в ту сторону, откуда донёсся голос. Занавеска в углу была отодвинута в сторону, так же как и картина, а на входе в тайные туннели стоял Накахара Чуя.       — Как…       — Дазай вырос в этом замке. Более того, он восемь лет провёл в нём без возможности выйти куда-либо ещё, — он хмыкнул, — Вы действительно думали, что только вы знаете о тайных коридорах и фокусе с зеркалами?       Рыжеволосый бросил лишь один короткий нечитаемый взгляд на труп любовника, после чего снова посмотрел на королеву.       — Вы сказали, что собираетесь обратно в Маф, — сказала она, пытаясь осмыслить ситуацию.       — Я соврал, — пожал плечами принц, — на самом деле мне нужно было пустить пару сплетен и найти несколько человек.       — Человек?       — Верно, — кивнул он, — Дазай как-то сказал, что знает людей, которые смогут на полную воспользоваться той информацией, что у него есть про вас, но у него никогда не было возможности связаться с ними. Так что я сделал это сам.       Он отодвинулся, освобождая проход, и в комнату вошли ещё трое.       Достоевская сглотнула.       Глава торговой гильдии, который мог купить себе собственную страну и был очень недоволен теми ограничениями, которые королева наложила на его деятельность, Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Цепкий и безнравственный журналист Эйс. Принципиальный до мозга костей агент международного права Сакагучи Анго.       Дазай действительно знал, к кому обратиться.       — Мы услышали много интересного, — Эйс демонстративно помахал в воздухе блокнотом.       — Убийство короля и наследного принца, — Анго поправил очки, — и это не говоря об остальных преступлениях, в которых вы здесь признались.       — Ох, — Достоевская даже сейчас сохраняла невозмутимое лицо, — неужели это мой конец?       — Никто этого не говорил, — вклинился в разговор Фицджеральд, — избавиться от единственного правителя Исалора было бы опрометчиво. Думаю, все здесь присутствующие могут договориться между собой. Верно я говорю?       Мужчины, помедлив, кивнули.       Достоевская некоторое время хранила молчание. Потом её лицо резко перекосилось, она запрокинула голову и расхохоталась.       — Поверить не могу! — женщина со смехом повернулась к Чуе, — Ты позволил мне отравить Дазая, чтобы поймать меня на крючок и заставить наконец заключить договор! И кто здесь главный злодей?       — Это был его выбор, — твёрдо ответил рыжеволосый, — Он хотел обрести покой, я хотел получить соглашение и наконец свалить отсюда. В итоге мы оба получили желаемое.       — Потрясающе, — Достоевская смотрела на него так, будто видела впервые, — ты действительно сын Мори.       Чуя оставил её слова без внимания, вместо этого он подошёл к двери и открыл её. Внутрь вошли его друзья, неся на плечах что-то, что выглядело, как…       — Вы хотите сказать, что заранее заказали гроб? — троица мужчин с удивлением наблюдала, как мафинцы бережно укладывают тело Дазая в обитый бархатом ящик.       — Её королевское величество ведь не думает, что я позволю ей распоряжаться его телом? — он окатил Достоевскую ледяным взглядом, но потом он опустился на колени перед гробом, и на его лице осталась лишь грустная нежная улыбка, — Он хотел бы уйти красиво.       Чуя наклонился и одарил мертвеца поцелуем, достаточно долгим, чтобы все присутствующие отвели глаза.       Затем гроб накрыли стеклянной крышкой и унесли.       Фицджеральд, Эйс и Анго отбыли тем же вечером, после того как каждый получил свою плату за молчание. Чуя явился к королеве на следующее утро с готовым договором — гораздо менее щедрым по сравнению с последними черновиками, но принц больше не собирался торговаться с Достоевской.       — Поздравляю, — сказала она, — ты получил договор и остался холостяком. Хотя, как королева, дам тебе совет на будущее — ты не можешь всегда получать то, что хочешь.       — Этот совет больше нужен вам, — ядовито улыбнулся рыжеволосый, — если бы я действительно делал то, что хочу, я бы надел на вас раскалённые железные башмаки и заставил бы вас плясать до самой смерти.       Достоевская молча подписала бумаги.       — И да, — добавил Чуя, выходя за дверь, — я очень надеюсь, что меня не будут снова трясти на границе, как какого-то преступника. Я не хочу больше ни секунды задерживаться в этой проклятой стране.       — Я подпишу вам королевский пропуск.       — Благодарю.       Флаги и Адам уже покинули замок и увезли гроб — Чуя сказал, что Дазай желал быть похороненным в лесу — так что принцу оставалось лишь собрать свои немногочисленные вещи. Упаковав дорожный мешок, он поднялся на вершину башни.       К счастью, королевские слуги ещё не успели побывать в мастерской Дазая. Она выглядела так, будто её хозяин лишь на минуту вышел. Кошку с котятами уже забрали Флаги — не было и речи о том, чтобы оставить их в Исалоре. Чуя взял со стола альбом в кожаной обложке, потом, недолго поразмыслив, открыл шкаф и после недолгих поисков вытащил чёрное платье — последнее платье, которое сшил Дазай. Чуя не мог забрать все, но если бы он оставил это его творение на растерзание исалорцам, он бы себе не простил. Он аккуратно сложил платье и вместе с альбомом положил его в сумку.       После чего вышел из комнаты, не оглядываясь.       На улице его уже ждал осёдланный конь и слуга с обещанным пропуском. Чуя молча забрал бумагу, вскочил на коня и выехал прочь за ворота королевского замка.       Только спустя несколько минут он немного придержал лошадь и поехал медленнее. Снег и песок хрустели под копытами — и это был единственный звук, который Чуя мог слышать. Этим утром в заснеженном королевстве было так тихо… Принц глубоко вздохнул. Долгие дни в стенах королевского замка Исалора заставили его возненавидеть эту страну, но здесь, вдали от вездесущих зеркал и чужих интриг, в тишине, среди сияющего снега, она казалась почти красивой.       Чуя некоторое время ехал через лес, прежде чем тишина была нарушена болтовней и смехом.       На лесной дороге стояли три мафские кареты. Альбатрос, Пианист и Липпман гонялись друг за другом, швыряясь снежками. Док и Айсмен, вероятно сидели в карете. Адам кормил лошадь яблоком. Он первым заметил Чую и помахал принцу рукой, после чего кивнул в сторону деревьев.       Рыжеволосый соскочил с коня и сошёл с дороги. В снегу лежал пустой гроб, рядом валялась небрежно брошенная стеклянная крышка.       Дазай неподвижно стоял чуть поодаль, его глаза были устремлены на небо, а изо рта вырывались облачка пара. У Чуи защемило сердце — он знал о плане Дазая, он был его частью, но всё равно таким облегчением было видеть его живым. Живым и свободным.       Рыжеволосый стремительно приблизился к нему и обнял со спины.       — Чуя любит публичность, да? — поддел Дазай, — Поцеловал меня на глазах у всех.       — Я должен был как-то раскусить таблетку с противоядием, — проворчал Чуя, — или ты бы предпочёл, чтобы я тебя ударил?       Дазай промолчал, продолжая глядеть на небо с неопределённым выражением лица.       — Не жалеешь? — спросил рыжеволосый.       — Было бы, о чём жалеть, — усмехнулся исалорец и, помолчав, спросил, — А ты? Ты… уверен, что твоя семья не будет против?       — Отец будет в восторге, когда узнает, что мы провернули, — рассмеялся Чуя, — Мама… может быть суровой, но ей придётся подружиться с тобой, если она захочет получить одно из тех потрясающих платьев, что ты шьёшь. А она захочет.       — Ну, если ты так говоришь, — Дазай улыбнулся и наконец посмотрел на него, — впрочем, у тебя есть ещё год на то, чтобы передумать.       Это было их общим решением. Идея пожениться сразу по приезду была соблазнительна, но они оба понимали, сколько подозрений это могло вызвать. Нужно было время, чтобы Дазай получил своё место в новой стране, чтобы он привык к другим людям, а они привыкли к нему. Нужно было время, чтобы Чуя мог показать всем серьёзность своих намерений. Решено было сделать отсрочку на год.       Хотя Дазай наверняка думал об этом как: «У тебя есть год, если ты вдруг решишь, что я тебе не нужен». Чуя собирался потратить это время с пользой и показать придурку, что он очень и очень нужен.       Он встал на цыпочки и оставил нежный поцелуй на бледной щеке.       — Пойдём, — он кивнул в сторону дороги, где их уже ждали Флаги и Адам, — пора ехать домой.       Это было только начало их истории, но то доверие, то понимание и та забота, что они разделяли, уже связывали их крепче, чем десятилетия отношений. Чуя собирался подарить Дазаю новый дом. Дазай знал, что найдёт свой дом там, где Чуя будет любить его.       Глаза Дазая сияли, когда он переплёл их пальцы.       — Пойдём.