Новые русские драбблы

Ведьмачья кровь у нас в роду от тётки Поли, чтоб ты знала. Фамилия её была Лыкова, это всё, что я помню, сколько лет-то прошло. Я с тринадцатого года, а когда меня к ней в гости отправляли, мне, наверное, было лет шесть или семь. Гражданская война? Никто её тогда так не называл, что ты. Ну, царя не стало, приходили то большевики, то меньшевики, то красные, то белые, то зелёные. В нашу Ремонтную когда красные входили, мы, дети, им частушки про белых пели, они нас за это кашей из котла кормили. А когда белые — то наоборот. Вот и вся для нас гражданская была. Да, про тётку Полю. Она не гадала, не ворожила. Если и гадала кому, я про это не знала, но думаю, что нет, не было такого. Она лечила. Брала такие случаи, за которые фельдшер не брался. Жила она на хуторе, на отшибе от станицы. Когда я у неё гостила, ей как раз мальчишку привезли. Было ему лет тринадцать, наверное, он мне уже взрослым показался тогда, а сейчас я понимаю, что он был ещё ребёнок, как и я. Я его побаивалась. Он ходил с костылём, вернее, он прыгал на одной ноге, на правой, а левая была к заднице притянута. Как? Ну вот так, смотри. Я не знаю, что с ним случилось, сухожилие повредил или мышцы застудил. Нет, родился он нормальным, как тогда про него рассказывали, а вот как его звали, я не помню совсем. Пускай будет Миша. Кстати, я вот сейчас подумала, возможно, у него был полиомиелит в лёгкой форме, но как теперь скажешь. И вот тётка Поля каждое утро после рассвета, как стада на выпас прогонят, бегала на дорогу, собирала кизяки. Навоз. Лошадиный, коровий, верблюжий. Чтобы свежий был, ещё горячий. И ногу ему калечную обкладывала от пальцев и доверху, всю-всю, заматывала потом мешковиной. И потихонечку, по сантиметру каждый день ему ногу эту разгибала. Думаю, ему очень больно было, но он терпел, не жаловался, не плакал. Как пожалуешься, он же казак перед бабами, то есть передо мной и тёткой Полей. Надо терпеть. Потом родители меня с хутора забрали, а через месяц, что ли, опять привезли, я ныла, просилась, мне сильно любопытно было, что там с этим мальчиком. А он у тётки Поли всё так и жил. И наконец однажды он на больную ногу наступать начал. Хромал, правда, поэтому всё ещё с костыликом ходил. И я поняла, что тётка Поля его всё же вылечит. И такая меня гордость взяла, что это моя тётка, понимаешь? Моя! Меня опять забрали, и только позже я услышала, что Миша от тётки Поли на своих ногах ушёл, уже безо всякого костылика. Ещё рассказывали, что отец его перед нею на колени встал и руки ей целовал. Прямо на виду у всех, у всего хутора. Что с ними дальше было, не знаю. И правда, гражданская же шла. Ещё помню случай с девушкой из Ростова, которая вдруг начала сохнуть, истаяла вся, похудела очень сильно. Тогда все говорили, что её сглазили. Ест много, даже больше, чем раньше, но не поправляется ничуть, а всё тает и тает. Она была единственной дочкой богатого купца, тот её каким только врачам не показывал, куда только не возил, даже в Москву. Врачи говорили, что чахотка у неё, но ей и Крым не помог, она там целое лето прожила. Потом купец про тётку Полю узнал, привёз к ней. И та её осмотрела, сказала — оставь её у меня и сам останься, я тебе покажу, в чём тут дело. Она её три дня подряд не кормила. Вообще чтоб крошки во рту не было, давала только воду. Чай сладкий. Отец извёлся весь, на дочку глядя, а она, девчонка эта, так жалобно есть просила, всё говорила, что у неё внутри что-то горит, очень больно. Отец её и сам ничего не ел, чуть не плакал. Но тётка Поля ни в какую не сдавалась. Терпи, говорит, если вылечить её хочешь. Вот три дня прошло, она в печи испекла целиком курицу, с разными травами, с чесноком, дух стоял на весь хутор. Посадила девчонку эту за стол и поставила перед нею блюдо с курицей, а у девчонки глаза как плошки стали, чёрные, огромные, и горло дёргается, будто её сейчас вырвет. Тётка Поля ей говорит: — Ешь! Она рот открыла, а оттуда как полез… я думала, змей! Нет. Глист это был, солитёр. Мне показалось, что он в руку толщиной и такой же длинный. Он лез, и лез, и лез, а я как начала визжать, так остановиться не могла, прямо зашлась, пока тётка Поля мне подзатыльник не отвесила. Думала, умру, на это глядя. А отец побледнел, будто готов был в обморок грянуться. Глист весь вылез на блюдо и ещё шевелился. Страсть Господня, в общем. Я на крыльцо высунулась, думала, стошнит меня. — Воду сырую не пейте никогда, и мясо или рыбу хорошенько жарьте, — говорит купцу тётка Поля. Он ей целый кошель денег дал, но что эти деньги, они же потом враз обесценились. Дочку он увёз обратно в Ростов, она поправилась очень быстро, замуж вышла, красивая ведь была. Это не ведьмовство никакое, говоришь? Верно, на метле тётка Поля не летала и не ворожила, я же сказала. А только она всегда знала, что с человеком не так, и как это поправить. Безо всякого медицинского образования, хотя книг у неё в доме было много. Она же меня и грамоте научила. Сад у неё огромный был. Я сидела в этом саду на груше и книги читала. Груша старая, раскидистая, ветки толстые. Одна книга мне очень нравилась, хотя была без начала и конца, только сверху название главы написано: «Валентина». Про девушку, которая впала в летаргический сон. Через много лет я нашла эту книгу целиком, оказалось, что это «Граф Монте-Кристо». Я тогда думала, что тётка Поля точно узнала бы, что с этой девушкой случилось. А потом началось: коллективизация, раскулачивание, расказачивание, и наша семья из Ремонтной уехала от беды подальше. Сперва в Царицын, а потом на Дальний Восток. А Ремонтная вся сгорела во время войны. И тётки-Полин сад сгорел. И навряд ли она сама выжила, там же такие бои шли. Но я про неё помню. Теперь тебе рассказала — ты помнить будешь.